ZERO

Полгода после событий Сибири

Март 2045г.

Слякоть стекала по широкому окну. Холодные капли попадали сквозь открытую форточку, даря приятный озноб. Пол становился скользким, можно легко споткнуться, но было откровенно плевать. Густой дым просачивался сквозь, влажность кое-как разбавляла стоящую вокруг вонь. Серость комнаты смешалась с пейзажем за окном. Пятый этаж был самым холодным, но именно здесь мне и было самое место. Сырые обои покрылись черными кляксами плесени, крыша текла от долгих дождей. Кости ломило, старые шрамы ныли. Правая нога фантомом досаждала мне третьи сутки. Хотелось схватить нож и вскрыть давно зажившие раны. Будто это могло помочь вытащить то, что мешало. Или напомнить костям, что их больше не существовало и пора бы оставить меня в покое. Раньше тридцать лет считались пышущей молодостью, сейчас же — это невероятная привилегия. После всего прожитого, после всех кошмаров ты ощущался как старец, как иссыхающий труп. А ведь когда-то… Горькая затяжка — я уже сбилась, какая по счету — опалила горло, тяжелым валуном осела в оголодавшем желудке. Тошнота привычно поднялась комом, и я глянула в угол рядом с кроватью. Только опрокинутые бутылки. — Ну и пошел нахуй завтрак, — обратилась я в пустоту. Позади громыхнуло, но я даже не обернулась. В комнату вошли. Тяжело вздохнув, я прикрыла глаза. Видеть кого-то сейчас не хотелось. Мне нравилось оставаться затворником. Пленником в собственном аду. Патрулю был отдан приказ — никого не впускать, но, возможно, Хорьку удалось убедить их. Пришла напомнить об очередном собрании, что я пропустила. Нужно будет отправить шакалов в зону погорячее, раз не желали слушаться. — Иванна, — позвал меня голос. Этот голос. Сигарета сбросила пепел против моего желания. Взяв в руки простую деревянную трость, что всегда находилась подле меня, повернулась к нему, скидывая неприкрытую ногу с табурета. Надевать протез лишний раз не хотелось. Особенно когда давно погибшая плоть напоминала о себе. — Снова дрался? — спросила я, вновь затянулась. — Снова пила? — Что-то в нашем мире должно оставаться стабильным. Ведь так? Уголок губ самовольно пополз вверх, но он шутку не поддержал, наоборот, взгляд потяжелел и поблек. Несмотря на это, я поковыляла к нему. И пока я преодолевала расстояние между нами, он рассмотрел меня с ног до головы. Босая стопа, никакой перевязки на обрубке. Простая сорочка до колена бежевого цвета, вся в пятнах, а на боку вообще широкая дырка. Волосы взлохмачены и грязны, под глазами большие наливные синяки, губы, покрытые коркой. Вот что осталось от Иванны, что он когда-то знал. Женщина, за которой следили сотни, женщина, на которую ровнялись, женщина, которую ставили в пример. Герой. Глава Аванпоста. Иванна Маркелова!.. Отныне затворник и чертов алкаш. Цель, стремление — вот что делало нас собой. Когда-то мою жизнь начисто переписали. Бросили в мясорубку, перемалывая все до кусочка. И внутри, и снаружи. Выдернули, бросили в неизвестность. Не дали даже сдохнуть! У меня была задача — обеспечить и объединить мир. Я это сделала. Найти лекарство — я это сделала. Вылечить и искоренить вирус — я это сделала. И что теперь? ЧТО ТЕПЕРЬ?! Ничего. Вся правда в том, что стоило лекарству появиться, а нашим мечтам наконец-то осуществиться — всё потеряло смысл. Для меня. «Сибирь» давно автономна. У нее есть свои столпы, которые удержат ее и не дадут рухнуть. Есть защитники. Я больше не нужна. Казалось бы, наконец-то можно вздохнуть и успокоиться. Но когда ты выжигаешь себя ради цели, идешь напролом, когда поленья кидают в костер, разжигая в тебе пламя жизни, а потом резко огонь становиться не нужен, топливо перестают подбрасывать — ты остаешься пуст. В тебе ничего больше нет. Вместо зажигающего луча надежды остается искра, которая медленно-медленно гаснет. И все заканчивается. Герой остается не у дел. Герой исчезает. Герой гибнет. Пальцы с зажатой в них сигаретой потянулись к лицу, взяли за подбородок и повертели, помогая рассмотреть ссадины и ушибы. Левый висок был разбит, и я сглотнула подступающую злость. — Пора уже это прекратить! Это опять он тебя на это подбил? — Убери руку. Ты знаешь, я не люблю этого. Я скривилась, одернув ладонь. Фаяз просто ненавидел запах сигаретного дыма. Он мог спокойно выдерживать его, но, когда кто-то дымил рядом с ним, не стеснялся показать свое отношение, попросить отойти или сделать замечание, если поблизости находились дети. — Может, ты еще заставишь меня бросить?! — огрызнулась я. Но, как и всегда, выпад остался без внимания. Фаяз просто упрямо сверлил меня взглядом, а я не собиралась ему уступать. Но когда время перевалило за вторую минуту, а никто из нас так и не сдвинулся с места, и внутри начинало расти неприятное напряжение, я не выдержала. — Ладно! И бросила окурок прямо ему под ноги. — Иванна! — раздраженно процедил Фаяз и затушил его сапогом. Я же только ухмыльнулась и направилась к незастекленной кровати. Села. Он оглядывал комнату, десятки бутылок и забитых доверху пепельниц, взглянул на противоположную стену, задержался на ней и грустно усмехнулся, перекинулся на кровать, на которой валялись обертки от упаковок, на бутылку рядом с подушкой, осмотрел одежду, валяющуюся в углу. Внутри горчило от стыда. Какая же я убогая дрянь. Да от меня, наверное, несло кислотой и потом! Захотелось закрыть лицо руками, но я лишь повела плечами и выпрямилась. Наконец, печальный взгляд карих глаз столкнулся с моим. И внутри что-то перевернулось. Что-то не то. Интуиция кричала, подсказывала. Тревога забила руки, захотелось выпить. Смочить горло! Что угодно, чтобы унять этот нарастающий шар беспокойства! — Фаяз? — нетвердо, сипло спросила я. Он сидел, уперев локти в коленях. В отличие от меня выглядел даже неплохо. Щетина чуть отросла, но не портила, а наоборот украшала его. Ушибы предавали ему какой-то животной, волчьей красоты. Опущенные веки — суровости взгляду, который все же отдавал домашней теплотой. Как бы ужасно я не выглядела, он никогда не смотрел на меня с жалостью, только с тоской. Черный комбинезон без нашивки, чистый. Значит, переоделся после Ямы. И сразу пришел ко мне. Для чего? — Как ты себя чувствуешь? — спросил он мягким, чуть пониженным голосом. Будь это кто-то другой, давно бы получил с десяток словечек, но это ведь… Фаяз. — Ненавижу дождь, все болит. Кости ломит на погоду… — Ломит, потому что ты пьешь и больше не можешь остановиться. Дело не в погоде. — Это не так! — процедила я сквозь зубы, но вновь наткнулась на непоколебимость и сдалась. — А ты… как? — Ничего нового. — Принял лекарство? — Да. — Ел? — Ага. — Он улыбнулся широко, по-мальчишески, показывая две ямочки на щеках. Я не смогла удержаться и ответила тем же. — Приятно, когда о тебе переживает мамуля. — Не зови меня так! — Радость сменилась на раздражение. — Ну тогда не веди себя так, — просто ответил он. При этом его глаза странно блеснули. — А как мне себя вести?! Ты знаешь, что нельзя получать травмы, но все равно каждый раз ходишь в Яму! Ты хочешь осложнений?! Хочешь совсем потерять то, что осталось?! Ни один мускул на его лице не дрогнул, но глаза опасно сверкнули. — Я здесь не для того, чтобы ты меня отчитывала, Иванна, — строго начал он. Я хотела перебить, но он не дал этого сделать. — Ты знаешь, что завтра выходит отряд? — Конечно, знаю! — Может быть, не все, но Хорек упоминала об этом. — Я ухожу с ними. За окном громыхал дождь. Через открытую форточку залетал ветер. Она периодически хлопала. Но для меня не осталось звуков, только тишина. На мгновение я даже задержала дыхание. — Иванна, — тихо позвал он меня. — Куда? — не понимая или делая вид, что не понимала, спросила я. Фаяз опустил голову, замерев в этой позе на несколько мгновений, потом рывком встал и за два шага оказался передо мной. Присел на корточки, взял ладонь, не отрывая от нее глаз, размял мои пальцы. И только потом посмотрел в глаза. Внутри громко стучало, я не могла пошевелиться, превратившись в статую. — Я пришел попрощаться, — начал Фаяз. Он задрожал. Или это дрожала я, а вместе с тем и весь мой мир? — Если мы хотим забрать их с собой, то абы кто не подойдет для этой роли. Нужен кто-то, кому они доверяют. К тому же идти на переговоры без верхушки… Выглядит довольно глупо, согласись? — Он попытался улыбнуться, но, видя мою растерянность, прикрыл глаза. — Оттуда мы сразу двинемся к точке. — Пойдет Гога и Хорек. Разве этого мало?! — Ива… — то, как он произнес мое имя, заставило меня замолчать. Фаяз смотрел на меня долгим, проникновенным взглядом. Я могла разглядеть в его радужках каждый виток, каждое пятнышко. Он не пылал злостью, грустью или чем-то еще, только безграничным, родным тусклым светом, к которому я так привыкла. — Я устал. Два слова. Два слова, которые могут значить что угодно. Два слова, которые сами по себе не являлись кошмаром или чем-то ужасающим. Но для меня… Два слова — и все рухнуло. — Я думал, что справлюсь, думал, что сильнее этого. Что смогу жить так всю жизнь. Надеялся, что меня хватит, Ива. Хватит для тебя. Я втянула воздух, который копьями развернулся в легких. — Но с каждым днем, с каждым разом, когда я вижу, что не могу помочь тебе, когда вижу, как ты себя разрушаешь, а я ничего не могу сделать — часть меня умирает. Мы засиделись, Иванна. Я понимаю, что больше ничего не могу для тебя сделать. Поэтому я решил, что сделаю что-то для «Сибири». Я пойду туда и принесу тебе победу. Может быть, тогда станет достаточно. — Фаяз… Фаяз, тебя достаточно! О чем ты говоришь? Сколько лет слезы не застилали вида? Сколько я прятала все внутри, переживала все в одиночку? Не сосчитать. Но сейчас… Сейчас, впервые за долгое время, глаза загорелись, а лицо Фаяза потеряло четкость. — И вновь ты не понимаешь, — прошептал он. Фаяз все еще держал мою ладонь. Медленно, так осторожно, будто я была хрустальным цветком, он приложил ее к своей щеке, потерся щетиной, а затем, чуть повернувшись, поцеловал в центр ладони. Я вскинула брови. В груди полыхнуло, сердце забилось чаще. Фаяз не отводил глаз. — Всегда такая дальновидная, но ко мне почему-то слепа. — Я… Я… — Все хорошо. Тише, моя. — Он протянул руку, погладил по спутанным волосам. — Я не прошу ничего и не заставлю тебя выбирать. Просто я устал жить с этим грузом. Один человек дал понять мне, что лучше сделать шаг и оступиться, чем вечно смотреть и не узнать, что же там — на другой стороне. — О чем ты говоришь?.. О чем ты говоришь?! Какая же ты глупая, Ива! Какая глупая. Глупая. Глупая… Фаяз улыбнулся. — Говорю, что когда ты была малышкой, когда подбежала ко мне и стала хлопать большими глазами, когда играла со мной в догонялки, когда я провожал тебя до школы, когда стоял на твоем зачислении и громко свистел, когда проводил все время с тобой, когда видел, как ты… любила другого, когда ненавидел тебя… Когда… Впрочем, говорить можно бесконечно. Мне хотелось закричать. Остановить его! Молчи, молчи… — Я знаю, что ты все поняла. А еще знаю, что я ужасный эгоист. Я не должен был говорить тебе этого. Должен был умереть с этим. Но… Ива, — Фаяз сжал мою ладонь, что желала вырваться. — Как же долго… Как долго я… люблю тебя. Рот склеился, язык прилип к небу, скулы свело. — Не говори, не заставляй. Моя, я знаю… — Видя печаль, так явно отразившуюся на его лице, мне захотелось что-то сказать. Хоть что-то! Но я молчала. — У тебя будет время придумать для меня ответ. Я не собираюсь умирать… Мы оба знали, что это чертова ложь! — И когда я вернусь, ты… Он умолк, не в силах договорить. Отпустил мою ладонь, которую я желала, чтобы он отпустил, но, как только это произошло, ощутила чудовищный холод. — До встречи, Иванна. Фаяз бросил на меня быстрый взгляд, словно напоследок запоминая черты. А затем вышел, тихо прикрыв дверь. Онемение. Всего тела. Души. Оно ползло, охватывая каждую частицу. Оно заставляло меня сидеть, не двигаться. Но я, черт возьми, Иванна Маркелова! Я глава «Сибири»! И я никому не позволю вот так вот уйти и бросить меня среди этого безумия! Нет! — Ф-Фаяз! — крикнула я, но никто не пришел. Тогда я решительно поднялась, оперлась на трость, сделала шаг и… Бутылки под ногами — расставленные мною ловушки для своей же жалости — так не вовремя оказались на пути! Трость подогнулась, и я, опираясь на нее в этот момент, рухнула на пол, больно ударившись бровью. Запал, который только подстегнул меня, исчез. Рука потянулась к горлу, трясущимися пальцами нащупала цепочку, сжала. Окруженная гниением собственной жизни, я осталась лежать на полу. Сломанная. Брошенная. Потерянная. А ведь когда-то все было иначе…