Венец победителя

Если вечеринку устраивают в поместье Блэк, то стоит ждать чего-то грандиозного. Это звучало как угроза и обещание одновременно. Регулус собрал всех в холле перед лестницей — человек пятнадцать, друзей Сириуса и его собственных. Он стоял на верхней ступеньке, безупречный, как всегда, и голос у него был спокоен, будто он собирался не пускать толпу молодёжи по всему дому, а объявить правила на дипломатическом приёме. — И чтобы без ссор, — строго сказал он, глядя каждому в глаза. — В этом доме нет факультетов. Можете искать себе комнаты, третий этаж свободен. Кто-то хмыкнул, кто-то фыркнул. Но в целом все подчинились и начали подниматься наверх. Я поднялся одним из первых — хотелось поскорее остаться одному. Или, ладно, не совсем одиному. Просто без чужих глаз. Я занял ближайшую комнату — просторную, с большим окном и старинной мебелью. Вещи бросил на кровать. Красиво. Богато. Всё в этом холодном, но величественном стиле древнего рода. У Блэков даже воздух казался дорогим. Конечно, надолго меня никто не оставил. — Розье, — раздалось от двери, — а не слишком ли большая кровать для одного человека? Или ждёшь ночью кого-то? Грюм. С его мерзкой ухмылочкой, будто он сейчас скажет что-то ещё грязнее. Я даже не повернул головы. Игнор — лучшая реакция на таких. Он не отстал: — Я мог бы составить компанию, если тебе будет холодно ночью. Что за пиздец вообще происходит? — Не мечтай, Грюм, — процедил я. — И иди к своим друзьям, не торчи здесь. Он зашёл глубже в комнату. Медленно. С намёком, который бесил даже больше, чем его слова. — Чего ты такой холодный? — спросил он вполголоса. — Про тебя такие слухи ходят… вот мне и интересно… Я поднял на него глаза. Всё раздражение, накопленное за вечер, вспыхнуло разом. — Я сказал, сьебись отсюда, — прошипел я. И тут дверь открылась. Регулус. Строгий взгляд, ровная спина, руки в карманах — но я точно видел, что он всё понял с порога. — Что происходит? — спросил он ледяным тоном. — Я же сказал: сегодня без ссор. Грюм поднял руки, театрально отступив назад, и расхохотался, как будто это была всего лишь дружеская шутка. — Да ладно, Рег, — сказал он, ухмыляясь. — Я же шучу. Просто предложил Розье помощь. Я закатил глаза. — Себе помоги, — бросил я. Регулус покачал головой — устало, но взгляд всё же задержался на мне чуть дольше, чем на Грюме. Может, проверял, всё ли ок. Грюм же сделал вид, что его это не задело, но плечи у него всё-таки дёрнулись. А мне хотелось только одного — чтобы дверь за ним закрылась, и чтобы третий этаж хоть сегодня дал мне тишину. Меня это бесило. Всё. Грюм с его мерзкой ухмылкой, слухи, эти взгляды, которые словно облизывали меня с ног до головы. И больше всего — бесило то, что его до сих пор не было. Барти. А если он и не придёт? Если не появится среди всей этой толпы, среди смеха, разговоров и звонких тостов? Смысл тогда терять время здесь, в этой красивой, но чужой комнате, среди чужих лиц? До вечеринки оставалось ещё несколько часов. Я лёг на кровать, обхватив руками подушку. Смотрел в потолок. Смотрел и думал. Что со мной не так? Почему я так реагирую на Барти? Почему каждое воспоминание о нём, каждый его взгляд, каждое прикосновение вызывают во мне одновременно страх и желание? Почему мне хочется, чтобы он меня заставил подчиниться? Если бы это был тот же Грюм, я бы уже проклял его, отшвырнул, дал бы отпор. Но с Барти всё иначе. С ним не так просто. С ним… страшно. И одновременно хочется. Хочется, чтобы он не отпускал, чтобы продолжал. Я представлял себе: он приходит сюда ночью. Закрывает дверь, крепко зажимает мне рот рукой, или лицом в подушку, прижимает, чтобы я не мог вырваться. Я бы что-то ему сказал — хоть для приличия, хоть одно слово протянул — но на самом деле я хочу, чтобы он продолжал. Чтобы он спустил с меня пижамные штаны, схватил за волосы и… Блять, блять, блять… Сердце бешено колотилось, дыхание учащалось. Внизу живота тянуло, будто каждое прикосновение его пальцев оставило огонь внутри. Я хочу его. Хочу до безумия. Так, что голова кружится, а тело трепещет от напряжения. И мысль о том, что он придёт, что он появится здесь, заставляет кровь застывать и одновременно пульсировать. Желание и страх смешались в один громкий крик внутри меня, но я не могу его высказать. Никому. Никогда. Только себе. И чем дольше я лежал, тем сильнее это желание росло. Как будто сам воздух в комнате был пропитан его присутствием, которого ещё даже не было. Я стиснул подушку зубами, чувствуя, как пальцы сжимают ткань до боли. Да, я хочу его. Бешено, дико. И, черт возьми, мне страшно, что он придет и увидит, насколько я слаб перед ним. Я вышел из комнаты сразу после того, как привёл себя в порядок. Принял душ, смыл с себя остатки напряжения и сна. Рубашка аккуратно застёгнута, штаны на месте. Вечеринка вот-вот должна была начаться, и я выглядел… хорошо. Очень хорошо. Но мысль не отпускала: а если он не придёт? Музыка грохотала на весь дом, казалось, стены дрожали в такт басу. По дому разносился запах алкоголя, где-то что-то дымилось, клубилось лёгкими облаками. Я плюхнулся на диван, тяжело, словно весь день прошёл в пути. — Чего грустный? — раздался голос рядом. Нотт. Он как всегда появился именно в тот момент, когда было неудобно, но это… облегчало. Я просто пожал плечами, не желая объяснять свои мысли. Он взмахнул рукой, и лёгкая магическая волна прошлась по мне. Я моргнул и заметил, как на руках, на шее, на щеках заблестели крошечные мерцающие частицы. Блестки. Мелкие, как звёздная пыль. — Это чтобы ты не выглядел как на похоронах, — сказал он спокойно, почти с издёвкой в голосе. Я невольно оглядел своё отражение в зеркале. На лице, на теле всё мерцало мягким золотистым светом. Красиво. Так красиво, что на секунду я даже улыбнулся. Я поднялся с дивана, чувствуя лёгкость в шаге, и пошёл за пивом. Для себя и для Нотта, раз уж он позаботился о моём внешнем виде. Казалось, будто этот блеск магии добавил не только красоты, но и немного уверенности. Но мысль о том, придёт ли Барти, продолжала жечь изнутри. Я вернулся к дивану, держа в руках два стакана пива. Один протянул Нотту, он взял, кивнув. Второй остался в руке. — А мне? — услышал я из-за спины. Грюм. — Подойди и принеси себе сам, я не официант, — ответил я сухо, едва сдерживая раздражение. Он усмехнулся, но не отступил: — Та ладно, Эван, нам ведь сказали забыть о вражде, а ты такой злой… Я тихо вздохнул, чувствуя, как раздражение только растёт. Грюм был вездесущ, везде хотел оказаться, везде проверял мои границы. Его самодовольная улыбка действовала мне на нервы. — Мы ведь можем забыть всю вражду и подружиться, — продолжал он, не отводя взгляда. Глаза его шарили по мне, словно пытаясь разглядеть что-то, что я не хотел показывать. Я ощутил, как напряглись плечи. Внутри всё сжалось — не от страха, а от раздражения и внутреннего протеста. Ещё одно его “дружелюбное” приближение, ещё один взгляд, и я мог бы сорваться. Но я оставался спокоен снаружи, сжал стакан крепче, просто слушал. Я пытался отвлечься от Грюма, но взгляд постоянно сам возвращался к двери, через которую должны были появляться новые гости. И вот я заметил его. Барти стоял у лестницы, словно никого не замечая. Но в этот момент я понял, что он замечает всех — и меня в том числе. Сердце сжалось. Оно стучало так, будто хотело вырваться наружу. Он стремительно пробрался сквозь шум гостей и светящиеся гирлянды. Пока Грюм продолжал что-то трескучее рассказывать, будто не слышал никого вокруг — лишь меня. Выглядел Барти невероятно. Черные рубашка и штаны облегали тело, каждая складка ткани подчеркивала его движения. Волосы на голове были растрепаны, но именно это придавало ему дерзкую привлекательность. На руках блестели серебряные кольца, переливаясь в свете люстр. Но что невозможно было не заметить — это его глаза. Темные, собственнические, с едва заметной угрозой в взгляде. Он подошёл почти вплотную, и в комнате как будто резко похолодело, хотя воздух был раскален музыкой и светом. Барти посмотрел на Грюма с лёгкой насмешкой, голос его был ровным, но каждый звук имел вес: — Грюм, опять утомляешь Рози своей болтовнёй? Грюм на мгновение замер, будто не ожидал такой прямоты. Его губы дернулись раздражённой усмешкой: — А тебя Крауч никто уже не ждёт. Наверху все спальни заняты, насколько я знаю. Барти тихо рассмеялся, но в этом смехе не было радости — только хищная уверенность: — Ничего страшного, мне много места не нужно. Он шагнул ближе ко мне, и я почувствовал, как внутри всё сжимается от предвкушения. Каждое его движение было точным и намеренным, будто он расставлял фигуры на шахматной доске, а я был его пешкой, но не мог отвести глаз. Грюм покраснел от раздражения, а я с трудом сдерживал дыхание. Он был здесь, в этом доме, среди людей, но будто принадлежал только мне. Я почувствовал, как ноги сами тянутся навстречу, но разум шептал, что нельзя. Всё равно я понимал — я пойман. — Прекрасно выглядишь, Рози. Барти провёл рукой по моей щеке, лёгким, почти ленивым движением, и я замер на месте. Словно время на секунду остановилось. Но минуту спустя Регулус уже говорил за всем вниманием: — Все собрались! И я объявляю вечеринку открытой! Веселитесь, ребята! Музыка взорвалась громче, бас пробивался прямо в грудь, оглушая и возбуждая одновременно. Барти плюхнулся рядом со мной, схватил мою бутылку пива и начал пить, будто это было самое естественное дело в мире. — Где ты был? — спросил я, не отрывая взгляда. — Скучал? — парировал он, не поднимая глаз. — Просто интересно, — сказал я, стараясь звучать спокойно, хотя сердце стучало быстрее. Он наклонился ближе, и его губы коснулись моего уха: — Покажу после вечеринки. Я почувствовал, как что-то внутри сжалось, и одновременно жар прошёл по всему телу. Его взгляд был на меня, собственнический и тихо угрожающий, а слова — обещание, от которого невозможно было отвести глаза. Музыка становилась всё громче, народ постепенно сбивался в круг. Кто-то уже отключил последние лампы, оставив только свет гирлянд и мерцающих свечей на каминной полке. Они бросали на стены красивые золотистые блики — мягкие, почти тёплые. Но внутри у меня было наоборот: холодно и жарко одновременно. Регулус вытянулся в центр холла, поднял бокал, дождался тишины — насколько вообще могла быть тишина на вечеринке Блэков — и сказал: — Ладно, раз вы все уже набрались смелости… давайте как обычно. Все в круг. Толпа оживилась. Кто-то закричал, кто-то присвистнул, кто-то хлопнул в ладоши. Это было их любимое: стоять в центре холла, образовав что-то вроде хоровода, пить по кругу, чтобы никто не мог отказаться. Я стал рядом с какой то девчонкой с четвёртого курса. Барти встал справа от меня. Слишком близко. Так, что плечи почти касались друг друга. Чёрт. От этого одного прикосновения внутри что-то дернулось, и я чуть крепче сжал стакан. Я не должен так реагировать. Не должен позволять ему так влиять на меня. Но стоило ему просто оказаться рядом — и всё, голова плыла. — Сейчас будете пить, не отвлекайтесь! — крикнул кто-то в центре. Круг замкнулся. Музыка стихла на секунду, а затем вспыхнула снова — быстрее, смелее. Кто-то ударил ложкой по бутылке, и по кругу пошла первая рюмка. Одна. На всех. Это тоже было «традицией Блэков». Эдакое сближение — насильственное и неизбежное. Она приближалась ко мне. Смех, выкрики, свист стоял такой, что казалось — стены вибрируют. Барти слегка толкнул меня плечом. Его голос был низким, тихим, но пробивал через весь шум: — Не отворачивайся. Я вскинул на него глаза. Он смотрел так, будто видел меня насквозь. Будто не было ни пятнадцати человек вокруг, ни Регулуса, ни музыки — только я и он. Рюмка дошла до меня. Все начали орать: — Пей, Розье! Пей! Давай! Я отпил. Обжигающее. Сильное. Голова разогрелась, горло жгло, но это сбило напряжение — лишь на секунду. Барти взял её после меня. И, не отрывая от меня взгляда, сделал глоток из того же места, где касались мои губы. Меня передёрнуло. Я почувствовал это в животе. Внизу живота. Он сделал это специально. Он знал, какая реакция у меня будет. Он хотел её. — Тебе идёт золото, — тихо сказал он, возвращая дальше по кругу. — Ты светишься. Слишком красиво. — Это всё Нотт, — сказал я, не глядя на него. — Нет, — ответил Барти, наклоняясь ближе, — это ты. Круг начал двигаться. Все пили, смеялись, кто-то уже падал на соседей. Музыка становилась более ритмичной — и постепенно песни сменились быстрым танцевальным битом. Кто-то резко распахнул двери в сторону гостиной, и все потянулись вперёд, будто одним движением. Круг распался, и волна людей устремилась в центр комнаты — туда, где уже врубили яркие магические огни. Танцы. Смех, свет, алкоголь — всё смешалось в один вихрь. Люди прыгали, качались, кто-то уже забрался на стол, кто-то снял рубашку, потому что «жарко». Нотт схватил меня за руку: — Пойдём! — и втянул в толпу. Я не сопротивлялся. Хотя танцевать было последнее, чего я хотел. Но легче было танцевать, чем стоять неподвижно рядом с Барти — потому что там я бы просто расплавился. Музыка ударила по рёбрам. Басы вибрировали в груди. Толпа двигалась, как единое тело, и я двигался вместе с неё. Руки, плечи, тепло других тел — всё смешивалось в какое-то странное состояние, где реальность теряла форму. Я чувствовал себя легче. Свободнее. На секунду я даже забыл о том, что ждал Барти. Но потом я почувствовал. Чужое тело за спиной. Руки на талии. Пальцы, чуть грубее, чем у остальных. Тепло дыхания у уха. — Нашёл тебя, — прошептал он. Я замер ровно на секунду, но музыка толкнула меня обратно в движение. Барти держал меня в ритме — но удерживал контролирующе, так, как будто я принадлежал только ему. Он не касался меня слишком неприлично. Не делал ничего, что кто-то мог бы заметить и посмеяться. Он просто стоял так близко, что любое движение моего тела касалось его. Он вел меня в танце, хотя я и не знал, что мы танцуем. Просто двигался. И он двигался вместе со мной — точно, уверенно, будто давно изучил каждое моё движение. — Ты скучал? — спросил он шёпотом. Я прикусил губу. — Нет. Его пальцы сильнее сжали мою талию. — Врёшь, Розье. Я не мог ответить. Голос застрял в горле. Музыка грохотала. Толпа ревела. В комнате было жарко, как в аду. Но самое жаркое — было там, где он прикасался ко мне. — Знаешь, — сказал Барти, опуская ладонь чуть ниже, — ты можешь притворяться, сколько хочешь. Но тело у тебя честное. Оно всё рассказывает за тебя. Он провёл пальцами чуть ниже линии ремня — ровно настолько, чтобы обещать, но не переходить границу. Я едва удержался от стона. Было только его тело, прижимающееся к моему, его дыхание, его пальцы, и ритм, который становился всё быстрее. Он наклонился к шее. — После танцев, — сказал он, — пойдёшь со мной. Я не ответил. Но он и так знал. Что да. Он всегда знал. Регулус появился передо мной, словно из тумана — уверенный, грациозный, со своей вечной холодной усмешкой. Он схватил меня за руку, даже не спросив, и потянул сквозь толпу. — Пойдём, Розье. Ты ведь помнишь как проиграл мне желание? Покажи им класс, — сказал он, и это звучало слишком уверенно, будто он знал, что я не откажусь. Я и не отказался. Он подтянул меня прямо на стол — длинный, крепкий, заставленный пустыми бокалами и свечами. Под моими ботинками он заскрипел, музыка ударила в грудь, свет перемигивал. Все головы повернулись ко мне. К моему удивлению — это казалось… правильным. Голова была чуть хмельная от пары глотков пива и огневиски. Свет бил в глаза, музыка вела, а люди вокруг — ждали. Ждали зрелища. И я — дал им его. Регулус щёлкнул пальцами в ритм — и я начал двигаться. Сначала медленно, по инерции, будто ещё думая, что я вообще делаю. Но потом… потом понесло. Музыка входила под кожу, блёстки на теле сверкали в свете люстр, и каждое движение становилось легче, смелее, дерзче. Толпа зашумела, кто-то закричал, свистнул. И тогда я понял — мне нравится, что смотрят. Может, я хотел, чтобы он смотрел. Он. Барти. Я поймал его взгляд почти сразу — стоял у дивана, руки в карманах, лицо спокойное, слишком спокойное. Но глаза… глаза сверкали. То ли злостью, то ли… чем-то, что сводило меня с ума сильнее музыки. — Давай, Эван! — кто-то крикнул. — Сними рубашку! — другой. И я чувствовал, как внутри всё сжимается — от адреналина, от желания, от того, что кто-то там, внизу, ревнует или вот-вот взорвётся. Я взялся за пуговицы. Медленно. В зале раздался одобрительный рёв. Рубашка распахнулась — под ней блёстки сияли, как будто я сам светился. Пальцы сдвигали ткань с плеч, она соскользнула вниз и упала на стол. Я стоял в одних штанах, блестящий, разогретый, живой. Толпа сошла с ума. А Барти… Барти не двигался. Только смотрел. Тяжело. Опасно. Мне захотелось танцевать только для него. Чтобы он видел. Чтобы его перекосило от ревности. Чтобы ему хотелось подойти и сорвать меня со стола. Я провёл рукой по животу, по рёбрам, медленно выгнулся — и кто-то заорал: — Розье, продолжай! Ты горячий! Я усмехнулся, и это была ошибка — потому что в этот момент Барти двинулся. Он не пробирался — он шёл, как будто весь дом принадлежал ему. Толпа сама расступалась. Он остановился прямо у стола, поднял голову. И посмотрел на меня снизу вверх. У меня перехватило дыхание. Он выглядел так, будто готов сжечь дом и половину гостей, лишь бы я спустился к нему. Несколько секунд — тишина между нами. Только музыка и чужие крики. И вдруг он протянул руку. Резко. Холодно. Схватил меня за запястье. Я даже не успел вдохнуть — он дёрнул меня вниз так уверенно, будто я ничего не весил. Потерял равновесие и упал прямо ему на плечо. Он подхватил, прижал к себе, развернулся. И просто пошёл. Позади раздался рёв: — Эй, Крауч! Шоу остановил! — Верни его назад! — Барти, не ломай вечеринку, блять! Кто-то свистел, кто-то ржал, кто-то хлопал. Но он даже не повернул головы. — Эй! — выдохнул я, пытаясь вырваться — больше для вида, чем всерьёз. — Барти! Что ты делаешь? Он остановился только на секунду, чтобы хлопнуть меня по заднице — сильно, звонко. — Хватит привлекать чужие взгляды. И продолжил идти, не давая мне ни малейшего выбора. Мы поднимались на третий этаж под шум, свист и смех снизу, а его рука держала меня крепко, как собственность, которую он только что решил не показывать никому. У меня сердце билось в горле. И единственная мысль, что была в голове: Чёрт. Да. Я этого хотел. — Где твоя? — его голос был низким, всё ещё хриплым после танцев, после злости, после ревности, которую он даже не пытался скрыть. — Третья, — выдохнул я, едва удерживая дыхание ровным. Он тянул меня по коридору, будто волок собственность, а не человека. Открыл дверь моей комнаты, занёс меня внутрь — легко, одной силой рук — и поставил на пол, как будто я был чем-то, что он только что забрал с витрины и принёс домой.