Венец победителя

Дверь захлопнулась. Барти усмехнулся, не отпуская моё запястье: — А Грюм переживал, что спать мне негде. Он наклонил голову, прищурился. — Вот я и нашёл местечко. Он шагнул ближе — я отступил. Он снова шагнул — я снова отступил. Бессмысленно. Он это знал. И я знал. — Ох, Рози… — он говорил почти ласково, но в голосе было так много собственничества, что у меня по коже прошёл холодок. — Любишь привлекать внимание, да? Я хотел возразить, сказать что это Регулус вытащил меня на стол, что я… но я промолчал. Потому что он шёл ко мне медленно, как хищник, и каждое его слово резало воздух. — Хочешь, чтобы каждый желал тебя трахнуть? — спросил он тихо, опуская голову набок, будто изучая реакцию. — Ты видел, как они смотрели. Он сделал шаг. — Тебя это возбуждает? Я открыл рот — не чтобы ответить, а потому что дышать стало труднее. И тут он рванулся. Молниеносно. Жёстко. Хватанул меня за талию, сжал так, что у меня вырвался хриплый звук. — Попался. Пальцы врезались в кожу, он разворачивает меня, толкает в сторону кровати — я падаю на неё спиной, мягкий матрас глушит удар, а сердце гремит так, что кажется, его слышно на весь дом. И Барти — над мной. Он не даёт мне подняться. Колено возле моего бедра, рука на моём запястье, темнеющий взгляд, от которого дрожь проходит по всему телу. Он хватает край своей рубашки и начинает медленно расстёгивать её. Пуговица за пуговицей. В тишине слышно, как хлопает каждая. Я не могу отвести взгляд. Рубашка раскрывается. Он сбрасывает её с плеч — и я вижу. На его груди, прямо над сердцем — татуировка. Чёткая, свежая, кожа вокруг чуть раздражена. Роза. Роза в тонких линиях. Мой знак. На его теле. У меня перехватило дыхание. — Это я вечером сделал, — сказал он ровно, будто говорил о погоде. — Потому и опоздал. Я не знал, что сказать. Не знал, что чувствовать. Сердце билось в горле, ладони вспотели, внизу живота кольнуло так резко, что я почти выгнулся на кровати. Он расстегнул ремень — металл тихо звякнул, будто выстрел. Потом штаны. Он снял их неторопливо, глядя мне прямо в глаза, будто проверяя, когда я сломаюсь первым. И лёг на меня. Вся его тяжесть, его тело, его тепло — на мне. Запах кожи, свежей татуировки, его дыхание у моего уха. Руки обхватывают мою шею, его пальцы скользят по моему затылку, а губы почти касаются кожи. — Эван, — шепнул он. — Скажи, что ты мой. Я вдохнул. Грудь поднялась, а голос… не вышел. Потому что я понимал: всё, что было до этого — ревность, танец, толпа, мои дрожащие пальцы — привело именно сюда. К нему. К этому моменту. Его татуировка прижата к моей груди. Его тело прижато ко мне. А я — горю. Готов продолжать. Готов сорваться. И не знаю, что страшнее: что он меня ловит — или что я сам бегу к нему. Он провёл ладонью по моей груди, где блёстки уже размазались теплом кожи. — Значит, — сказал Барти тихо, почти шёпотом, — ты вышел на стол. Танцевал. Раздевался. Он наклонился и провёл носом по моей шее. — И всё это… для меня? Я сглотнул. — Я… — но голос сорвался. Он усмехнулся — хищно, самодовольно. — Конечно, для меня. Ты же мой, Рози. Коснулся губами моей ключицы, а пальцы тем временем прошлись по талии, чуть впиваясь, будто отмечая территорию. Он поднял голову, глядя прямо в глаза — зрачки расширены, взгляд густой, тёмный. — Ты видел, как на тебя смотрели? Он провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Они бы сожрали тебя. Каждый. Пауза. Медленная, страшно сладкая. — Но ты танцевал только для меня. Да? Я не ответил — и он склонился ниже, целуя меня резко, так, что у меня перехватило дыхание. Я вцепился в его плечи, чувствуя под пальцами горячую кожу. Барти перехватил мои руки, прижал их над моей головой. — Не прячь глаза, — приказал тихо. — Смотри на меня, когда я говорю. Я поднял взгляд, и он улыбнулся — мягко, почти нежно. — Хороший мальчик. Он опустил губы к моему уху. — Я сделал татуировку сегодня. Для тебя. Его тело прижалось к моему, сильное, уверенное. — Ты же понимаешь? Ты давно врезался мне под кожу. Я просто решил это показать. Его пальцы легли мне на живот, медленно скользнули ниже. — И если ты хочешь играть в игры — танцевать на столе, заставлять меня ревновать… — он усмехнулся, — я с удовольствием покажу тебе, чем такие игры заканчиваются. Он снова накрыл мои губы, ещё глубже, жаднее, будто хотел выпить остатки воздуха из лёгких. — Расставь ножки, Рози, — прошептал он мне в рот. Он стянул с меня брюки окончательно, швырнув куда-то в сторону, будто они мешали ему добраться до самого главного. Я чувствовал его ладони — горячие, уверенные, бесстыдно нежные там, где никто не прикасался. Я хотел что-то сказать, но он положил палец мне на губы. — Тсс… даже не думай. Он убрал палец и поцеловал так медленно, так вдумчиво, будто перебирал каждое моё движение языком, изучал, запоминал. Когда он отстранился, у меня дрожали руки. Барти сел, закинув ногу на кровать, огромный, спокойный, но опасный как хищник перед прыжком. Его тень ложилась на мою кожу, горячую, чувствительную. — Ложись нормально, — сказал он тихо, — и не закрывайся. Я хочу видеть тебя всего. Я послушался. Голова чуть кружилась, сердце билось слишком быстро, а он начал разбирать меня как подарок — медленно, с наслаждением, словно время растянулось специально под него. Он провёл пальцами по моему бедру, от колена вверх, и я вздрогнул. — Вот так, — его голос стал ниже, — хорошо реагируешь. Он ткнулся носом в мою шею, вдохнул, будто пил меня. — Мне нравится. Всё это только для меня. Он поднял голову — глаза почти чёрные. — Ты не представляешь, Рози, — его пальцы легли мне на живот, большим кругом, — как я злился. Пауза. — Ты на столе. Ты блестишь. На тебе смотрят десятки глаз. Он слегка прикусил кожу на моей шее, оставляя след. — И все думают, что могут хотеть тебя так же сильно, как хочу я. Я едва дышал. Он взял меня за бёдра и подтянул ближе к себе, так легко, будто я ничего не весил. — Но они не могут, — сказал он прямо мне в губы. — Потому что ты мой. Он целовал жёстко, жадно, как будто ревность ещё горела в нём и нуждалась в выходе. Потом он опустил ладонь на мой член и я выдохнул резко, почти сорвавшись. Барти усмехнулся. — Вот так… хорошо. Он продолжал, дразня, ведя меня к тому состоянию, где мыслей уже нет. — Скажи мне, — прошептал он у самого уха, — ты хотел, чтобы я забрал тебя? Его пальцы двигались всё увереннее. — Хотел, чтобы я поднялся на этот стол и утащил тебя как вещь? Я запрокинул голову. — Б-барти… Он накрыл мой рот ладонью, наклонился к горлу. — Только честно, Рози. Хотел? Он продолжал доводить меня, не давая спрятаться, не давая соврать, не давая сбежать. Его ладонь всё ещё закрывала мне рот — тёплая, тяжёлая, властная. Я пытался что-то сказать, но выходили только глухие, сдавленные звуки. Барти смотрел сверху вниз, как будто я принадлежал ему уже по факту одного этого взгляда. — Хотел, — сказал он сам за меня, тихо, почти ласково, хотя в глазах бушевало совсем не ласковое. — Конечно хотел. Я видел, как ты смотрел. Он убрал ладонь с моего рта и провёл ею по моей щеке — большим пальцем по нижней губе, которую я только что прикусывал, пытаясь не стонать. — Скажи. Он снова коснулся меня там, где я уже горел, и у меня вырвался звук, почти жалобный. — Да… хотел, — выдохнул я, почти не узнавая свой голос. Барти улыбнулся — медленно, опасно. — Вот и отлично. Он накрыл мою кожу поцелуями — от ключицы вниз, словно владел каждым миллиметром. Я извивался непроизвольно, но он держал меня крепко, коленом прижимая мои бёдра, не давая отодвинуться. — Ты даже не представляешь, сколько раз я думал о том, как буду тебя трахать, — прошептал он, скользя губами по моему животу. — С тех пор, как ты первый раз посмотрел на меня снизу вверх. Ты ведь знаешь, что так делать со мной нельзя? Он поднял голову, взгляд был голодным. — Я же ненормальный, Рози. Я начинаю хотеть. Он схватил меня за колено и раздвинул мои ноги так, как хотел сам, без разрешения, без просьб. Я вдохнул судорожно — его сила, резкость, уверенность подействовали сильнее алкоголя. — Чёрт… — выдохнул я, не зная, куда деть руки. Барти заметил. — Руки сюда, — он взял мои запястья и положил мне над головой. — Держи. Когда я послушался, в его лице что-то изменилось. Стало ещё темнее, ещё горячее. — Так… красиво. Он медленно провёл рукой между моих ног, и я невольно выгнулся, уткнувшись затылком в матрас. — Знаешь, что самое смешное? — продолжал он, играя мной, как хотел. — Я хотел тебя прямо на этом чёртовом столе. При всех. Чтоб видели, кому ты принадлежишь. Я задохнулся. — Барти… Он наклонился к моему уху: — А теперь я сделаю это здесь. Тихо. Закрой глаза. И когда я закрыл — его губы опустились так низко, что я выгнулся, сдавленно всхлипнув от наслаждения, которое обрушилось почти больно, почти слишком. — Вот так, Рози… Его голос был глухим, пропитанным собственным желанием. — Довози меня до безумия. Я хочу услышать всё. Он медленно ввёл в меня пальцы. Сначала это было неожиданно, потом — почти невыносимо приятно. Я тихо застонал, но он только ухмыльнулся. — Вот так, Рози… правильно, не сопротивляйся, — проговорил Барти, и его голос был одновременно мягким и властным. Каждое движение было точным, словно он знал, что доставляет мне удовольствие. Я чувствовал, как внутри всё сжимается и разгорается одновременно. Тело пылало, дыхание сбивалось, слёзы наворачивались на глаза. — Блядь… — выдохнул я, пытаясь хотя бы немного отвести взгляд, но понимал, что это бессмысленно. Когда он убрал их, то пустота мгновенно заставила меня вздрогнуть. Но почти сразу его тело заполнило эту пустоту. Он прижал меня к себе, обхватил крепко, и тепло его кожи, давление рук — всё это охватило меня полностью. — Ну вот, — пробормотал он, — теперь только я. Тебе нравится, да? — Да… — выдохнул я, не сдерживая стонов. — Очень… Барти сжал меня сильнее, и я понял, что сдался окончательно. Моё тело подчинялось ему, разум тонул в этом сладком, болезненном ощущении контроля. — Хороший Рози, — тихо сказал он. — Вот так. Только я. И в этом «только я» было всё: власть, обещание, собственность. Я хотел только одного — подчиняться, растворяться, позволить ему владеть мной полностью. Он входил медленно. Сначала я пытался держаться, но всё равно было больно — слишком много, слишком глубоко. Каждое движение отзывалось в теле острым, болезненным удовольствием, которое трудно было сдержать. Он не спешил, осторожно, но уверенно. Его руки всё ещё гладили меня, словно стараясь отвлечь, смягчить боль, и это немного помогало сосредоточиться. — Шшш… ещё чуть-чуть, потерпи, — тихо прошептал он, дыхание прерывалось, голос дрожал. — Я почти… почти там. Я заметил, что и он сам на грани, его тело напрягалось, губы сжаты, глаза сжаты от концентрации. — Барти… — выдохнул я, пытаясь выговорить, хотя слова рвались и терялись в ощущениях. — Ещё… Он сжал меня крепче, его движения стали чуть мягче, но напряжение между нами только усилилось. — Хороший, Рози… — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты справляешься. Он всё ещё двигался во мне — медленно, глубоко, так что я не мог дышать ровно. Его ладони держали меня крепко, будто я мог выскользнуть в любую секунду. И вдруг, чуть склонившись ко мне, он прошептал прямо в губы, низко, почти хищно: — Ты хочешь… я могу в следующий раз связать тебя? У меня перехватило дыхание. Ноги дрожали, тело горело, и от одной этой фразы всё сжалось внутри ещё сильнее. Он усмехнулся, заметив реакцию, и продолжил, не переставая двигаться: — Или тебе понравится по-другому? — его пальцы скользнули по моей талии, будто отмечая каждое моё дрожание. — Ты можешь сидеть на мне сверху… когда я буду делать за нас домашку. А потом ты спокойно спишешь. Я застонал — тихо, сдавленно. Это было слишком. Слишком интимно, слишком точно он попадал в то место, где у меня проваливалась самооборона. — Как тебе такое, мм? — он провёл носом по моей щеке, по линии скулы, а потом чуть прикусил мою нижнюю губу. — Я позабочусь о тебе. О том, чтобы тебе было хорошо. Всегда. Меня будто током пробило. Чёрт. От того, как он это сказал — уверенно, спокойно, так, будто это было фактом, который я даже не должен обсуждать, — внутри всё рухнуло. — Барти… — выдохнул я, срываясь на полустон. — Что, Рози? — он чуть ускорился, заставив меня выгнуться. — Тебе нравится, когда я думаю за нас обоих? Я зажмурился, дыхание сорвалось, ладони сжались в простыне. — Т… да… — едва выдавил я. Он коротко, довольным, почти нежным тоном выдохнул: — Вот и умничка. Его рука поднялась к моему лицу, большим пальцем он стёр с моей щеки горячую слезу. — В следующий раз попробуем всё, что ты выдержишь, хорошо? Его голос был опасно спокойным. Таким, от которого по коже шёл жар, а внутри — сладкая, устойчивая дрожь. Голова мотнулась назад, глаза сами закатывались, будто тело больше не могло выдержать ни напряжения, ни удовольствия. Всё плыло — звук, свет, даже его движения. Я тонул, отключался, исчезал. И в тот момент, когда провал был уже рядом, когда веки сами закрывались, он поймал меня за подбородок, резко, жёстко, словно возвращая с того света. — Не смей отключаться. Смотри на меня. Голос низкий, злой, собственнический — и такой чёртовски близкий. Его пальцы впились в мою челюсть, заставив поднять голову. Я попытался вдохнуть, но воздух сразу застрял в горле. — Барти… я… я не могу… — Можешь. И будешь. Он толкнулся снова — так глубоко, что меня выгнуло дугой, будто ударило током. Я застонал, почти вскрикнул, но он не дал отвернуться: его ладонь прижала мою щёку, заставляя удерживать взгляд. Я дрожал так, что зубы могли стучать. Всё тело вибрировало от переполненного удовольствия, почти боли — сладкой, расплавляющей, выжигающей изнутри. — Глаза, Эван, — на меня. Он сказал это хрипло, и от его голоса я снова сорвался на стон. Я пытался сосредоточиться, но мир рассыпался. Перед глазами двоилось, сердце будто рвалось наружу, меня шатало в его руках. Но его взгляд держал меня как железные кандалы. Тёмные, полные желания глаза — и я в них отражён весь. Потерянный. Слабый. Открытый. — Я хочу видеть, как ты ломаешься ради меня. Не смей падать в обморок. Он двигался быстрее — но не отпустил моего лица. Большой палец провёл по моей нижней губе, будто проверял, как сильно я дрожу. — Хороший… вот так… держи взгляд… — его голос стал почти шёпотом, но от этого ещё более доминирующим. — Покажи мне, как тебе хорошо. Я хочу это видеть. У меня снова закатились глаза, тело дёрнулось. — Эван. Одно имя — как команда. Я вцепился в простыню, судорожно вдохнул и всё-таки открыл глаза. На него. Только на него. — Вот. Умничка… мой. От этих слов меня пробило так, что я с трудом удержался в реальности, но продолжал смотреть — как он приказал. Потому что этого он хотел, а я… я больше не мог сопротивляться. Он не отпускал моего подбородка. Его пальцы впивались в мою кожу так крепко, что я точно знал — завтра будут следы. Но сейчас это только заводило ещё сильнее. Я был на грани, тело дрожало, дыхание сбилось, глаза снова начинали закрываться — и именно в этот момент он рывком вернул моё лицо наверх. — Смотри на меня, Эван. Пока я тебя беру — смотри. Голос — низкий, хриплый, почти срывающийся. От этого мне становилось только хуже, только сильнее тянуло куда-то в пропасть. Он двигался быстрее, глубже, и каждый толчок ломал меня изнутри. Я уже не понимал, где заканчиваюсь я и начинается он. Тело реагировало само: выгибалось, тянулось к нему, просило больше, даже если я не мог произнести ни слова. — Ты слышишь меня? — он ударил глубже, и я вскрикнул. — Хочу твои глаза. Хочу видеть, как ты кончаешь на мне. Я попытался что-то сказать, но вышел только прерывистый стон. Он наклонился ближе, почти прижав свой лоб к моему, дыхание обжигало кожу. Я смотрел. Потому что он приказывал. Потому что я уже не мог по-другому. Мой взгляд дрожал, расплывался, но я видел его: волосы лезут на глаза, зрачки расширены, щёки румяные, губы приоткрыты — он выглядел так, будто сам еле держится. Он накрыл мою губу большим пальцем, надавил чуть-чуть, заставляя приоткрыть рот сильнее. — Вот так… мой хороший… держись… Тело дернулось, дыхание сорвалось, будто я падаю с высоты. Я не выдержал — почти захрипел от силы накрывающего ощущения. — Барти… я… — Да. Так. На меня — смотри на меня. И я посмотрел. В тот момент, когда накрыло волной — сильной, оглушающей, выбивающей воздух — он поймал мой взгляд. Удержал. Сжал лицо ещё крепче, почти до боли. Я выгнулся под ним, будто меня пробило током, стон сорвался такой громкий, что я бы покраснел, если бы мог. Но всё плыло, всё ломало. Барти в этот момент тоже сорвался — тяжело, резко, глубоко. Он задыхался вместе со мной, прижимаясь, будто боялся отпустить. И всё это время… всё время… его глаза не отпускали мои. Последний толчок — и он накрыл мой рот рукой, чтобы я не закричал на весь этаж. Его тело дрожало, он прижимал меня к матрасу, словно хотел вдавить внутрь, забрать, полностью, до последней капли. Когда он выдохнул, уткнувшись горячим лбом в мою шею, он всё ещё держал моё лицо второй рукой, большим пальцем проводя по дрожащей губе. — Вот теперь… ты мой. И я даже не поспорил. Не смог. Я лежал под ним, будто меня вывернули наизнанку и снова собрали. Тело дрожало. Я даже пальцами пошевелить не мог — только дышал тяжело, рвано, как после бега. Барти медленно отстранился, и я тихо застонал от этой чувствительной пустоты. Он замер на мгновение, будто проверяя мою реакцию, а потом мягко провёл рукой по моим бёдрам, будто успокаивая. — Тише… — он почти шептал. — Ты сегодня выдержал больше, чем я ожидал. «Выдержал?» Я бы возмутился, если бы мог. Но не мог. Мышцы просто не слушались. Я повернул голову, пытаясь вдохнуть. Горло сухое, губы дрожат. — Не уходи… — выдохнул я, сам не осознавая, что сказал. Он замер, а потом медленно, уверенно накрыл ладонью мою руку. — И не собирался, — сказал он так, будто это самое очевидное в мире. Он провёл рукой по моему бедру — медленно — и я дёрнулся, слишком чувствительно. — Не трогай… — Чувствительно, да? — он усмехнулся мягко, но самодовольно. — Значит, я хорошо постарался. Он наклонился и еле-заметно поцеловал меня в щеку. Движение было неожиданно нежным, почти осторожным — но только до момента, пока он не прошептал мне в кожу: — Я не закончил, Эван. У меня перехватило дыхание. — Барти… я… — Ш-ш-ш, — он накрыл моей грудью ладонью, успокаивающе, но с силой. — Не сегодня. Тебе нужен отдых. Я же тебя сломаю, если продолжу. Он произнёс это без тени шутки. Сказал так, будто уже планировал это. Сказал так, что по спине прошёл холодок, и я снова почувствовал, как внутри что-то сжалось сладко-болезненно. Он лёг рядом, обнял меня за талию и притянул ближе, спине стало горячо от его груди. Он положил подбородок мне на плечо, уснул или просто прикрыл глаза, но держал меня так крепко, словно боялся, что я исчезну. Я закрыл глаза. И впервые за всю ночь почувствовал себя… спокойно. Как будто быть вот так, в его руках, было чем-то вроде дома. Утро ударило по мне тупой ноющей болью — внизу живота, в бёдрах, в пояснице. Вспышки вчерашнего вечера всплывали рваными кадрами, как поломанная плёнка: его руки, его голос, его вес, его горячее дыхание у горла… И вместе с этим — резкий укол страха. Неотвратимый, липкий. Я открыл глаза. Комната была тихой, слишком тихой. Холод простыней — пусто рядом. Его нет. Где он? Мысли начали срываться в какой-то панический шторм. А если он… получил своё? И ушёл? А если это всё было игрой — ловко расставленной, выверенной, чтобы уничтожить меня не кулаками, а иначе, тоньше, больнее? Мы же враги. Всегда были. Просто он взял и сменил тактику. Господи. Что я сделал? Как я мог… Холод прошёлся по позвоночнику, будто кто-то встал за спиной. Сердце стучало гулко, тяжело. Пальцы дрожали. Мне хотелось вырваться из этого оцепенения, вскочить, сбежать — но тело болело, дергало, не слушалось. Я уже почти всерьёз подумал, что сейчас сорвусь и заплачу, когда— Дверь отворилась. Барти вошёл так спокойно, будто всегда здесь жил. Без рубашки, в моих зелёных пижамных штанах — которые на нём почему-то выглядели так, словно это он их выбирал. В руках поднос. Какао, кусок пирога, таблетки. Домашний, почти смешной контраст с тем, как он вчера меня… — Ты уже проснулся? Как себя чувствуешь? — спросил он. Голос мягкий, обычный, как будто я не разорван страхами изнутри. У меня ком в горле поднялся. Я не знал, что ответить. Мне хотелось расплакаться — от того, что сам себя довёл до истерики, и от того, что он вообще здесь. Что он вернулся. Что не бросил. Он поставил поднос на тумбочку. — Я принёс тебе какао… — спокойно сказал он. И только тогда я заметил. Кровь. У него на руке. Замазанная, подсохшая, чужая. — Что это? — голос у меня сорвался. Он улыбнулся коротко, как будто это вообще не проблема. — Просто показал кое-кому, где его место. Чтобы он даже не мечтал о моём парне. Кровь. Показал место. Парне. Ага. Грюм. Конечно Грюм — который вчера смотрел на меня с таким выражением, что даже я понял. — С каких пор я твой парень? — спросил я, потому что мозг отказывался принять всё вот так, без подготовки. — Из вчерашнего дня, — сказал он так буднично, будто объявлял расписание уроков. — Я тебя не отпущу, Рози. А теперь держи какао и ешь. Он подал чашку. Тепло обожгло ладони. И что самое страшное — или самое правильное, я уже не знаю — я вдруг понял, что доволен. Что часть меня выдохнула. Что мне нравится это «не отпущу». Что я ему верю. И что меня это пугает меньше, чем должно.