Russian Romance

Главный бальный зал Адмиралтейства был океаном света. Тысячи свечей, отражаясь в хрустальных подвесках гигантских люстр, в зеркалах, в начищенном до блеска паркете, создавали иллюзию бесконечного, сияющего пространства. Оркестр, расположенный на позолоченных хорах, играл вальс Штрауса, но в этой акустике музыка теряла свою венскую легкость. Она становилась навязчивой, лихорадочной, будто подгоняла гостей, заставляя их кружиться все быстрее и быстрее, словно боясь, что если музыка остановится, то остановится и само время, и все увидят то, что так старательно скрывали — трещины на фасаде великой Империи. Воздух был густым и тяжелым. Он пах расплавленным воском, дорогими французскими духами, от которых першило в горле, запахом ледяного шампанского и пудры. Но сквозь эту завесу роскоши пробивался едва уловимый, но тревожный запах — запах тлена. Он шел от увядающих в жаре орхидей в огромных китайских вазах, от пыли, веками копившейся на тяжелых бархатных портьерах, от едва заметной тоски, проступавшей на лицах самых блистательных гостей. Это был пир во время чумы, и каждый, кто обладал хоть каплей чуткости, ощущал под ногами легкую, но постоянную вибрацию, словно они танцевали на крышке спящего вулкана. Анастасия Воронцова чувствовала это острее других. Для нее, чье тело было идеальным инструментом, улавливающим малейшие нюансы равновесия, этот едва заметный дисбаланс эпохи был почти физически невыносим. Она стояла у колонны, одетая в платье цвета замерзших сумерек, расшитое жемчугом, который тускло мерцал в свете свечей. Ее обнаженные плечи и лебединая шея казались выточенными из слоновой кости. Она была безупречна. На ее лице играла легкая, вежливая полуулыбка, которую она натренировала так же, как и fouetté. Но ее серо-зеленые глаза были пусты. Они скользили по толпе, как взгляд чужестранца, изучающего диковинные, но совершенно неинтересные ему обычаи. Она видела их всех, этих хозяев жизни, эту соль земли русской. Вот старый князь Мещерский, чей взгляд был маслянистым и тяжелым, когда он смотрел на молоденьких дебютанток. Вот графиня Игнатьева, увешанная бриллиантами так, что напоминала рождественскую елку, громко обсуждавшая очередной сердечный недуг императрицы. А вот группа молодых офицеров Преображенского полка, чьи мундиры были так туго затянуты, что казалось, они не могут дышать, а разговоры их были пусты, как барабанная дробь — сплошной шум и никакого смысла. Они вели себя, как павлины, распустившие хвосты, самодовольные и до смешного уверенные в собственной неотразимости. — Не правда ли, Настенька, восхитительный вечер? — проворковал рядом голос, сладкий, как патока. Анастасия обернулась. Рядом с ней, сверкая ледяной улыбкой, стояла Эмилия Ланская. На ней было платье вызывающего алого цвета, которое делало ее похожей на хищный тропический цветок. — Восхитительный, — ровно ответила Анастасия. — Как и все предыдущие. И, смею предположить, все последующие. Ланская тихо рассмеялась. — О, дорогая, в тебе говорит усталость гения. Нам, простым смертным, все еще доставляет удовольствие видеть столько блестящих мундиров в одном месте. Смотри, вон там барон фон Мекк. Говорят, он ищет новую протеже для своего театра. Может, стоит улыбнуться ему чуть… теплее? Анастасия проследила за ее взглядом. Барон был тучным пожилым человеком с лицом пресыщенного римского патриция. — Боюсь, Эмилия, весь мой запас тепла уходит на репетициях, — холодно ответила она. — На светские улыбки уже не остается. Их разговор был прерван появлением вихря, сотканного из черного шелка, экзотического парфюма и бьющей через край энергии. К ним стремительно приближался монсье Жерар. — Мои сокровища! Мои звезды! — воскликнул он, картинно всплеснув руками в тонких лайковых перчатках. Его глаза горели. — Вы сияете! Вы затмеваете эти люстры, клянусь всеми богами Олимпа! Мадемуазель Воронцова, вы — сама лунная ночь, холодная и недоступная! Мадам Ланская, вы — пожар, вы — сердце вулкана! Вместе вы — лед и пламень, сама суть русского духа! Он схватил их руки и поцеловал, одну за другой. Ланская явно млела от его внимания. Анастасия же лишь вежливо склонила голову. Она знала цену этим комплиментам. Жерар был не просто их импресарио, он был их хозяином, гениальным торговцем их талантами. Сейчас, когда они застряли в Петербурге, он нес убытки и был зол, как голодный тигр, но на публике он должен был поддерживать марку процветающего мэтра. — Ах, монсье Жерар, вы, как всегда, расточительны на комплименты, — промурлыкала Ланская. — Только когда вижу истинную красоту! — парировал он, не сводя, однако, своих цепких глаз с толпы. Он, как и Анастасия, сканировал зал, но его интересовали не души, а кошельки. — А, вот и граф Зубов! Говорят, он выкупил всю ложу бенуара на три месяца вперед для нашего возвращения. Я должен засвидетельствовать ему свое почтение! И он испарился так же быстро, как и появился, оставив за собой шлейф дорогого одеколона и ощущение бурной деятельности. Анастасия снова погрузилась в свои мысли. Ее рука… отец сказал, что она обещана. Обещана одному из этих людей в мундирах, одному из этих столпов империи. Человеку по имени Олег. Она не видела его даже на портретах. Она знала лишь то, что он храбрый офицер, приближен к государю и обладает безупречной репутацией. Наверное, он похож на одного из этих преображенцев — высокий, статный, с прямой спиной и пустыми глазами. Будет ли он требовать от нее любви? Или ему, как и всем остальным, нужна будет лишь красивая жена, имя, безупречная хозяйка салона? Эта неизвестность пугала ее больше, чем перспектива самого брака. Она смотрела на веселящуюся, пьющую, флиртующую толпу. Она видела, как в бокалы льется рекой шампанское «Вдова Клико», стоимость одной бутылки которого равнялась годовому доходу крестьянской семьи. Она слышала, как дамы обсуждали стоимость нового колье, в то время как в рабочих районах на окраине города люди голодали. И ей становилось душно. Душно от этого пира во время чумы, от этой всеобщей, добровольной слепоты, от этого отчаянного желания не замечать, что их мир, их блистательная, великая империя, уже давно и смертельно больна. Ей захотелось закричать. Но вместо этого она лишь сделала едва заметный вдох и поправила жемчужное ожерелье на шее, которое вдруг показалось ей тугим, как удавка. Пока внизу, в гуще танцующих и смеющихся, разворачивалась ярмарка тщеславия, наверху, в тени массивной бархатной портьеры на галерее, царило спокойствие иного рода. Спокойствие хищника в засаде. Там, чуть поодаль от всех, опираясь на резные перила, стоял Князь Дмитрий Волконский. Он был полной противоположностью цветастому, суетливому столичному свету. Одетый в строгий, безупречно сшитый черный фрак, без единого лишнего украшения, он казался пришельцем из другой, более строгой и аскетичной эпохи. Его лицо, с высоким лбом интеллектуала и жесткой линией подбородка, было красивым, но эта красота была холодной и почти пугающей, как красота ледника. Темные, глубоко посаженные глаза не блуждали по залу, а цепко, методично сканировали его, словно хирург, изучающий безнадежно больной организм. Он не наслаждался вечером; он его анализировал. Князь Волконский, кузен и ближайший друг Сергея Владимировича Воронцова, идеолог монархизма и один из тех невидимых центров силы, вокруг которых на самом деле вращалась Империя, никогда не терял времени на праздность. Он смотрел вниз, на свою юную родственницу, Анастасию. В его взгляде не было теплоты или семейной привязанности. Он смотрел на нее так, как смотрит знаток на редчайшую икону — с холодным эстетическим восхищением, смешанным с ревностным желанием уберечь ее от скверны этого мира. Анастасия для него была не просто талантливой балериной или выгодной партией. Она была живым символом той идеальной, чистой, духовной Руси, в которую он верил и которую пытался спасти от тлетворного влияния Запада, от вольнодумства, от надвигающегося хаоса. Она была его Мадонной, его Прекрасной Дамой, и он был готов стать ее паладином. Паладином безжалостным и неумолимым. Шелест алого шелка заставил его слегка повернуть голову. К нему, с грацией кошки, приблизилась Эмилия Ланская. Она остановилась рядом, и они на мгновение замерли, глядя вниз — два темных, хищных силуэта на фоне блистающего зала. — Картина достойная кисти Брейгеля, не находите, князь? — промурлыкала она, небрежно обмахиваясь веером. — «Триумф Смерти». Только здесь никто еще не понял, что музыка играет уже на их собственных похоронах. Волконский не улыбнулся. Улыбался он крайне редко. — Вы слишком драматизируете, Эмилия. Это всего лишь предпраздничная лихорадка. Империя не так слаба, как кажется нашим врагам. — Ах, оставьте, — она коснулась его руки кончиком веера. Жест был интимным, привычным. — Вы и я видим одно и то же. Агонию. Красивую, пышную, но агонию. Впрочем, — ее взгляд скользнул вниз и остановился на Анастасии, — некоторые экспонаты этого паноптикума все еще вызывают восхищение. Наша святая мученица сегодня особенно печальна. Кажется, сам воздух этого зала причиняет ей боль. — Печаль — ее лучшее украшение, — холодно ответил Волконский, снова переводя взгляд на Анастасию. — Она придает ее красоте одухотворенность. Делает ее недосягаемой. В этом ее главная ценность. Ланская тихо рассмеялась. — Ваша одержимость ее «чистотой», Дмитрий, когда-нибудь погубит и вас, и ее. Она живой человек, а не икона в окладе. И у живых людей бывают вполне земные желания. — У ангелов не бывает желаний, Эмилия. Только предназначение, — отрезал князь. Его тон не предполагал возражений. Ланская поняла, что зашла слишком далеко, и тут же сменила тему. Их разговор потек дальше, превращаясь в обмен ядовитыми стрелами, нацеленными в спины общих знакомых. Но главная тема была обозначена. Союз этих двоих — холодного идеолога и страстной, завистливой интриганки — держался на общем, пусть и по-разному мотивированном, интересе к одной фигуре. Анастасии Воронцовой. Спустя некоторое время князь выпрямился. — Мне нужно засвидетельствовать ей свое почтение. И напомнить о семейном долге. Он оставил Ланскую и медленно, с аристократической неспешностью, начал спускаться по широкой мраморной лестнице. Каждый его шаг был выверен, каждое движение полно скрытой силы. Гости расступались перед ним. Анастасия заметила его приближение, и легкая тень пробежала по ее лицу. Она не любила и немного боялась этого друга отца. Рядом с ним она всегда чувствовала себя объектом пристального, почти вивисекторского изучения. — Князь, — она сделала легкий реверанс. — Анастасия, — он склонился и коснулся губами ее руки в перчатке. Его губы были холодными. — Вы — единственное, что примиряет меня с этим вульгарным балаганом. Ваше присутствие облагораживает его. — Вы слишком добры, Дмитрий, — стандартная светская фраза далась ей с трудом. — Я просто говорю правду. Сергей Владимирович будет рад услышать, что вы украшаете собой этот вечер и ведете себя с подобающим вашему имени достоинством. Он просил передать, что прибудет в столицу через несколько дней. Дела государственной важности. Последняя фраза прозвучала как скрытая угроза. "Дела" всегда означали одно — усиление контроля над ее жизнью. — Я буду ждать его, — ровно ответила она. — Я знаю, — его взгляд задержался на ней еще на мгновение, тяжелый, испытывающий. — Вы всегда были послушной дочерью. Не разочаровывайте нас, дитя мое. На вас возложены большие надежды. Он еще раз слегка поклонился и отошел, оставляя Анастасию с ощущением ледяного холода на коже. Упоминание об отце, его скорый приезд, многозначительные намеки Волконского — все это, сложенное вместе, вдруг показалось ей невыносимым. Стены этого блистающего зала начали медленно сдвигаться, угрожая раздавить ее. Улыбки гостей превратились в гримасы, музыка оркестра — в оглушительный шум, а аромат духов смешался с запахом тлена так сильно, что у нее закружилась голова. Ей нужен был воздух. Свежий, холодный, настоящий воздух, а не эта отравленная смесь шампанского и лицемерия. — Прошу прощения, господа, — прошептала она своим собеседникам, — мне нужно на минуту выйти. И, не дожидаясь ответа, она быстро, почти убегая, направилась к высоким дверям, скрытым за тяжелой портьерой, которые вели на спасительный балкон. Ей казалось, что если она не сделает этого сейчас, то просто задохнется.

***

В тот самый момент, когда Анастасия Воронцова, доведенная до внутреннего предела, искала спасения от душной атмосферы бала, главный церемониймейстер, высокий старик в расшитом золотом мундире, громко ударил своим посохом об пол. Оркестр на мгновение стих. Все разговоры смолкли. В образовавшейся тишине его голос прозвучал торжественно и гулко: — Офицерский состав флагманского арктического ледокола «Ермак» во главе с капитаном первого ранга Григорием Игнатьевичем Макаровым! Все головы, как по команде, повернулись к парадному входу. Для многих в этом зале ледокол «Ермак» был чем-то вроде легенды, символа имперской мощи, стального кулака, проламывающего вековые льды во славу Отечества. Увидеть его команду вживую, не на страницах газет, а здесь, на сверкающем паркете — это было целое событие. В зал вошла небольшая группа мужчин. Их появление внесло в выверенную, напудренную гармонию бала резкий, почти варварский диссонанс. Они были одеты в парадную морскую форму, но сама их стать, их обветренные, закаленные в штормах лица, их чуть тяжеловатая, уверенная походка — все это принадлежало другому миру. Миру соленой воды, ревущего ветра и абсолютной, неприкрытой правды. Во главе шел Капитан Григорий Игнатьевич. Его седая борода была аккуратно подстрижена, ордена на груди сияли, и держался он с таким врожденным достоинством, что рядом с ним многие сановники в зале казались просто ряжеными. Он спокойно кивал старым знакомым, его взгляд был ясным и прямым. Он был скалой, на которой держался весь его маленький, отдельный мир. Но не он приковал к себе всеобщее внимание. За его плечом, чуть отстав, в зал вошла фигура, которая заставила зал сначала изумленно замолчать, а затем — взорваться возбужденным шепотом. Это была Ярослава Волкова. Ее появление было подобно порыву арктического ветра, ворвавшегося в душную, перегретую оранжерею. На ней был парадный офицерский мундир — китель из белоснежного сукна, туго обтягивавший ее фигуру, темно-синие брюки, идеально заправленные в высокие, начищенные до зеркального блеска сапоги. Золотые эполеты, аксельбант, кортик на поясе — все это выглядело на ней не как маскарад, а как ее естественная, единственно возможная кожа. Она не была в платье, и один этот факт был пощечиной всему светскому этикету, дерзким и прекрасным вызовом. Ее светлые, почти платиновые волосы были заплетены в сложную косу, уложенную на затылке, что лишь подчеркивало ее длинную, гордую шею и точеный профиль. Но поражала не только ее одежда. Поражала та абсолютная, пьянящая жизненная сила, которая исходила от нее. Она не шла — она несла себя. Ее голубые глаза горели веселым, насмешливым огнем. Широкая, искренняя улыбка обнажала ряд ослепительно-белых зубов. Она что-то тихо, но весело сказала Капитану, и тот, покачав головой, не сдержал ответной улыбки. Эффект, произведенный ею, был подобен взрыву. Мужчины, от юных гвардейцев до седовласых адмиралов, смотрели на нее с нескрываемым, первобытным восхищением. В ней была та редкая, опасная порода красоты, которая не умиротворяет, а будоражит кровь. Женщины же смотрели иначе. В их взглядах читался шок, смешанный с плохо скрываемым осуждением и — где-то в самой глубине — с уколом зависти. Так не бывает. Так не должно быть. Женщина не может быть одновременно и такой красивой, и такой… сильной. Такой пугающе свободной. Ярослава же, казалось, совершенно не замечала произведенного фурора. Она с легким, почти снисходительным любопытством оглядывала зал, как путешественник, попавший в племя с диковинными обычаями. Ее взгляд был быстрым, цепким, оценивающим. Она кивнула какому-то молодому мичману, который покраснел до корней волос, и легко, по-дружески хлопнула по плечу своего штурмана. Она была живой. В этом мире позолоченных манекенов она была единственным живым человеком. Анастасия Воронцова, застывшая на полпути к балкону, смотрела на нее, забыв о дурноте, о Волконском, об отце. Весь огромный, шумный зал сжался для нее в одну точку, в одну ослепительно-белую фигуру в центре. Она, как и все, была потрясена, но ее потрясение было иного рода. Это был не шок и не осуждение. Это было… узнавание. Узнавание не человека, а той самой дикой, неукротимой свободы, о которой она сама не смела даже думать, но тоска по которой жила в самой глубине ее души. Она видела, как эта женщина смеется, и ей казалось, что она сама никогда в жизни так искренне не смеялась. Она видела, как она уверенно стоит на ногах, и чувствовала, как ее собственная земля уходит из-под ног. В этой незнакомке было все, чего не было в ней самой — сила вместо покорности, дерзость вместо смирения, жизнь вместо существования. И это зрелище не вызывало в ней зависти. Оно вызывало почти благоговейный трепет, смешанный с непонятным, щемящим чувством, будто она всю жизнь ждала именно этого. Ярослава, тем временем, отделилась от своей группы и с бокалом шампанского в руке направилась к столу с закусками, двигаясь с грацией хищницы. И тут их взгляды встретились. Лишь на мгновение, через весь зал, через головы танцующих. Голубые глаза и серо-зеленые. Насмешливый интерес и завороженная тоска. Мгновение прошло. Ярослава усмехнулась своим мыслям и отвернулась. Но для Анастасии этот короткий, случайный взгляд стал последней каплей. Ее сердце забилось так сильно, что показалось, будто оно сейчас пробьет корсет. Духота стала невыносимой. Теперь она действительно бежала. Не просто от гнетущей атмосферы бала. Она бежала от этого нового, непонятного, всепоглощающего чувства. Толкнув тяжелую, окованную бронзой дверь, она выскользнула на спасительный, заснеженный балкон, даже не заметив, как в противоположном конце зала, наверху, князь Волконский проводил ее долгим, задумчивым взглядом.

***

Балкон был крошечным, почти игрушечным, зажатым между двумя массивными колоннами Адмиралтейства. Морозный воздух здесь был густым, чистым и таким холодным, что обжигал легкие. Анастасия шагнула вперед, к тяжелым каменным перилам, покрытым шапкой пушистого, нетронутого снега, и глубоко, судорожно вздохнула. Тишина после оглушительного шума зала казалась почти материальной. Глухие, далекие звуки вальса, доносившиеся из-за закрытой двери, лишь подчеркивали это благословенное уединение. Внизу, под ней, лежал спящий, заснеженный город. Замерзшая, скованная льдом Нева была похожа на серую, морщинистую кожу гигантского змея. На другом берегу тускло мерцали огни Василеостровского острова, их свет дробился и тонул в морозной дымке. Анастасия прижалась лбом к холодному, влажному камню перил. Холод отрезвлял, прояснял мысли. Она закрыла глаза. Образ женщины в белом мундире стоял перед ее внутренним взором так отчетливо, будто был выжжен на сетчатке. Эта дерзкая улыбка, этот насмешливый блеск в глазах, эта невероятная, почти неправдоподобная аура свободы. Кто она? Что она за существо? Она не знала, сколько простояла так — минуту или вечность. Она услышала тихий скрип двери позади себя и обернулась. На пороге, очерченная золотым прямоугольником света из бального зала, стояла Ярослава. Она тоже, очевидно, выскочила "глотнуть воздуха", и, увидев Анастасию, замерла от неожиданности. На мгновение ее лицо потеряло самоуверенную, насмешливую маску. В ее голубых глазах промелькнуло чистое, незамутненное удивление. Они застыли, глядя друг на друга. Время остановилось. Тяжелая дверь за спиной Ярославы медленно закрылась, отсекая их от остального мира, от музыки, от света, от чужих глаз. Они остались одни, вдвоем, в синем сумраке декабрьской ночи, в маленьком каменном кармане, подвешенном над спящим городом. Молчание, повисшее между ними, было не пустым, не неловким. Оно было плотным, наэлектризованным, наполненным невысказанными словами и неосознанными чувствами. Это было молчание двух людей, которые, сами того не зная, только что узнали друг в друге нечто жизненно важное. Их взгляды встретились и сцепились, как два клинка. И начался безмолвный поединок, гораздо более интимный и откровенный, чем любой разговор. Ярослава осматривала ее — медленно, беззастенчиво, с откровенным, почти хищным любопытством. Ее взгляд скользнул по линии обнаженных плеч Анастасии, по тонкой коже, казавшейся в лунном свете полупрозрачной. Задержался на жемчужном ожерелье, которое трепетало в такт ее сбившемуся дыханию. Поднялся выше, к ее чувственным, полуоткрытым губам. И, наконец, утонул в ее огромных, темных, как зимняя вода, серо-зеленых глазах, пытаясь разгадать ту вековую печаль, что плескалась на их дне. Анастасия отвечала тем же. Она больше не чувствовала ни страха, ни смущения. Она была заворожена. Ее взгляд впитывал каждую деталь: безупречную белизну мундира, контрастирующую с золотом эполет; сильные, привыкшие к работе руки, затянутые в тонкую кожу перчаток; волевой подбородок и гордую линию шеи. Она смотрела на светлые волосы, выбившиеся из строгой прически и казавшиеся серебряными в лунном свете. И снова и снова возвращалась к ее глазам — ясным, пронзительным, голубым, как арктический лед, в глубине которых плясали опасные, насмешливые искорки. Этот безмолвный диалог длился целую вечность. Наконец, Ярослава усмехнулась, и напряжение слегка спало. Она сделала шаг вперед, на балкон, и дверь за ней окончательно закрылась с тихим щелчком. — Сбежали с поля боя, балерина? — ее голос, низкий и с легкой хрипотцой, был первым звуком в их новом, отдельном мире. Он окутал Анастасию, заставив ее вздрогнуть. Анастасия не отвела взгляд. Она нашла в себе силы выдержать эту дуэль. — Смотря что называть полем боя, — она почти не узнала свой собственный голос. Он был тихим, но твердым. — Капитан. Ярослава удивленно приподняла бровь. Она не ожидала такого прямого ответа. Она ожидала смущения, кокетства, чего угодно, но не этого спокойного, прямого парирования. Она сделала еще один шаг, подошла к перилам и встала рядом, не нарушая, однако, ее личного пространства. — Душные залы, фальшивые улыбки, разговоры ни о чем, — сказала Ярослава, глядя не на нее, а на замерзший город внизу. — Для меня — это хуже рукопашной. Там по крайней мере все честно: либо ты, либо тебя. А здесь… — она поморщилась, словно от кислого вина, — здесь тебя убивают комплиментами. — Для вас, должно быть, все просто, — произнесла Анастасия, и в ее голосе прозвучала нотка, которой там никогда не было — не то зависть, не то восхищение. — Черное и белое. Шторм или штиль. Ярослава повернула голову и посмотрела на нее. Теперь они стояли совсем близко. Анастасия видела тонкие золотистые ресницы вокруг ее голубых глаз и едва заметный шрам у виска. — Проще, чем кажется, — медленно сказала Ярослава, ее взгляд снова стал серьезным, изучающим. — Есть ветер, есть лед. Есть приказ, и есть команда. А есть… — она сделала паузу, словно подбирая слова, — есть то, ради чего стоит идти напролом. То, ради чего не страшно встретить шторм в девять баллов. Она смотрела прямо в душу Анастасии, и та почувствовала, как под этим пронзительным взглядом ее ледяная броня начинает плавиться, обнажая то, что было под ней — отчаяние, тоску и глухое, неосознанное желание быть спасенной. — Скажите, балерина, — голос Ярославы стал почти шепотом, но в тишине балкона он прозвучал, как раскат грома. — У вас есть что-то, ради чего стоит идти напролом? Анастасия молчала. Этот вопрос был не просто вопросом. Это был вызов. Это был ключ, который одним поворотом вскрыл всю ее жизнь, всю ее безупречно выстроенную тюрьму, и показал ей саму себя — существо без цели, без страсти, без чего-либо, ради чего стоило бы сломать хотя бы одно правило. У нее был долг, талант, имя. Но не было ничего, ради чего стоило бы жить по-настоящему. Она не нашла, что ответить. Она лишь смотрела на эту невероятную женщину в белом мундире, и в ее глазах впервые за много лет вместо покорной, аристократической печали проступило что-то другое. Смятение. Обида. И искорка отчаянного, опасного любопытства. Ярослава увидела это. Она увидела все. Она поняла, что ее стрела снова попала в цель. Она усмехнулась, но на этот раз в ее усмешке не было насмешки. Было что-то похожее на сочувствие. Или на азарт охотника, нашедшего достойную добычу. — Что ж, — сказала она, выпрямляясь и делая шаг назад, к двери. — Похоже, там, в зале, начинается мазурка. Не хочу пропустить возможность наступить на ногу какому-нибудь адмиралу. Она кивнула ей, как равной, и, повернувшись, снова открыла дверь. Поток света и музыки хлынул на балкон. Перед тем, как исчезнуть, она обернулась. — Доброй ночи, балерина, — бросила она через плечо. Дверь закрылась. Анастасия осталась одна. Она дрожала, но уже не от холода. Она медленно подняла руку и коснулась своих губ. Она чувствовала, как по венам бежит не кровь, а расплавленный лед, смешанный с огнем. Мир больше никогда не будет прежним. Он только что раскололся надвое. И в этой трещине она увидела невозможное, пугающее, но такое желанное — отражение пары дерзких голубых глаз.