Десерт

      Гул голосов на фоне смешивается со стонами больного и периодическим писком кардиомонитора в палате за углом, и вода в кулере пузырится, когда Зейн наклоняется с пластиковым стаканчиком в руках и жмет синюю кнопку. Зейн не устал, но двадцатичасовая смена все равно накладывает отпечаток в виде покрасневших капилляров на белом яблоке глаза и потемневшей тонкой кожи под черными как смоль ресницами. Прическа тоже становится неидеальной.       Зейн делает два неспешных глотка, задумывается о чем-то, но уже спустя долю секунды забывает, о чем думал: двадцатичасовая смена влияет на скорость и качество мыслительных процессов; третий глоток опустошает стакан, и пальцы снова жмут синюю кнопку.              Жажда.       Зейн сгибает пальцы в кулак, когда те уже в четвертый раз тянутся к синей кнопке кулера. «Пить нужно маленькими глотками и неспешно» — это знают не только врачи. Сигнал о насыщении поступает в мозг с задержкой, и человек рискует выпить больше, чем нужно.        Но разве это плохо?       Телефон вибрирует в кармане белого халата, уставшие руки тянутся проверить, изможденные глаза за линзами читают сообщение: «Как прошла смена? Ты, наверное, устал? Приходи скорее домой, я приготовила ужин и принесла моти из кафе напротив. Целую и жду».              То ли «ужин», то ли «моти», то ли именно «целую» заставляет желудок Зейна скрутиться от голода или жажды: ведь эти два чувства очень легко перепутать. Пальцы все же тянутся в пятый раз к синей кнопке, и движение кадыка вторит двум громким жадным глоткам.

***

      Тусклые желтые огни мелькают в тонированном окне заднего сиденья такси. Линкон ночью пуст, и автомобиль слегка превышает скорость. В любой другой день Зейн бы сделал замечание, не повышая голоса, непоколебимым тоном напомнил бы о последствиях, но сейчас он рад поскорее вернуться домой. Он откидывает голову на подголовник сидения, прикрывает веки и думает о моти. О клубничном, о черничном, о малиновом — во рту пересыхает и желудок сводит — о вишневом, о тоненьких пальчиках, что протягивают рисовое лакомство, — Зейн сглатывает и уже старается не думать о вкусе. Старается не думать, как сладкий джем тает на языке, как возбуждаются вкусовые рецепторы — зона, отвечающая за сладкое, находится на самом кончике, — как зубы утопают в мягкой текстуре, как губы пачкаются в сахарную пудру и смыкаются вокруг пальчика — настоящий десерт. Зейн открывает бутылочку воды, контролирует величину и темп глотков: счет должен помочь. Он убеждает мозг, что пить жадно не нужно.

***

      Зейн не звонит в дверной звонок, он вставляет ключ в замочную скважину, делает оборот — раз, и на втором слышит приближающийся топот нетерпеливых ножек, толкает дверь вперед, и она бросается в объятия, обнимает за шею.       «Ужинать будешь?» — «Да».       Нежные руки отпускают холодную шею, теплые губы оставляют мягкий поцелуй на ледяных.       На ужин лапша с овощами и говядиной. Слабой прожарки.       Зейн захватывает палочками кусочек мяса, кладет в рот, разжевывает, и плечи расслабляются, почти слетает облегченный выдох, когда едва ощутимый металлический вкус появляется на языке.       «Очень вкусно. Ты не обязана меня ждать. Ложись спать, уже поздно».       Совет остается без внимания, палочки захватывают следующий кусочек, металлический вкус стелится на языке, и Зейн держится, чтобы не выдать лицом наслаждение, но она все равно замечает, и в очередной раз убеждается: да, лапша с говядиной — его любимое блюдо. После моти, естественно.       За ужином всегда следует десерт. Она находит эту черту — любовь непреступного и серьезного, важного доктора к чему-то маленькому, миленькому и сладенькому — весьма очаровательной; заботится, чтобы в доме всегда была в избытке сласть. На столе появляется тарелка с цветными моти, сахарная пудра блестит, как снег, — такой снег не хрустит, такой снег тает и даже не колется, если лизнуть, и если проверить, то так и будет. Зейн проверяет, и снег тает, кончик языка идентифицирует сладкое, веки опускаются, и зубы тонут в тесте мягче пластилина и плотнее облака, влажнее маршмеллоу и бархатистей желе; джем, густой и красный, медленно растекаeтся во рту. Вишня. Но желудок продолжает крутить: голод и жажду очень легко спутать.       «Ты выглядишь неважно, — подмечает она, — я наберу тебе ванну».       Он не спорит и не останавливает, оставляет десерт, следует за ней, потому что говядины с лапшой было недостаточно, потому что моти — это издевка, а не сладость. Плетется, как завороженный, и почти кривится от самой мысли о потере самоконтроля, когда она ослабляет галстук и расстегивает пуговицы его рубашки; в отличие от ее рук, его действуют вопреки воле разума: узел пояса домашнего халата ослабляется, легкая ткань скользит по узким плечам. Он ступает в воду, тянет ее следом; она ложится на холодную грудь спиной.        «Никак не могу привыкнуть к твоему эволу», — говорит по-доброму, и Зейн вопросительно хмыкает.              «Холодный».       Зейн беспросветно смеется, едва слышно, очки снимает и кладет в сторону, тянется к выключателю, и свет гаснет: «Глаза устали».       В синей тьме белая луна дрожит на воде, холодное тело прижимается к теплому, острый нос утыкается в шею.              Вдох.       Не будь глаза закрыты, зеленая радужка глаз утонула бы мгновенно в черном зрачке. Контроль, контроль, контроль. Бесконечное количество раз «контроль» крутится в голове, нарезая своевольные мысли на кусочки. Пальцы сжимают мягкие, но упругие бедра, язык еще помнит вкус вишневого моти. Помнит, как вытекает густой джем, стоить только прикусить.       Сердечко перед ним стучит быстрее, артерия на тонкой шее дергается, язык царапается о зубы, и губы тянутся к венке медленно, почти дрожат, обхватывают жилу поцелуем. Два уже острых клыка утопают в коже не протыкая.       Нет.        Она почувствует.        Губы сменяют зубы, поцелуй мучительно сменяет укус.       «Как ты себя чувствуешь?» — спрашивает он.       Зейн лично диагностировал ей анемию. Частые головокружения, слабость, низкое давление и бледность кожи. Учащенный пульс — сердце пытается компенсировать дефицит крови в организме.        «Эту неделю — замечательно», — она кладет свои руки поверх его, откидывает голову назад.       Участились отгулы в Ассоциации Охотников, капельницы с физраствором по утрам, курс железа в желатиновых пилюлях. Она рада, что у нее есть личный врач. Она знает, что в безопасности. «Я просто устаю на работе, — бесконечно оправдывается, — нет повода для беспокойств». Но Зейн настаивает на постоянном контроле показателей, ежедневных измерениях, и, естественно, на отдыхе.        «Эту неделю… замечательно», — повторяет он в мыслях. Жизненные показатели в норме, его лакомство поправилось. Чувство жажды крутит живот и чувство вины.       Зейн ведет губами ниже, ведет носом по плечу, спускается к лопатке — никаких следов с прошлого раза.        Он не планировал даже и пробовать ее, ни капли в мечтах, но тогда она искусала свои губы и потянулась к нему, и теперь — ждать ее сна, размазывать анестетик там, где она не увидит, и надеяться, что не проснется.       Он утыкается лбом в шею, и очень хочется пить.        Ведь ничего не случится, если он совсем немного возьмет. Лишь каплю. Закончить купание, уложить спать и ждать. Размазать анестетик, проткнуть со звуком кожу, попробовать настоящий десерт. Займет от силы час.        Зейн медленно ведет рукой по ее телу, уже предвкушает, ищет место, что спрятано ото всех, ищет венку, что сильнее для него бьет. Он найдет лучшее, он бы отметил место маркером, нарисовал бы крестик, как отмечают хирурги на операции цель, как на карте сокровищ отмечают самое ценное.       Руки? Нет. Слишком заметно.        Грудь?        О, нет, это займет вечность, думает он.        Или, может, бедра? Рука упорно ищет место, где горячее всего и пульс ощутимей.       Ее вдохи чаще, и есть план куда лучше прежнего. Отвлечь ее, украсть все внимание, чтобы не осталось на боль, дождаться, пока позовет.       На шее сзади — идеальное место.        Зейн торопится и спешит, давно примерился, в мыслях поставил крестик, поставил два и ждёт, усердно ждет, и она зовет его, но звук прокола кожи тонет в ее голосе, боль тонет в наслаждении.        Нельзя пить жадно. Нужно маленькими глотками и неспешно. Зейн контролирует величину и темп глотков — счет должен помочь, он всегда помогает. Колючий поцелуй в шею остается незамеченным, он прикрыт молнией, что еще пронзает тело. Счет уже на трех, и пора бы остановиться, но четвертый глоток вкуснее предыдущего, пятый точно утолит жажду, шестой утолит голод, и седьмой справится, если предыдущие не смогут.        Ей кружит голову, сердце бьется быстро, качает кровь, чтобы восполнить нехватку и поднять давление. Еще десять глотков, и она умрет. Зейн досадно рычит, колючий поцелуй больше не болит, и расчерченная шрамами рука, что сейчас собирала ее волосы, теперь сжимает шею, прижимается к следу, прижимает к груди.         «Тише-тише», — шепчет Зейн.        В синей тьме лишь дрожит белая луна на воде и два изумруда сияют.       Сейчас она заснет. Утром — головокружение и слабость, низкое давление, капельницы с физраствором и железо в желатиновых пилюлях; вечером — его любимые моти. В доме сласть всегда в избытке.