Я привык, что ты больше не улыбаешься мне. Ты спрашиваешь, что случилось с прежним Калебом? Всегда ли я был таким? Интересный вопрос, мелкая. Я сам не знаю, как на него ответить.

В детстве, казалось, она спотыкалась на каждой кочке, падала с каждого холмика, любила ролики и коньки, потому что в них можно было падать. Она кричала «Калеб, мне больно!», и именно ее «Калеб» резалось где-то между четвертым и пятым ребром, и я клеил на ее коленку пластырь, нес ее на спине, а она обнимала вокруг шеи и ложилась пластырем на сердце; дома — чай и просмотр любимой передачи, как и положено раненым.

В руках — букет белых хризантем, их ровно двадцать шесть — столько лет тебе бы могло исполниться сегодня.

Она — самое светлое в этой комнате, и контраст заставляет кольнуть за грубой тканью кителя. Ей не идут эти стены, в ней — жизнь, и мне очень хочется добавить, что моя, но в этих стенах есть место только смерти.

Носить в кармане медальон с яблоком. Проверять, если на месте, два раза в день.