ZERO

Новый день — новая дистанция. Все, что позади, там и остается. Сегодня я уже откинула все горести и готовилась поставить новичка на место, показав ему, кто из нас лучший. Мы сдавали предметы экстерном, потому что все наши дни посвящены подготовке к Олимпийским играм. Можно сказать, мы являлись местными звездами, которым прощали очень многое. Не сказать, что мы зазнались, просто сдавали экзамены раньше. К тому же, помимо прочего, нам разрешалось жить вне казармы. Может быть, рекомендация моего отца сыграла немаловажную роль, но все же дело в нашей безупречной репутации. Главное — доказать тренеру, что я в форме, и даже лучше! Тогда я смогу уговорить вернуть Хорька обратно. Эта ситуация меня не отпускала, но еще больше волновало то, что она даже не попыталась возразить! Будто готова получить одна за всю команду. Нет. Так не пойдет. В комнате громко играла музыка, которой я подпевала в такт, глядя в зеркало перед собой, и пританцовывала. Подмигнув своему отражению, я продолжила двигать бедрами в такт. Шоколадные волосы в растрепанных косах подпрыгивали на плечах, тонковатые губы открывались и закрывались, карие глаза блестели. На мне только белая футболка, доходящая до бедра. Мышцы ног и рук напрягались. Несмотря на сильную фигуру, мне удалось сохранить женственные черты, только вот талия была далека от идеала. Покружившись вокруг себя, я, как и всегда, окинула полку с бесчисленными наградами придирчивым взглядом, думая, как бы расставить их по-новому. Ничего не могла с собой поделать, каждый раз я находила что-то, что можно было бы изменить. Вдруг громкость убавилась, и я оторопело оглянулась. В дверном проеме стояла сестра, брезгливо скривившись. — Господи, Ива, когда ты поешь, у меня уши вянут, еще и это старье слушаешь! — Ну куда мне сравниться с такой певицей, как ты? Кстати, твой затхлый кабак в подвале когда открывается? Лена прыснула со смеха, привыкшая к моим остротам. Какими же мы были разными! Я темная, она маленький ангел. Ей всего семнадцать, но она уже обладала таким талантом! Стоило ей открыть рот и начать петь, хотелось упасть ей в ноги и поклоняться, лишь бы это никогда не кончалось. Коротко стриженные волосы цвета светлой пшеницы, которые она дополнительно подкрашивала блондинистым цветом, так хорошо сочетались со светло-карими глазами, делая из нее настоящую куколку. Но если поставить нас рядом, никто не поверит, что мы сестры! Я — вылетая мать. Она — отец. Но что-то общее в нас все же было. Я смотрела на нее с легким прищуром, а потом завопила: — Алиса, громкость на максимум! Комната наполнилась басами, я подбежала к сестре, схватила ее за руки и закружила по комнате, громко напевая: — Только улыбайся! Улыбайся, в одиночестве пари и отдайся! Сначала сопротивляясь, а затем не выдержав, Лена подхватила певицу и запела своим чистым голоском. Теперь мы уже вместе прыгали, танцевали и подпевали. Через полчаса мы спускались на кухню потные и голодные. Мы жили в большом двухэтажном доме, в котором, казалось, для нас троих слишком много места. Когда мамы не стало, без того огромный дом стал просто чудовищно гигантским. На последних ступеньках мой шаг замедлился. Вчера мне удалось избежать встречи с отцом, но сегодня… Я совершенно не знала, чего ожидать. Лена окинула меня насмешливым взглядом, и я, не сдерживаясь, пихнула ее в плечо, чтобы оставшееся расстояние она пролетела. Но та, предугадав, пригнулась и пихнула меня в живот. Да так сильно, что я едва не согнулась. — Ах ты сучка! Я потянулась к ней, но Лена уже побежала вперед, а я за ней. Мы влетели на кухню. — Идиотка-бегунья не может догнать певичку из затхлого кабака! — пропищала Лена, когда я почти схватила ее за волосы, но она вновь ускользнула. — А ну отставить бег в моем доме! — грозно прозвучало рядом. — А ну оставить команды на кухне! — ответила я, пролетая мимо отца и чмокая его в щеку. Он тяжело вздохнул, качая головой и глядя на носящихся нас. Вадим Маркелов провел полжизни в военном гарнизоне на Дальнем Востоке. Своего дедушку я никогда не видела, но знала, что он был пограничником, а бабушка — простой учительницей. Ее не стало десять лет назад. Отец окончил военное командное училище, после поступил на службу в разведывательное управление, окончил академию Генерального штаба с отличием. Его первые операции начались в горячих точках, где сначала он стал командиром разведывательной группы, а затем, через года, командиром специального подразделения ГРУ. Он участвовал в секретных миссиях, освобождал заложников, обезвреживал террористов и был много раз за границей. И когда он отслужил свои двадцать пять лет, раздумывая, продолжать ли службу, — умерла мама. Она болела раком. Сгорела быстро, да так, что мы даже не успели понять, как именно это произошло. Была счастливая семья, и вот ее нет. Отец ушел со службы, посветив себя нам. Поэтому теперь этот красивый светловолосый мужчина с отличным телосложением, которое он старался поддерживать, стоял на кухне и жарил нам блинчики на завтрак. Надоев слушать наши визги, он произнес так громко, что нам заложило уши: — Маркеловы, смирно! — Есть! — на автомате выдала я и замерла. Лена же только засмеялась, за что была награждена ложкой в лоб от отца, с которым она замерла рядом. — Папа! — Я сказал смирно! Она издала звук, походящий на рык и стон одновременно, но не выпрямилась, как я. — За стол. Живо! Иванна! — Да, папулечка? — Я похлопала ресницами, сделав самое милое лицо. Взглянув на меня светлыми глазами, он тяжело вздохнул, как бы говоря: «Ты крутишь мной как хочешь, Иванна!» Живя с тремя женщинами, а потом… с двумя, волей-неволей из сурового генерал-майора превращаешься в любимого папулю, готового на все ради своих девочек. Правда, иногда он возвращался к себе прежнему, становясь серьезным и требовательным. Тогда мы все убегали в свои комнаты и старались не показываться ему на глаза. Свободное время отец проводил, обучая таких же, как я, курсантов. Вся наша семья, так или иначе, была связана с этим делом, только Лена пошла на отказ, стоило отцу попытаться внедрить ее в общую сферу. Тогда она закатила такую истерику, что разгромила в доме все. Папе даже пришлось на время поселиться в гараже, потому как, увидев его, Лена начинала вопить, что ни за что не будет такими, как мы. Поэтому она спокойно доучивалась в школе и занималась вокалом, мечтая стать профессиональной певицей. Ни я, ни отец не понимали ее пристрастия, но предпочитали помалкивать, чтобы лишний раз не попасть под горячий характер. — Ты Маркелова, — серьезно сказал он. Однако в его глазах не было злости, скорее бесконечная усталость. И я кивнула, прекрасно понимая, что это значит. Ответственность. Хочешь не хочешь, все будут смотреть, сравнивать и пытаться сместить. На удивление отец больше ничего не сказал, а значит, зол не был. Огромный камень упал с души. Я не боялась его. Никогда. Даже в самые серьезные и страшные моменты, когда призраки прошлого настигали его, загоняя в воображаемый угол, я всегда знала, что папа защитит нас и не посмеет обидеть. Оттого мне отчаянно не хотелось его подводить. Мы помогли накрыть стол. Папа сел во главе, мы по бокам. На некоторое время были слышны только стук ложек и вилок. А затем Лена, повернувшись ко мне, спросила: — А когда приезжает Фаяз? Я бросила раздраженный взгляд на сестру. Ее глаза, как всегда, мечтательно заблестели. Лена влюблена в Фаяза, кажется, всю свою жизнь. Мы с Фаязом друзья детства. Самые настоящие, во всех смыслах этого слова. Если бы существовало определение еще более близких отношений без кровных уз, оно было бы для нас. Наши матери подружились еще до появления детей. Но когда родился Карим, Марьям — мать Фаяза и Карима — погибла в аварии. Это был страшный удар для всей их семьи, но особенно для Фаяза, который был крепко привязан к ней. А потом не стало моей мамы. И мы сроднились еще больше. Я не помнила и дня, который мы проводили порознь. Их дом стоял через улицу от нашего. Их семья каждую неделю приходила к нам в гости. А вот Фаяз, а потом и Карим, уехали в Новосибирск и поступили в летное. И дядя Даяд стал приходить без сыновей. Для меня это стало настоящим ударом. Представить себя без Фаяза, без свой второй половины и названого брата, оказалось настоящим мучением. Я помнила, как ужасно злилась, а потом как в слезах провожала его на автобус. Но для Фаяза небо — как для меня бег. Большая, неотделимая часть. Но мне никто не мог запретить грустить. На следующий день я лежала с опухшими глазами под одеялом, когда услышала звонок. Это был Фаяз. Мы проговорили несколько часов. И с тех пор в любую свободную минуту он набирал мне, а я писала обо всем, что видела, что делала, о чем думала. Например, сегодняшнее сообщение выглядело как сочинение, в котором я расписывала, насколько негодую по поводу новичка и выгона Хорька. Фаяз поддержал меня по поводу смены капитана, но вот про второе странно промолчал. И я собиралась выяснить, в чем же дело. Лена смотрела на меня выжидающе, выгнув светлую бровь. Я повторила за ней. — Не знаю. — И я должна в это поверить? Иванна, прекрати! Фаяз не может принадлежать тебе вечно! Ты же считаешь его братом? Так вот, после нашей свадьбы он им и станет. — Ты слишком самонадеянна. — Я отпила кофе. — Хотя бы школу закончи. Отец совершенно не обращал внимания на наш разговор, спокойно завтракая и читая новости в телефоне. Лена взяла тост и замазала маслом. — А что ты так злишься? — начала она. — Ты боишься, что он исчезнет из твоей жизни, ведь так? Ну вот, подумай сама, думаешь, он там сидит в затворничестве? Сейчас какая-нибудь его заберет, и все! — Она так громко щелкнула пальцами, что я подпрыгнула. — Не будет тебе никакого Фаяза! А если это буду я… Лена улыбнулась лисьей улыбкой, походя на демона-соблазнительницу. — Так что скажи мне, Иванна, когда он приезжает? Но я упорно продолжала молчать, тогда Лена повернулась к отцу. — Пап? — Вечером, — выдал он одним махом мой секрет. — Пап! — возмутилась я. — Девочки, — он обвел нас взглядом, и этого хватило, чтобы баталия не вспыхнула вновь. Лена победно улыбнулась, а я залпом допила напиток, встала со стола и ушла, даже не попрощавшись. В своей комнате я быстро переоделась, накинула топ на голое тело, лосины, завязала волосы. В словах сестры была правда. Что может быть лучше, если мы все станем родственниками? Но отчего-то мне не хотелось даже и думать об этом, но картинки против воли сами вставали перед глазами. Вот Фаяз с легкой щетиной и мягкой улыбкой стоит в костюме, тепло улыбается сестре в белом платье. Меня замутило, и я, взяв наушники, понеслась прочь из дома. Отец что-то крикнул, но я уже не слышала его, включая звук на максимум. Ноги понесли меня вперед. Перед тренировкой худшим решением было выйти самой на пробежку, но раз сегодня у нас будет знакомство с новичком, значит, бега не будет. Поэтому без зазрения совести я побежала по улицам. Воздух в груди нагревался, скорость отдавалась во всем теле. Я неслась. Была ветром. Несокрушимой силой. Меня не остановить. Бег — моя страсть, жизнь, спасение. Это все. Я не могла представить без этого свою жизнь. Остановиться? Невозможно! Если я перестану бежать — перестану жить. Это как дышать, как вставать по утрам. Смотреть на рассвет. Это не объяснить. Просто есть нечто, что настолько стало твоей частью, что срослось с костями, въелось раз и навсегда. Я задрала голову, на миг прикрыла глаза, наслаждаясь ветерком, обдающим лицо. И это стало моей ошибкой. Столкновение было не избежать. Боль пронзило висок и плечо. Я повалилась на асфальт, больно ободрав руку. — Черт! — סלח לי, אני מצטער! (прим. от автора перевод с иврита — простите меня, мне очень жаль!)