Russian Romance

Если день в декабрьском Петербурге был серым, то ночь — угольно-черной, бархатной, усыпанной редкими иглами звезд, которые казались замерзшими осколками льда. Но эта бархатная тьма была обманчива. В портовых районах, лабиринте узких, кривых улочек, что змеились между пакгаузами и доходными домами, ночь жила своей собственной, лихорадочной и грубой жизнью. Воздух здесь был тяжелым. Он пах морозом, влажной шерстью, дешевым табаком-махоркой и той особой смесью угля, рыбы и гнили, которая была вечным ароматом порта. Именно в эту ночь, когда пронизывающий ветер с Финского залива завывал в снастях замерзших кораблей, дверь кабака с незатейливым названием «Якорь» с грохотом распахнулась. На мощеную, покрытую ледяной коркой улицу вырвался столб густого, пахучего тепла, смешанного с ослепительным, тошнотворно-желтым светом керосиновых ламп. А вслед за ним, как пробка из бутылки шампанского, на мороз вылетела шумная, хохочущая ватага моряков. Впереди всех, словно ледокол, прокладывающий путь сквозь толщу льда, шла Ярослава Волкова. На фоне угрюмых, обветренных лиц матросов она казалась существом из другого, более яркого мира. Мороз расписал ее щеки дерзким румянцем, тяжелый морской бушлат был распахнут настежь, открывая простую мужскую рубаху, а светлые, почти платиновые волосы, выбившиеся из небрежной косы, вились на ветру, словно непокорные флаги. Она была пьяна, но ее пьянство было легким, звенящим, полным энергии, а не мутной тяжести. В ее голубых глазах горел азартный, лихорадочный огонь. — …И я ему говорю, — кричала она, перекрывая вой ветра и пьяный гомон, ее голос был звонким, как колокольчик на морозе, но с легкой хрипотцой от криков и курева, — говорю, «Ты, Игнатьич, на руки-то мои не смотри! Они, может, и тонкие, а карты чувствуют лучше, чем твои грабли!» Так он и остался с носом! Пейте, братцы, за мой выигрыш! — За Ярь-Ярославну! За нашего боевого помощника! — басом проревел Митрич, матрос ростом с небольшого медведя, и опрокинул в горло остатки водки из прихваченной с собой бутылки. Рядом с ней, как верная тень, шел Степан. Он тоже был пьян, но его хмель был иного рода — тихий, мрачный, сосредоточенный. Он не орал песни, а лишь изредка криво усмехался шуткам Ярославы. Его лицо, красивое и угрюмое, было обращено внутрь себя, и лишь глаза, полные непонятной тоски, неотрывно следили за каждым ее движением, готовые в любой момент подхватить, если она оступится на скользкой брусчатке. Они шли, шатаясь, обнимая друг друга за плечи, представляя собой единое, шумное, дышащее перегаром существо. Они орали обрывки какой-то скабрезной матросской песни о вдове капитана и юном юнге, и их голоса эхом отражались от глухих стен складов. — Проигрался в пух и прах! — сокрушался Митрич. — Эта бестия Марфушка меня вокруг пальца обвела, карту подменила! — У тебя в голове опилки, а не мозги, Митрич, — отрезала Ярослава, ловко увернувшись от сугроба. — Марфушка твоя, может, и бестия, да только в картах она дуб дубом. Проиграл ты мне. Честно. Потому что ты играешь на удачу, а я — с тонким расчетом. Она подмигнула ему, и в этом жесте было столько дерзкого, победительного шарма, что огромный матрос лишь растерянно крякнул и почесал в затылке. У одного из перекрестков, из темного подъезда, им навстречу шагнула сгорбленная старуха в рваном платке, протягивая костлявую руку. — Подайте, касатики, на хлебушек… Матросы отмахнулись от нее, как от назойливой мухи, но Ярослава вдруг остановилась. Она с серьезным видом посмотрела на старуху, затем сунула руку в карман и извлекла оттуда целый серебряный рубль — огромные по тем временам деньги, часть ее выигрыша. — На, бабуля, — сказала она с неожиданной мягкостью. — Купи себе не только хлеба, но и водки. Согреешься. Старуха недоверчиво уставилась на монету, затем на Ярославу, и ее лицо сморщилось в беззубой, счастливой улыбке. Она начала быстро-быстро креститься и что-то бормотать. — Ох, барин… то есть, барышня… Дай тебе Бог… Степан мягко потянул Ярославу за рукав. — Ярь, пойдем. Нечего тут стоять. — Чего это? — вскинулась она. — Доброе дело сделала — имею право и похвалу выслушать! Но они все же пошли дальше, оставив старуху бормотать им вслед благословения. — Транжиришь деньги, Волкова, — проворчал Степан, когда они отошли на порядочное расстояние. — Деньги — пыль, Степа, — весело ответила Ярослава, снова переходя на крик, чтобы ее услышали впереди идущие. — Сегодня есть, завтра нет! Главное — кураж! А ну, братцы, кто споет про то, как мы турецкий флот… Они снова заголосили, но их компания уже начинала редеть. Один матрос свернул в темный переулок к своей зазнобе, другой просто отвалился в сугроб и захрапел. Когда они вышли на широкую, продуваемую всеми ветрами набережную, их осталось всего трое: Ярослава, Степан и Митрич. Перед ними открылось зрелище величественное и жуткое. Весь порт, насколько хватало глаз, был кладбищем застывших кораблей. Их мачты, покрытые инеем, торчали из ледяного поля, как кресты на могилах. В тусклом свете редких фонарей лед казался неровной, серой кожей какого-то гигантского чудовища. Ветер здесь был особенно злым. Он забирался под одежду, хлестал по лицу колючей снежной крошкой. — Бррр, собачий холод, — пробасил Митрич, поежившись. — Ну, я до другой посудины, там друже ждет. Вам, командиры, в ту сторону? Он махнул огромной ручищей в сторону небольшого торгового судна и, тяжело переваливаясь, скрылся в темноте. Они остались вдвоем. На фоне застывших парусников и барж их корабль, «Ермак», выглядел как спящий зверь. Огромный, темный, его мощные, созданные для сокрушения льда бока казались сейчас беспомощными в тисках стихии. — Наш красавец, — с пьяной нежностью прошептала Ярослава, глядя на ледокол. — Спит. Ждет своего часа. Она покачнулась, поскользнувшись на льду. Степан тут же крепко подхватил ее под локоть. Его рука была твердой, как камень. Мгновение они стояли так, очень близко. Ярослава чувствовала запах табака и чего-то еще, очень знакомого, родного, исходившего от его пальто. Она подняла на него глаза. В тусклом свете фонаря его лицо казалось высеченным из камня, а во взгляде была такая густая, тяжелая печаль, что у нее на секунду замерло сердце. Пьяный угар начал отступать, оставляя после себя холод и неприятную ясность в голове. Она поняла, что сейчас что-то произойдет. Внезапная тишина обрушилась на них, оглушительная после пьяного гомона. Ветер стих, словно затаив дыхание, и единственными звуками остались глухой, едва слышный треск льда под давлением течений и шуршание снега, который поземкой метался по набережной. Фонарь над их головами, раскачиваясь, бросал на утоптанный снег длинные, дерганые тени. Они стояли на скрипучих деревянных мостках, ведущих к трапу «Ермака». Степан все еще держал Ярославу за локоть, и его хватка была уже не просто поддерживающей, а удерживающей. — Пусти, Степа, — сказала Ярослава, стараясь, чтобы ее голос звучал так же легко и беззаботно, как пять минут назад. — Не упаду. Морская закалка, знаешь ли. Он разжал пальцы, но не отошел. Вместо этого он полез в карман за папиросой. Чиркнула спичка, и короткая вспышка озарила его лицо снизу, сделав его скулы еще острее, а тени под глазами — глубже. Огонек папиросы заалел во тьме. — Замерзла? — спросил он, и его голос, низкий и хриплый, уже не имел ничего общего с пьяной болтовней. Он стал глубже, серьезнее. — Есть немного, — неохотно призналась Ярослава, плотнее запахивая бушлат. — Пойду к себе. Горячего чаю выпью, и на боковую. Она сделала шаг к трапу, но он не двинулся с места, преграждая ей дорогу. Он не смотрел на нее. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, на темную полосу воды на горизонте, не тронутую льдом. — Опять убегаешь, — произнес он тихо, но каждое слово было тяжелым, как камень. Ярослава замерла. Это был уже не дружеский треп. Это было обвинение. — С чего ты взял? — она попыталась усмехнуться. — Я просто спать хочу, Степан. Ночь на дворе, если ты не заметил. — Ты всегда убегаешь, Ярь, — продолжил он, игнорируя ее реплику. Он выпустил струю дыма, которая тут же растаяла в морозном воздухе. — От серьезных разговоров. От тишины. От самой себя. Забиваешь все это шумом, пьянкой, картами. Будто боишься остаться наедине с тем, что у тебя внутри. Это было уже слишком похоже на правду. Холод, который пробирал ее до костей, теперь исходил не только от ветра. Он поднимался изнутри. Защитная броня из шуток и бравады начала давать трещины. — Ты пьян, Степан, — отрезала она резче, чем хотела. — И несешь чушь. Я живу так, как мне нравится. Беру от жизни все. Не то что некоторые, которые сидят по углам и вздыхают на луну. Он медленно повернул голову и посмотрел ей прямо в глаза. От этого взгляда — долгого, тяжелого, полного чего-то такого, чему она боялась дать название, — ей захотелось съежиться, стать маленькой и незаметной. Все ее показное всемогущество, вся ее власть над мужчинами, весь ее «гусарский шик» рассыпались в прах под этим взглядом. Перед ним она была как на ладони. — Может, и пьян, — согласился он. — От водки слова честнее становятся. Мне невмоготу смотреть, как ты рвешь себя на куски. Прожигаешь ночи в кабаках с отребьем, проигрываешь талант свой за карточным столом, меняешь… — он запнулся, — меняешь людей, как перчатки. Будто ищешь что-то. Снова и снова. И не находишь. Он сделал паузу, собираясь с духом. Папироса в его руке догорела до самых пальцев, но он, казалось, не чувствовал боли. Он просто бросил ее на снег, где она зашипела и погасла. — А что, если то, что ты ищешь… оно не там? Не в порту, не на дне бутылки. Что, если оно… — он замолчал, и тишина стала такой густой, что в ней можно было утонуть. Он сделал шаг к ней. — Может, то, что ты ищешь, оно… рядом? Его голос дрогнул на последнем слове. Вот оно. Пропасть, к которой они шли все эти годы их странной, невысказанной дружбы. Пропасть, в которую он сейчас предлагал ей заглянуть. Сердце Ярославы заколотилось тяжело и гулко. Она видела в его глазах все: его муку, его надежду, его преданность, похожую на болезнь. Она знала, что еще одно слово — и он скажет все. И после этого уже ничего не будет по-прежнему. Их простая, понятная дружба, ее единственная тихая гавань в этом мире, будет разрушена. А она не могла себе этого позволить. В этот момент инстинкт самосохранения сработал, как щелчок выключателя. Отчаяние, страх, секундная уязвимость — все исчезло. Словно поднялся невидимый занавес, и на сцену вышла та самая Ярослава Волкова, которую все знали и любили: веселая, дерзкая, непробиваемая. Она звонко рассмеялась. Смех получился чуть громче, чуть истеричнее, чем нужно, но это было неважно. Он разрушил напряженную тишину, как брошенный в стекло камень. Степан вздрогнул. — Ох, Степа, друг ты мой сердечный! — воскликнула она, игриво щелкнув его по носу. Ее голос снова стал легким и насмешливым. — Вот же угораздило тебя! В философы записался? Да еще и на пьяную голову! Это, брат, гиблое дело. Серьезные разговоры под мухой — верный путь к утреннему позору. Еще чего доброго, признаемся друг другу в вечной любви до гроба, а утром стыдно будет в глаза глядеть. Она говорила быстро, весело, не давая ему вставить ни слова. Каждая фраза была отточенным ударом, загоняющим его откровенность обратно вглубь. — Ты прости, дорогой мой, — она картинно зевнула, прикрыв рот рукой, — но я слишком пьяна для твоих экзистенциальных глубин. Кажется, палуба начинает уходить у меня из-под ног, а в глазах двоится. Да что там, троится! Пойду-ка я спать, пока не свалилась за борт. У меня завтра с утра вахта, капитан с меня шкуру спустит, если я ему с перегаром на глаза покажусь. Она уже не смотрела на него. Ее взгляд был направлен на спасительный трап корабля. — А ты докуривай тут свои думы, философ, и тоже марш на боковую, — закончила она свой монолог. — Завтра дел по горло. Надо с грузовыми ведомостями разобраться. И, не дожидаясь ответа, она с нарочитой бравадой, но на самом деле спасаясь бегством, хлопнула его по плечу — жест товарищеский, но окончательный, ставящий непробиваемую стену между ними. Развернувшись, она быстро, почти бегом, взлетела по обледенелому трапу на палубу «Ермака» и скрылась в темноте, не оглянувшись. Степан остался один. Он так и стоял, не шевелясь, под тусклым светом фонаря, глядя на то место, где она только что исчезла. Ветер трепал его волосы. Он медленно поднял руку и дотронулся до своего носа — туда, где его только что коснулись ее холодные пальцы. Затем его плечи поникли, и он ссутулился, словно из него выпустили весь воздух. Он снова полез в карман, достал еще одну папиросу, но, поднеся ее к губам, передумал, скомкал в кулаке и швырнул прочь. Потом поднял воротник и медленно, тяжело побрел во тьму, в противоположную от корабля сторону. Сегодня он больше туда не вернется.

***

Утро встретило Ярославу тяжелым свинцовым небом и такой же тяжестью в голове. Ночной хмель не исчез бесследно, он затаился где-то за глазными яблоками и отдавался глухим, ноющим пульсом в висках. Но для Ярославы Волковой это состояние было таким же привычным, как скрип снастей на ветру. Она была профессионалом не только в навигации, но и в искусстве функционировать с похмельем так, будто спала восемь часов на перине, а не вливала в себя дешевую водку до четырех утра. Выпив кружку обжигающе-горячего и горького, как сама жизнь, кофе, она вышла на палубу. Мороз ударил в лицо, мгновенно проясняя мысли. Солнце, тусклый белый диск, висело низко над горизонтом, бессильное растопить ни лед, сковавший залив, ни вселенскую тоску, застывшую в петербургском воздухе. Корабль оживал. Слышался лязг металла из машинного отделения, где Степан со своей командой проводил профилактический осмотр, скрип кранов, глухие удары и хриплые крики матросов, скалывавших лед с палубы и бортов. И в центре этого управляемого хаоса, закутанная в свой вечный бушлат, стояла она. Ее голос, звеневший на морозе, был тверд и лишен всяких следов ночного разгула. — Кузьмич, какого черта снасти не укрыты?! Ждешь, пока инеем так прихватит, что только топором рубить придется? — Митрич, тащи сюда еще мешки с песком! Хочешь, чтобы боцман на этом катке шею свернул? — Лебедев, доложи обстановку по крену! Показания манометра за вчерашний вечер мне на стол! Матросы, угрюмые и заспанные, подчинялись ей беспрекословно. В ней была та врожденная сила и та редкая способность быть одновременно и своим парнем, и неоспоримым командиром, что заставляла даже самых просоленных морских бродяг видеть в ней не женщину, а начальника. Она знала каждого по имени, знала их слабости, их семьи, и это знание было ее главным оружием и главной защитой. Она как раз отдавала распоряжения по поводу дополнительного крепления швартовых, когда за ее спиной раздался спокойный, низкий бас: — А наш боевой помощник уже в строю. Я уж думал, до полудня тебя не увидим. Ярослава обернулась. Позади, попыхивая трубкой и выпуская в морозный воздух клубы ароматного дыма, стоял Капитан Григорий Игнатьевич. Его седая борода была покрыта инеем, а глаза, умные и чуть насмешливые, смотрели на нее с отеческой строгостью. — Сна не дождетесь, Григорий Игнатьич, — усмехнулась Ярослава, выпрямляясь. — Корабль сам себя в порядок не приведет. — Это верно, — кивнул Капитан, подходя ближе. Он окинул хозяйским взглядом палубу, матросов, далекий горизонт. — А то, что от тебя кабаком за версту несет, делу не мешает? — Наоборот, помогает, — парировала Ярослава, не моргнув глазом. — Матросы запах спирта чуют и работают быстрее. Думают, что если будут вкалывать, я им вечером стопку налью. Капитан хмыкнул в усы. — Хитра, Волкова, хитра. Ладно, дело твое. Я к тебе по другому вопросу. Он неторопливо выбил трубку о каблук своего сапога и сунул ее в карман. Затем извлек из-за пазухи сложенный вдвое лист гербовой бумаги, уже знакомый нам плотный конверт. — С адмиралтейства нарочный с утра прискакал. Дело государственной важности, — в его голосе прозвучала явная ирония. — Приглашение. На бал. Ярослава удивленно вскинула бровь. — Нас? На бал? Что, решили, раз мы тут без дела во льдах торчим, так хоть в качестве экзотических зверей публику повеселим? "Смотрите, дамы и господа, вот настоящий моряк с ледокола! Он умеет ругаться матом и есть соленую рыбу!" — Не нас, а офицерский состав, — поправил Капитан, становясь серьезнее. — Весь высший морской чин Петербурга приглашен. Благотворительный вечер в пользу флота. Адмиралы, капитаны первого ранга… и мы. Как экипаж флагманского ледокола Империи. Явка обязательна. Так что придется тебе, Ярослава, свой парадный мундир из нафталина доставать. И постараться хоть на один вечер забыть свои портовые замашки. Он протянул ей бумагу. Ярослава взяла ее с таким видом, будто это был приказ о собственной казни. Она развернула приглашение. Витиеватые буквы, золотое тиснение, пышные фразы о чести и славе. Ее губы скривились в скептической усмешке. — Лицемерие какое, — пробормотала она. — Сначала месяцами держат нас тут, во льдах, на голодном пайке, а потом зовут шампанское пить во славу флота. — Таков порядок, Ярь, — вздохнул Капитан. — Мы люди военные, подчиняемся приказам. Даже если эти приказы — танцевать с напудренными барышнями. Сходишь, проветришься. Посмотришь, как люди живут по ту сторону портовых ворот. Может, и понравится. — Сомневаюсь, — сухо бросила Ярослава. — Меня от запаха их духов тошнит. Капитан пропустил ее выпад мимо ушей. Он уже смотрел на машинное отделение, откуда как раз вылез перепачканный мазутом Степан. — Гляди-ка, твой верный оруженосец показался, — сказал он с хитрым прищуром. — Смотри, Ярь, не разбей парню сердце окончательно. Хороший механик. Таких поискать. И, не дожидаясь ответа, он пошел навстречу Степану, чтобы обсудить рабочие вопросы, оставив Ярославу одну с проклятым приглашением в руке. Она посмотрела на бумагу, потом на свои руки — сильные, обветренные, с короткими ногтями. Руки, которые умели управляться и со штурвалом, и с секстантом, и с колодой карт. Она представила эти руки в белых перчатках, держащие бокал с шампанским. Представила себя в душном, насквозь фальшивом мире, где ценится не то, что ты умеешь, а то, чей ты сын или дочь. Тоска и раздражение поднялись в ней мутной волной. Она скомкала приглашение в тугой комок и уже замахнулась, чтобы швырнуть его за борт, в серую ледяную крошку. Но в последний момент что-то ее остановило. Может, приказ Капитана. А может, взыграл ее вечный дух противоречия. Раз ее так тошнит от этого мира — не повод ли это пойти и встряхнуть его немного? Показать этим напудренным аристократам, что такое настоящая, соленая жизнь? Она медленно разгладила измятую бумагу. Ее взгляд зацепился за одну из фраз: «…увидеть не только доблесть, но и красу Империи…». — Краса Империи… — прошептала она с ядовитой усмешкой. — Наверняка будут эти фарфоровые куклы-аристократки, пустые и холодные, как лед за бортом. В корсетах, с заученными улыбками. Скука смертная. Она сунула приглашение в карман бушлата. — Хотя… — ее глаза азартно блеснули. — Иногда даже в самом скучном болоте можно выловить весьма занятную золотую рыбку. Просто ради спортивного интереса. Чтобы посмотреть, как она бьется в руках, а потом… отпустить обратно. Она резко развернулась и зычным, командным голосом крикнула: — Лебедев! Какого черта копаешься? Отчет по манометрам где?! Ночь была забыта. Работа началась. А впереди маячил скучный, ненавистный, но теперь почему-то интригующий бал.