Куколка

                  Пуэрто-Рико, 2007 год

***

I pray that, God, we don't break

© Love Me Not ~ Ravyn Lenae

Оглушающий шум далёких волн эхом отзывается под сводами комнаты, усиливаясь в разы, становясь невыносимым гулом, раздающимся в ушах и отзывающимся противной звенящей болью, смешиваясь с неистовством дождя, готового смыть всё на свете, смешиваясь с не менее оглушительными раскатами грома, волнами прокатывающимися по тяжелому свинцовому небу, создавая атмосферу тревожности и дикого, почти животного страха, а бледные и жуткие отблески далёких молний, довершали удручающую картину, искажая пространство, превращая нарисованных херувимов в безжалостных карателей, внимательно и с нескрываемым осуждением следящих за каждым шагом, за каждым вдохом, готовых в любой момент наказать того, кто посмел вторгнуться в их пространство, которое оно ревностно охраняют от посягательств, искажая тени, делая их похожими на оголодалых монстров, готовых растерзать любого, делая их причудливо длинными и острыми, как хорошо наточенные кинжалы, но лишь стоявшая в самом дальнем углу икона оставалась неизменной, недосягаемой для молний, каждая вспышка лишь отражала вселенскую любовь и нескрываемую жалость к той, кто нарушил запрет, нарушив пусть и иллюзорный, но покой комнаты, позволив тьме окончательно поглотить себя, лишь бы быть здесь, той, чьё положение незавидно и вызывает лишь сожаление, что маленький лучик солнышка погаснет в один далеко не прекрасный день, став холодным светилом, выжигающим всё живое, вместо того, чтобы греть. Ирэн, нервно поправляя воротник своей атласной пижамы, то и дело пугливая озираясь по сторонам, будто её и правда мог кто-то видеть, кроме, разве что теней, скалившихся в самых тёмных углах, как можно тише прикрыла дверь и почувствовала, как звенящая боль в ушах, рожденная неистовством дождя, сменяется вакуумом. В этом вакууме её собственное сердце стучало, как метроном Ричарда — сухо, ритмично, неумолимо. Ирэн медленно повернула голову к иконе в углу. В свете далеких, жутких молний лик казался единственным живым пятном. Ей на миг почудилось, будто бы херувимы-каратели уже занесли свои мечи-тени над её головой. Она нарушила запрет. Она впустила хаос в его святыню. Каждый дюйм пути до колыбели Джуэл казался ей дорогой на эшафот, где вместо палача её ждало ледяное: «Я всё видел, Ирэн. Твой порыв… он так предсказуем в своей никчёмности. Тебе самой не смешно от этого?» Мотнув головой, как бы отгоняя прочь ненужные мысли, Ирэн, вновь обернулась на икону, словно ища у неё заступничества и поддержки, которое она не могла оказать, но надежда ведь умирает последней, верно? — Mea culpa, mea maxima culpa... - сорвалось с ее губ сухим, лихорадочным, полным искренней и живой боли шепотом, — Господи, Ты ведь не будешь сердиться на меня за это? Ты ведь оставишь это нашим общим секретом? Прошу, только не говори никому, прошу... Я... У меня не было другого выбора, честно! Я... Я понимаю, я ужасная, я никчёмная и должна следовать правилам, но Ты посмотри на неё, на эту маленькую девочку, ей ведь так страшно одной в этом хаосе и я... Я просто не могу оставить её здесь одну, когда ей страшно, это ведь не грех? Скажи, это не грех, пожалуйста?! Я ведь не испорчу её, если просто буду рядом? Пожалуйста, позволь мне... Мне просто быть здесь... Совсем немного, я клянусь! Я обещаю, что это первый и последний раз, я честно буду бороться со своим грехом, я не позволю своей любви взять верх, я избавлюсь от неё, как от грязи, Ты ведь сам говорил, что любовь это лишь греховная грязь, отравляющая всё на свете! Ты ведь не скажешь ему, Господи? — её шепот стал почти неразличимым, рваным,— Ты ведь не скажешь Ричарду? Хотя... Ты и есть Он, верно? Твои глаза на этой иконе такие же неподвижные, такие же всевидящие... Ты считаешь секунды моего пребывания здесь? Твой секундомер уже тикает в небесах? Точно тикает? Вспышка молнии на мгновение превратила лик святого в белую, безжизненную маску. Херувимы-каратели на потолке словно опустили свои тени-кинжалы, пригвождая её к полу. — Я выжгу её... я выжгу в себе эту любовь, как Ты и велел в Своей «Британской Британии», — она судорожно перекрестилась, и её пальцы оставили влажный след на атласе пижамы. — Это милосердие — мой яд. Мой позор. Я сейчас уйду в свою темноту, я приму таблетку, я стану прозрачной и никчёмной, как тишина между Твоими словами. Только не смотри на меня так... Точно не расскажешь ему, что я была здесь? Холодный, механический и до боли, до паники знакомый звук был ей ответом. — Оу, конечно-конечно, это было бы слишком жестоко с моей стороны, да и ты такая забавная глупышка, когда думаешь твои пустые и излишне возвышенные слова в состоянии тебе помочь, но... Стоит признать, это веселит меня из раза в раз, настолько она изобретательна, моя дорогая Вещичка, - Ричард медленно, словно до последнего оттягивая момент, дабы вдоволь насладится этим страхом, пойманной пташки, вышел из тени, и в очередной бледной вспышке молнии его очки блеснули точно так же, как оклад иконы секунду назад. Он не смотрел на Ирэн, о нет, его взгляд был прикован к циферблату золотых часов, который он держал в ладони, словно само Сердце Времени, — ...но я боюсь,Глупышка, что твой «Бог» сегодня на редкость словоохотлив, — его голос стал ещё более тихим, ещё более пугающим, — Он уже всё мне рассказал. Видишь ли, в этом доме у Него и у Меня общие каналы связи. Он подошел вплотную, и Ирэн почувствовала, как тяжесть его присутствия вытесняет из легких остатки теплого воздуха. Херувимы-каратели на потолке, казалось, удовлетворенно замерли: жертва была поймана. — Одиннадцать минут и сорок семь секунд, — Ричард нажал на кнопку, и сухой щелчок прозвучал в вакууме комнаты как выстрел. — Ты просила Его оставить это «секретом»? Как вульгарно... Ты пытаешься торговаться с Вечностью, не имея ровным счётом ни-че-го, кроме излишней самоуверенности в том, что ты у нас самая умная, хотя... Это ещё как посмотреть. Он наклонился к её уху, и его дыхание, пахнущее стерильностью и холодом, коснулось её кожи: — Ты сказала, что выжжешь эту любовь? Точно выжжешь? Или это очередная порция твоей вдохновенной лжи, которой ты кормишь это дерево в углу? Посмотри на свои пальцы, Вещичка... они всё еще дрожат. Твоя «грязь» никуда не делась. Она просто ждет следующего раската грома, чтобы снова вылезти наружу. Ирэн судорожно сглотнула, не смея поднять глаз. Лик на иконе в свете молнии теперь казался ей не просто безжизненным, напротив он казался идеальным отражением Ричарда, его застывшей, одобряющей маской. — Но раз ты так полна своей решимости, то дерзай, расскажи мне, что сподвигло тебя предать моё доверие к тебе ради каких-то жалких, прямо как ты, минут? Только давай без твоей банальной и набившей знатную оскомину жалости, жалость есть чувство пагубное, неправильное, а самое главное греховное, понимаешь о чём я? Это хорошо, если ты всё же ещё способна понять сию простейшую истину, но если нет... То чтож, не каждому дано, не каждому дано осознать, Глупышка, что твоя так называемая «любовь» есть всего лишь форма эмоционального недержания. Ты пришла сюда не ради неё, о нет. Не льсти себе. Ты пришла сюда ради себя. Чтобы унять свой зуд, чтобы заглушить свой страх перед грозой, прикрываясь телом этого спящего ребенка, как живым щитом. Ах, прости, я совсем забыл, это же отличительная черта твоей такой же никчёмной, жалкой и я бы даже сказал, уж прости меня, но совершенно безнадёжной, семейки, не ценящей и всего, что для них делается. Посмотри на меня, разве я похож на Монстра? Разве я издеваюсь над тобой сейчас, делаю тебе больно, что ты вся сжимается? Отнюдь, я лишь в искреннем недоумении, мы ведь с тобой договаривались, что до тех пор пока тебе не станет лучше, ты спокойно и сладко спишь, отдыхаешь, набираясь сил и только потом уже я, если всё и правда будет удовлетворительно, позволю тебе, так и быть, принять участие в моём проекте, ведь так? Если ты не помнишь, то я с радостью напомню тебе и если надо, то покажу твою роспись о том, что ты согласна и не претендуешь до лучших времен вмешиваться. Ты нарушила контракт ради одиннадцати минут… чего? Иллюзии? Ты думала, что если ты прижмешь её к себе, в тебе проснется «Фея»? О нет, Вещичка. В тебе проснулась только твоя наследственная бездарность, какая жалость, однако. «Это правда?» - Ирэн вновь посмотрела на икону, в надежде увидеть хоть каплю понимания, но натыкаясь лишь на холодное и отсутствующее лицо Ричарда. Что за чертовщина? Для убедительности она, проморгавшись, вновь посмотрела на икону, но картина оставалась прежней и это, пожалуй, добивало её больше всего. Тот, другой Ричард, казалось, одобрял каждое слово Ричарда живого, находя его слова логичными, хотя, они и были такими. Ирэн ведь и правда сама согласилась и честно следовала условиям, это сейчас, когда она пропустила приём таблеток на неё что-то нашло и она не могла не поддаться этому смутному импульсу, этому вопросу о том, как там её ребёнок, всё же памятуя о своём детстве, она на подсознательном уровне не доверяла Ричарду воспитание ребёнка и даже напряглась, когда он сам предложил этим заняться, но Ричард хорошо умеет убеждать. И это, наверное, его минус. Хотя, нет, плюс. Минус. Плюс. Минус. Или всё же плюс? —Ты запуталась в знаках, Глупышка? - зловещий шёпот Ричарда живого скользнул по её шее, как сырая чешуя, заставляя волоски на затылке встать дыбом. — Твой «минус» — это твоя природа. Твой «плюс» — это Моя воля. Без Меня ты всего лишь отрицательная величина, стремящаяся к абсолютному нулю. Разве это не очевидно? Точно очевидно. Неужели она всё это время рассуждала вслух? Он медленно обошел её кругом, и шорох его подошв по дорогому ковру прозвучал как шелест змеи, свивающей кольца вокруг жертвы. Ирэн чувствовала, как озон в комнате становится невыносимо густым, вытесняя кислород. Херувимы-каратели на потолке, казалось, наклонились ниже, их каменные губы искривились в той же снисходительной усмешке, что и у Ричарда. — Твой «импульс», — он выплюнул это слово, словно яд, — это всего лишь побочный эффект твоей небрежности. Ты пропустила приём таблеток, и твой «американский хаос» тут же решил, что он имеет право на голос. Ты вспомнила своё детство? Эту вульгарную свалку эмоций, которую ты называешь семьей? Ты испугалась за Джуэл? Ричард остановился прямо перед иконой, заслоняя её своей спиной. Теперь Ирэн видела только его темный силуэт, очерченный мертвенно-бледным сиянием молнии. — Скажи мне, Вещичка, — его голос стал ещё тише, ещё вкрадчивее, — ты правда считаешь, что твоё «недоверие» ко Мне имеет хоть какой-то вес? Разве не Я вытащил тебя из той грязи? Разве не Я дал тебе этот стерильный рай, где ты можешь играть в «Фею», пока Я занимаюсь настоящей работой? Ты подписала роспись не кровью, Ирэн. Ты подписала её своим страхом передо Мной. И этот страх единственное честное чувство, на которое ты способна. Точно единственное. Ирэн всхлипнула, и этот звук сорванный, жалкий мигом утонул в оглушительном раскате грома. Ей почудилось, что из углов потянулись тени-кинжалы, пригвождая её к месту, не давая даже упасть на колени. — Я... Я всё не это имела ввиду! Просто я... — Просто ты... что, Ирэн? — Ричард, несомненно, получал от всего происходящего удовольствие. Он медленно сократил дистанцию, и Ирэн почувствовала, как запах озона от его накрахмаленной рубашки забивает ей легкие. — Просто ты «соскучилась»? Или просто ты решила, что твоя материнская интуиция — этот аморфный, липкий сгусток американских сантиментов весит больше, чем моя воля? Точно больше? Он протянул руку и аккуратно, двумя пальцами в белоснежной перчатке, приподнял её подбородок. Его прикосновение было холодным, как лёд. — Посмотри на меня, Глупышка. Не на это мертвое дерево в углу, которое ты называешь богом, а на меня. Я — тот, кто дает тебе воздух. Я — тот, кто выстроил этот замок, чтобы скрыть твой позор от мира. А ты стоишь здесь и пытаешься лепетать о «намерениях»? Твои намерения есть шум. Это рябь на воде, которую я приказал заморозить. Он слегка сжал её челюсть, заставляя неотрывно смотреть прямо в пустые, отражающие вспышки молний стекла его очков. — Расскажи мне, — его голос стал вкрадчивым, почти нежным, — Каково это осознавать, что ты только что совершенно сознательно портишь всё к чему только дотрагиваешь? Смотри, посмотри со всей внимательностью, видишь? Ты вновь показала какая молодец, какая прекрасная, довести ребёнка до слёз одним лишь присутствием это достойно похвалы, думаю, твоя мать гордилась бы тобой, наконец-то её непутевая дочь становится неплохой.Да, Ирэн, — Ричард медленно, с почти любовным изяществом, поправил манжету своей белоснежной рубашки, и звук скользнувшей по запястью ткани в вакууме комнаты прозвучал как шорох выползающей из листвы гадюки. — Твоя мать, Ирма… она ведь всегда говорила, что ты — это стихийное бедствие в кружевном платье. И сегодня ты оправдала её ожидания. Ты пришла дать «тепло», а принесла только судороги. Ты коснулась её, Ирэн? Точно коснулась своими грязными, греховными пальцами? Посмотри на Джуэл, Глупышка. Видишь, как она замерла? Это не сон. Это оцепенение. Она боится твоего присутствия больше, чем этой грозы. Твой «американский хаос», который ты называешь любовью, для неё просто шум, мешающий её маленькому сердцу биться ритмично, - словно желая подтвердить всю правдивость своих слов, Ричард с какой-то необычайной нежностью, какую Ирэн не видела уже давно, взял на руки ребёнка. Ричард прижал Джуэл к своему плечу осторожно, почти благоговейно, как реставратор прижимает к себе бесценную античную амфору, которую едва не разбил неловкий посетитель. Вспышка молнии высветила его профиль: он улыбался ребенку той самой «лондонской» улыбкой из 2001 года, от которой у Ирэн когда-то подкашивались ноги. Но теперь этот свет предназначался не ей. — Видишь, как она затихает? Ричард торжествующе улыбнулась, не оставляя Ирэн и шансов, — Ей не нужна ты, видишь как её крошечные пальцы расслабляются, касаясь моей накрахмаленной рубашки? Она нуждается в ком-то более... Надёжном. Ты, я полагаю, понимаешь о чём я? Он медленно повернулся, баюкая Джуэл, и шорох его подошв по ковру прозвучал как предупреждающий свист змеи. Ирэн пошатнулась, чувствуя, как херувимы-каратели на потолке одобряюще кивают каждому его движению. — Скажи мне, — Ричард наклонил голову, и блик молнии в его очках на мгновение стер его глаза, оставив лишь две холодные луны, — каково это — быть лишней в собственной детской? Каково осознавать, что твой единственный вклад в этот проект — это биологический мусор, который я теперь вынужден вычищать по крупицам? Твоя мать, Ирма, была бы в восторге от этой мизансцены. Она всегда знала, что ты лишь временный сосуд, который разобьется при первом же сквозняке. Точно знала. Ирэн судорожно сглотнула, пытаясь поймать ртом озоновый, колючий воздух. Ей хотелось кричать, что она любит, что она мать, но слова застревали в горле, превращаясь в тот самый «американский шум», который Ричард так презирал. — Да... Ты прав, я не подумала... Я не подумала, Ричард. Прости, — Ирэн произнесла это так тихо, что её голос почти слился с шипением дождя за окном. Она смотрела на свои руки, которые всего минуту назад чуть не дотронулись до ребёнка, и теперь они казались ей чужими, грязными, виновными в самом факте своего существования. — У меня снова этот шум... Ты ведь знаешь, я слабая. Я... я не такая надёжная, как ты. Ричард медленно перевёл взгляд с Джуэл на жену. Вспышка молнии отразилась в его очках, на мгновение превратив его лицо в застывшую маску античного божества, карающего за хаос. — Оу, Глупышка, — его голос стал баюкающим, почти нежным, отчего по спине Ирэн пополз колючий холод озона. — Твоё «не подумала» есть эпитафия на могиле твоего здравомыслия. Но я не сержусь. Как можно сердиться на поломанный инструмент? Я лишь... разочарован. Опять. Снова. Который раз. Он сделал шаг к ней, по-прежнему баюкая Джуэл одной рукой, а другой — медленно, с пугающей методичностью поправил сбившийся воротник атласной пижамы Ирэн. Его пальцы в белоснежной перчатке коснулись её шеи, и Ирэн вздрогнула, чувствуя, как захлопывается капкан его «заботы». — Посмотри на неё, — он кивнул на замершую в его руках дочь. — Ты видишь, как она спокойна теперь, когда твои «чувства» больше не отравляют воздух? Она точно лучше тебя. А ты пытаешься превратить её в свою маленькую и жалкую копию. Ты ведь хочешь, чтобы она была лучше тебя? Точно хочешь? Ты же знаешь, что всё хорошие матери делают своему ребёнку лучше, так чем ты хуже? Или ты совсем не любишь своего ребёнка, раз делаешь из него брак? Ирэн судорожно кивнула, чувствуя, как тени-херувимы на потолке одобряюще смыкают кольцо вокруг её горла. Икона в углу в очередном сполохе молнии показалась ей теперь совершенно пустой, будто Бог ушёл, оставив вместо себя Ричарда. — Вот и умница, — Ричард коснулся её щеки тыльной стороной ладони. Холод кожи прошил её до костей. — Иди в свою комнату. Я сам уложу нашу Куколку, а завтра... завтра мы увеличим дозу твоей «стабильности». Ты ведь не хочешь, чтобы этот ночной инцидент повторился? Точно не хочешь?