Игра в тени

Рон Уизли провёл свою первую ночь в Риме в состоянии, среднем между яростной бессонницей и беспокойным забытьём. После вчерашнего унизительного провала в отеле «Хасслер» — где он стал свидетелем того, как его бывшая девушка и его заклятый враг-женщина демонстративно целовались на фоне его собственного поражения — он сбежал. Сбежал от этого зрелища, от их сияющих обручальных колец, от насмешливых взглядов постояльцев. Но сбежать от реальности оказалось сложнее. Недорогие отели в центре были забиты, и после нескольких часов бесцельных блужданий по ночному Риму, пахнущему кофе, вином и чужим счастьем, он нашёл пристанище. «Пенсионе «Фиорентина»» — вывеска была тусклой, дверь — облупленной, но внутри пахло чистотой и домашней пастой. Хозяйка, синьора Роза, пухлая женщина с добрыми глазами, увидев его потерянное лицо и помятый чемодан, сжалилась. — Молодой человек, у меня есть маленькая комната под крышей, — сказала она на ломаном английском. — Вид только на стену, но тихо. И дешево. Комната и впрямь была маленькой. Такой, что Рон, размахнувшись, мог бы коснуться обеих стен. Жёсткая кровать, комод с заедающим ящиком, крошечное зарешеченное окно, в которое виднелась лишь кирпичная стена соседнего здания. Но это было убежище. Он с грохотом бросил чемодан, повалился на кровать и, не раздеваясь, провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где лица Гермионы и Нарциссы сливались в одно насмешливое пятно. Его разбудил не свет и не звуки города. Его подняло с постели нечто иное — пронзительный, знакомый до боли визг, который, казалось, впивался иглами прямо в мозг. Он шёл сверху. Или сбоку. В маленькой комнате эхо было обманчивым. — НЕ-Е-ЕТ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Рон застонал и натянул подушку на голову. Нет. Только не это. Не он. — ЭТОТ ЗАПАХ! — голос Люциуса Малфоя, полный неподдельного ужаса и ярости, резал утренний воздух. — ЭТО ПАХНЕТ КАК ВАРЕНИЕ ПРОСТОКВАШИ, СМЕШАННОЕ С ПОТОМ ТРУДОЛЮБИВОГО ГОБЛИНА! ГДЕ МОЙ ЛОСЬОН «УТРЕННЯЯ РОСА ДЛЯ УТОНЧЁННЫХ ДЖЕНТЛЬМЕНОВ»?! Рон вскочил с кровати. Сердце бешено колотилось. Он подбежал к окну, встал на цыпочки и выглянул. Его комната находилась в пристройке, и её окно выходило в узкий, как щель, переулок, упиравшийся в торец того самого роскошного отеля «Хасслер». Одно из окон на верхнем этаже было распахнуто настежь. Оттуда и лился этот поток ненависти к средствам гигиены. «Он... он мой сосед?» — с ужасом подумал Рон. Ирония судьбы была настолько чудовищной, что на мгновение ему стало не до смеха. — МНЕ ПОДСУНУЛИ ЭТУ ПЛЕБЕЙСКУЮ ЖИДКОСТЬ! ОНА ЖЖЁТ МОЮ КОЖУ, КАК АДСКИЙ ОГОНЬ! Это был последний довод. Рон, не помня себя от ярости, огляделся. Его взгляд упал на массивную стеклянную пепельницу в форме головы борца, украшавшую комод. Без лишних раздумий он схватил её. Вес утяжелителя в руке успокаивал. В одних боксерах, с воспалёнными от недосыпа глазами, он вылетел из своей комнаты, пронесся по узкому коридору, слетел по скрипучей лестнице и выскочил на улицу. Через минуту он уже ломился в парадную дверь «Хасслера», к изумлению швейцара, и мчался по мраморным лестницам к номеру Люциуса. В это же время, в нескольких кварталах от этого хаоса, в уютной квартире в Трастевере, царила иная реальность. Спальня была залита мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь ставни. Две женщины спали вперемешку, их тела сплетались в единое целое под простыней. Первой проснулась Нарцисса. Она не открывала сразу глаза, а лишь углубила дыхание, ощущая тепло тела рядом, ритмичное биение сердца под своей ладонью, лежавшей на груди Гермионы. Она приоткрыла глаза и посмотрела на спящую девушку. Рассветные лучи играли в её вьющихся волосах, делая их похожими на тёплое золото. Её губы были слегка приоткрыты, а на лице застыло выражение безмятежного покоя. Нарцисса почувствовала, как по её телу разливается волна такой всепоглощающей нежности, что перехватило дыхание. Она осторожно, чтобы не разбудить, приподнялась на локте и начала покрывать лицо Гермионы лёгкими, как крылья бабочки, поцелуями — в веки, в переносицу, в уголки губ. Гермиона зашевелилась и, не открывая глаз, улыбнулась. — Это самый лучший будильник в мире, — прошептала она хриплым от сна голосом. — У меня есть идея получше, чем сон, — гулом прозвучал ответ Нарциссы прямо у неё в ухе. Её губы скользнули по линии челюсти к шее, а рука под простынёй легла на бедро Гермионы, ладонью к горячей коже. Гермиона потянулась, выгибаясь, как кошка, и повернулась к ней, их тела встретились в полном контакте. — Какая? — спросила она, уже зная ответ, её глаза блестели. — Сегодня идеальный день, чтобы навсегда стереть последние следы моего прошлого, — объявила Нарцисса, её пальцы начали медленно, гипнотизирующе водить по внутренней стороне бедра Гермионы. — Люциус — сова. Он никогда не встает раньше десяти. Мы можем незаметно проскользнуть в «Хасслер» и забрать мои оставшиеся вещи. Я не хочу, чтобы хоть одна ниточка, пахнущая им, оставалась в нашей жизни. Я хочу, чтобы здесь пахло только тобой. Тобой и нами. Её рука двинулась выше, и Гермиона вздохнула, прикрывая глаза. — Тайная миссия? — выдохнула она, её собственные руки скользнули под шелковую ночнушку Нарциссы, ощущая под пальцами тонкую, гладкую кожу её спины. — Мне нравится. Особенно та часть, где мы застанем его врасплох. Нарцисса притянула её ближе, их ноги переплелись. Поцелуй, который последовал, был медленным, глубоким, исследующим. В нём не было спешки, лишь наслаждение вкусом, теплом, самим фактом существования друг друга. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, Нарцисса прошептала прямо в её губы: — Именно так. А после... мы вернёмся сюда, запрём дверь, и я покажу тебе, как я благодарна за это освобождение. Она скатилась вниз, скинула с Гермионы одеяло и погрузила лицо в её грудь, заставляя девушку выгнуться со стоном. Её губы и язык работали с одним сосредоточением, пока пальцы одной руки продолжали свой неспешный путь между её ног. Гермиона вцепилась пальцами в шелковистые волосы блондинки, беззвучно шепча её имя. Они были на грани, готовые отдаться утренней страсти, когда в открытое окно ворвался оглушительный, знакомый рёв. — ЭТО ЧТО ЗА ВЕЩЕСТВО?! ЭТО ПАХНЕТ КАК ПРОКИСШЕЕ ВИНО ИЗ ПОГРЕБА КРЕСТЬЯНИНА! Нарцисса замерла, её губы всё ещё были прижаты к груди Гермионы. Она медленно подняла голову. В её глазах было не разочарование, а холодная, острая решимость. — Кажется, наш сюрприз сорвался, — с лёгкой усмешкой констатировала Гермиона, её голос дрожал от неудовлетворённого возбуждения. — Ничего, — Нарцисса провела языком по её соску, заставляя Гермиону содрогнуться, прежде чем окончательно подняться с кровати. Её движения были полны кошачьей грации. — Мы просто изменим тактику. Теперь мы являемся не как воры, а как победительницы. Она подошла к шкафу и скинула с себя ночнушку, представая перед Гермионой во всей своей ослепительной наготе. Она видела, как темнеют глаза девушки, и улыбнулась, зная, какой эффект производит. — И я не намерена скрывать, кому принадлежу. Она надела лёгкое льняное платье, которое мягко облегало её изгибы, но не скрывало их. Затем подошла к Гермионе, всё ещё лежавшей в постели, и, наклонившись, впилась в её губы в новом, властном поцелуе. Это был не поцелуй нежности, а поцелуй маркировки территории, наполненный обещанием продолжения. — Идём, — приказала Нарцисса, её голос звучал низко и соблазнительно. — Покажем им, что такое настоящая страсть. И заберём мои вещи на глазах у этого кричащего дурачка. Тем временем Рон уже ворвался в номер Люциуса. Дверь, как и в прошлый раз, была распахнута — горничные уже усвоили, что при первых звуках этого специфического крика лучше ретироваться. Люциус стоял посреди ванной в дорогом, но теперь разорванном от ярости шелковом халате. В одной руке он сжимал бритву с перламутровой ручкой, в другой — флакон лосьона, который он тряс, как погремушку. — ТЫ! — проревел он, увидев Рона. — ПРИШЕЛ УТОПИТЬСЯ В СВОЕМ ПОЗОРЕ?! — ЗАТКНИСЬ, МАЛФОЙ! — рявкнул Рон, занося пепельницу. — ТВОЙ ВИЗГ РАЗБИВАЕТСЯ О МОИ БАРАБАННЫЕ ПЕРЕПОНКИ! МНЕ НАДОЕЛО ПРОСЫПАТЬСЯ ПОД ТВОИ ВОПЛИ О ТВОЕЙ ПРОКЛЯТОЙ КОЖЕ! — Это не лосьон! Это оскорбление! — Люциус швырнул флакон об пол. Благоухающая жидкость разлилась по мрамору, смешиваясь с осколками стекла. — Он жжёт мою кожу, как кислота! Мои поры задыхаются от этой плебейской отравы! Их перепалка достигла апогея, когда дверь номера распахнулась, и в проёме возникли силуэты двух женщин. Все замерли. Нарцисса вошла первой. Её платье подчёркивало каждый изгиб, а на лице играла лёгкая, насмешливая улыбка. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Рону в одних боксерах, затем по Люциусу, замершему с бритвой в руке, и, наконец, по луже на полу. — Люциус, — её голос прозвучал тихо, но от этого стал только опаснее. — Ты всегда был драматичен, но опускаться до криков из-за парфюмерной композиции... Это даже для тебя низко. Не давая ему опомниться, она повернулась к Гермионе, стоявшей в дверях с вызывающей улыбкой, и протянула ей руку. — Иди ко мне, любовь моя. Гермиона шагнула вперёд, и Нарцисса, притянув её за талию, прижалась губами к её шее, прямо под ухом — чувственно, демонстративно, не скрываясь. Она слышала, как перехватило дыхание и у Рона, и у Люциуса. Её рука легла на ягодицу Гермионы, уверенно сжимая её через тонкую ткань платья. — Мы пришли забрать мои вещи, Люциус, — сказала Нарцисса, не отрывая губ от кожи Гермионы. Её пальцы рисовали круги на её пояснице. — Но, судя по всему, ты уже начал день с традиционной истерики. Люциус стоял, как громом поражённый. Его взгляд прилип к рукам бывшей жены, которые так уверенно и вызывающе обладали той, кого он презирал больше всего на свете. Он видел, как тело Гермионы откликается на эти прикосновения, как она слегка выгибается, подставляясь ладоням Нарциссы. — Ты... Ты... — он не мог вымолвить слово, его лицо исказила гримаса брезгливости и шока. — Мы, — поправила его Гермиона, её голос дрожал от возбуждения и вызова. Она запустила пальцы в белокурые волосы Нарциссы, прижимая её ближе. — Мы обручены. И да, — она намеренно подняла руку, чтобы свет ярче упал на её кольцо, а затем сделала то же самое с рукой Нарциссы, — это обручальные кольца. Не фамильные реликвии, выбранные для сделки, а символы нашего выбора. Нашей любви. Для Рона это стало последней каплей. Дикий, истерический смех вырвался из его груди. Он смеялся так сильно, что слезы текли по его лицу, и он, пошатываясь, опустился на корточки прямо в коридоре. — Обручены... — всхлипывал он. — Вы... вы обручены! А мы... а он... — он показал пальцем на Люциуса, который, казалось, вот-вот лопнет от унижения и гнева, — он тут орёт, что лосьон щиплет его аристократическую кожу! Это... это гениально! Люциус, наконец, нашёл голос. Звук, который он издал, был похож на предсмертный хрип. — КАК... КАК ВЫ СМЕЕТЕ... В МОЁМ ПРИСУТСТВИИ... ЭТИМИ ГРЯЗНЫМИ РУКАМИ... — О, эти «грязные руки», — перебила его Нарцисса, наконец отрываясь от Гермионы, но продолжая держать её за талию, — делают меня счастливой так, как ты не смог бы и за тысячу лет, Люциус. Они ласкают, они любят, они защищают. В отличие от твоих, которые умеют только сжиматься в кулаки от злости и ронять флаконы с лосьоном. С этими словами она подошла к гардеробу и начала с невозмутимым видом складывать свои вещи в дорогой чемодан. Каждое её движение было вызовом. Гермиона встала рядом, положив руку ей на пояс, её взгляд, полный гордости и обожания, был прикован к Нарциссе. Она наклонилась и прошептала ей что-то на ухо, от чего та улыбнулась томной, счастливой улыбкой. Рон, тем временем, всё ещё хохотал, сидя на полу. — Знаешь, Малфой, — выдохнул он, — я думал, что достиг дна, когда Гермиона бросила меня. Но нет! Настоящее дно — это наблюдать, как любовь всей твоей жизни счастлива с твоим заклятым врагом, пока ты сидишь в луже собственной неудачи! Это... это поэтично! Люциус не отвечал. Он мог только смотреть, как его бывшая жена и «грязнокровка» упаковывают его позор на его же глазах. Его мир, его правила, его превосходство — всё это рассыпалось в прах под страстными поцелуями двух женщин и оглушительным хохотом того, кого он всегда считал ниже себя. Он видел, как их тела тянутся друг к другу, как они обмениваются понимающими взглядами, и понимал, что проиграл. Проиграл навсегда и безвозвратно. Когда Нарцисса захлопнула чемодан, она обернулась к нему в последний раз. — Прощай, Люциус. Надеюсь, ты найдёшь лосьон своей мечты. И, возможно, немного достоинства, чтобы пользоваться им молча. Взяв Гермиону за руку, Нарцисса вышла из номера, оставив за спиной гробовую тишину, нарушаемую лишь всхлипываниями смеющегося Рона и тяжёлым, яростным дыханием самого Люциуса Малфоя. Их утро, начавшееся с планов на страстное уединение, превратилось в публичную казнь двух мужских эго. И они провели её с блеском. Весь остаток дня в отеле «Хасслер» царила неестественная, зыбкая тишина. Персонал, наученный горьким опытом, передвигался на цыпочках, боясь нарушить хрупкий покой, установившийся после утреннего скандала. Казалось, сам воздух в отеле выдохнул с облегчением, когда Нарцисса Блэк и Гермиона Грейнджер покинули его стены, унеся с собой чемодан и оставив за собой шлейф унижения для Люциуса Малфоя. Сам Люциус не покидал своего номера. Он провел день, восстанавливая свои душевные силы и аристократическое самообладание, попорченные утренним фиаско. К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая его номер в золотые тона, он почувствовал, что готов вернуться к привычному ритуалу — ужину с последующим томным отдыхом. Всё должно было быть безупречно. Он принял ванну (с собственными солями, привезенными из Англии), облачился в свежий шёлковый халат и с чувством восстановленного достоинства решил подготовить одежду для вечера. С лёгкостью опытного церемониймейстера он открыл ящик комода, где горничная, по его указанию, должна была разложить его бельё. Его рука потянулась к стопке шёлковых носков цвета воронова крыла — тех самых, что были сотканы для него перуанскими виртуозами из коконов особой породы шелкопрядов, питающихся исключительно листьями деревьев, растущих на северных склонах Анд. Именно в этот момент его мир, только-только восстановленный, рухнул во второй раз за день. Его пальцы, привыкшие к идеальной гладкости и прохладе свежевыстиранного шёлка, встретили нечто иное. Нечто… мятое. И, что было самым ужасным, сохранившее едва уловимую, но абсолютно узнаваемую структуру и запах… ношенной ранее вещи. Люциус замер. Он медленно, с невероятным усилием, вынул одну из пар носков и поднёс её к свету. Да, его не подвело аристократическое обоняние. Они не были постираны. Более того, на них отсутствовал тот едва уловимый аромат альпийских трав и горного воздуха, которым пропитывалось его бельё после специальной процедуры полоскания. Тишину роскошного номера пронзил звук, похожий на тот, что издает павлин, на которого наступили. — МА-А-А-РИО-О-О! Его рёв был таким отчаянным, что, казалось, задрожали хрустальные подвески на люстре. Спустя мгновение в дверь постучали, и на пороге возник перепуганный менеджер. — Синьор Малфой? Что случилось? Люциус, трясясь от ярости, протянул ему носок, держа его за самый кончик, будто это была дохлая крыса. — Взгляните! — его голос сорвался на фальцет. — ВЗГЛЯНИТЕ ЖЕ НА ЭТО… ЭТО АКТ ВАНДАЛИЗМА! Менеджер, сбитый с толку, осторожно принял носок. — Синьор… это носок. — ЭТО НЕ НОСОК! — завопил Люциус, хватая со стола ещё несколько пар и швыряя их на пол в знак протеста. — ЭТО НЕВЫПОЛНЕННАЯ ДОЛЖНОСТНАЯ ИНСТРУКЦИЯ! ЭТО ПЛЕБЕЙСКОЕ ПРЕЗРЕНИЕ К ЛИЧНОЙ ГИГИЕНЕ! ЭТИ НОСКИ… ОНИ НЕ ПРОШЛИ ОЧИЩЕНИЯ! ОНИ… ОНИ ОСКВЕРНЕНЫ ПРЕДЫДУЩИМ ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ! — Но синьор, — попытался вставить слово менеджер, — горничная, наверное, просто не заметила… — НЕ ЗАМЕТИЛА? — Люциус приблизил своё бледное лицо к лицу менеджера. — Как можно НЕ ЗАМЕТИТЬ потребность в очищении шёлка? Это базовый инстинкт! Инстинкт, который должен быть в крови у каждого цивилизованного человека! Или вы нанимаете горничных из стай бродячих троллей, которые не видят разницы между свежим бельём и тряпьем для пола?! В этот момент в коридоре начали собираться другие постояльцы, привлечённые шумом. Они с интересом заглядывали в номер, наблюдая, как потомок древнейшего рода устраивает истерику из-за носков. — Ma che succede? — спросила пожилая синьора. — Niente, niente, — с усмешкой ответил ей муж. — L'inglese pazzo coi calzini. Сумасшедший англичанин с носками. — Я требую, — Люциус тыкал пальцем в грудь менеджера, — чтобы горничная, ответственная за этот саботаж, была немедленно уволена! Я требую компенсации морального ущерба в размере стоимости всего моего гардероба! И я требую, чтобы директор этого… этого приюта для бездарностей лично принёс мне извинения и новую пару носков, выстиранную в слезах ангелов и высушенную на восходе солнца в Гималаях! Менеджер, пытаясь сохранить лицо, глубоко вздохнул. — Синьор Малфой, я принесу вам новые носки из нашего комплекта для экстренных случаев. — КОМПЛЕКТ ДЛЯ ЭКСТРЕННЫХ СЛУЧАЕВ? — это слово повергло Люциуса в ещё больший ужас. — ВЫ ПРЕДЛАГАЕТЕ МНЕ НОСКИ ИЗ КАКОГО-НИБУДЬ СТАНДАРТИЗИРОВАННОГО НАБОРА?! ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ МОИ ЛОДЫЖКИ КАСАЛСЯ КАПРОН?! ДА ВЫ СВИХНУЛИСЬ! В этот момент из толпы зевак раздался чей-то громкий смех. Люциус обернулся и увидел Рона Уизли, который, стоя в дверях своего номера напротив, просто заходился в хохоте, держась за живот. — Носки! — всхлипывал Рон. — Ты… ты объявил войну отелю из-за носков! «Они осквернены предыдущим использованием»! О, это лучше, чем лосьон! Это шекспировская трагедия в одном акте! Люциус, видя его хохот и насмешливые взгляды окружающих, понял, что его вечерняя трагедия снова превратилась в фарс. Его величественный гнев растаял под пристальными взглядами, оставив лишь жалкое, одинокое существо в слишком дорогом халате, размахивающее несвежим носком. Он тяжело дышал, глядя на менеджера, который смотрел на него с плохо скрываемым раздражением, на смеющегося Рона и на толпу зевак. Чувство полного, тотального поражения накрыло его с головой. — Просто… принесите мне… мои вещи, — тихо, почти беззвучно просипел он и, не говоря больше ни слова, повернулся и ушёл вглубь номера, захлопнув дверь перед носом у всего мира. А в это время Гермиона и Нарцисса, сидя в уютном ресторанчике на площади Навона и попивая вино, даже не подозревали, что бывший муж одной из них только что пережил своё второе сокрушительное поражение за день. На этот раз — на поле битвы под названием «прачечная». Свадьба Нарциссы Блэк и Гермионы Грейнджер состоялась на закате в садах виллы Боргезе. Это было событие, о котором говорили бы ещё очень долго — и не только из-за красоты церемонии, а в первую очередь из-за гостей. Сцена первая: Прибытие Люциус Малфой прибыл одним из первых, что было само по себе чудом. Он был облачён в траурно-элегантный костюм из чёрного шёлка, с тростью, увенчанной набалдашником в виде плачущего серебряного лебедя — явно намекая на свою «невыносимую утрату». Он занял место в последнем ряду, с выражением лица, словно его заставили присутствовать на казни его собственного хорошего вкуса. Драко Малфой, напротив, выглядел скорее смущённым, чем несчастным. Увидев Гарри Поттера среди гостей, он кивнул ему с некоторой неловкостью, на что Гарри, к его удивлению, ответил короткой, но дружелюбной улыбкой. Война осталась позади, но вот свадьба твоей матери и Гермионы Грейнджер — это новый вызов для психики. Сцена вторая: Рон и Джинни Рон пришёл с Джинни. Он выбрал самый нелепый галстук, какой только смог найти — ярко-оранжевый с зелёными крапинками, — втайне надеясь, что это хоть как-то осквернит торжественность момента. Джинни, сиявшая в элегантном платье цвета вина, то и дело одёргивала его и шипела: «Рон, прекрати ёрзать! Ты ведёшь себя как на допросе у Пожирателей смерти!» — Просто не могу поверить, что это происходит наяву, — мрачно бубнил он, глядя, как Гарри и Невилл весело болтают с каким-то итальянским магом. — Она выходит замуж за Малфой. Мать Малфоя. Это как сон после несвежей пиццы. — Соберись, Рон, — жёстко прошептала Джинни. — Ты ведёшь себя хуже, чем Люциус. И, клянусь, если ты сейчас расплачешься, я скажу всем, что ты до сих пор спишь с плюшевым пушистиком. Сцена третья: Лунный свет и протокол Луна Лавгуд прибыла в платье цвета перламутра и в головном уборе из живых, шепчущих друг другу цветов. Она устроилась рядом с Люциусом, к его явному ужасу. — Вы знаете, — мечтательно сказала она ему, ни к кому конкретно не обращаясь, — здесь повсюду порхают Винди-Блупы. Они обожают свадьбы. Особенно те, где есть столько… насыщенной эмоциональной ауры. — Она многозначительно посмотрела на багровеющее лицо Люциуса. Люциус, не поворачивая головы, прошипел сквозь зубы: — Юная леди, существует протокол. И он не подразумевает разговоров о… что бы это ни было… на светском мероприятии. — О, протокол, — кивнула Луна. — Это такие невидимые существа, которые питаются скукой? Я читала о них. Кажется, они сейчас пируют. Сцена четвёртая: Церемония Когда под звуки нежной музыки появились Нарцисса и Гермиона, зал замер. Они были ослепительны. Но тут Джинни, сидевшая рядом с Роном, почувствовала, как он дрогнул. — Рон, что случилось? — прошептала она. — Смотри, — сдавленно просипел он, указывая взглядом на Люциуса. — Смотри на него. Люциус Малфой сидел, выпрямившись, как струна, и старался смотреть куда угодно, только не на жену и невесту. Проблема была в том, что прямо перед ним, на спинке скамьи, устроилась пара голубей. И один из них, белый и наглый, уставился на Люциуса своим бисерным глазом и принялся нежно ворковать, явно принимая его бледную, неподвижную фигуру за очень странную, но привлекательную статую. Люциус пытался сохранять достоинство, но с каждым новым «гу-гууу» его веко начинало дёргаться всё сильнее. Он делал крошечные, отчаянные движения тростью, пытаясь незаметно спугнуть птицу, но голубь лишь наклонял голову и ворковал с ещё большим чувством. Рон, наблюдая эту немую борьбу, забыл про все свои обиды. Он, Джинни и Гарри, обернувшийся на сдавленный хриплый звук, с трудом сдерживали смех. Слёзы текли по лицу Рона, и он беспомощно уткнулся лицом в плечо сестры, трясясь от беззвучного хохота. Сцена пятая: Клятвы и катарсис Когда священник-маг спросил, нет ли возражений, наступила мёртвая тишина. Все невольно посмотрели на Люциуса. Тот, воспользовавшись моментом, резко дёрнул тростью и наконец спугнул голубя. Птица с громким хлопком крыльев взлетела, обронив на плечо Люциуса небольшую, но очень заметную белую каплю. Люциус замер. Его лицо выразило такую гамму чувств — от шока до невыразимого унижения и ледяной ярости, — что Гарри Поттер, видевший самого Тёмного Лорда, позже признался, что это было самое выразительное лицо в его жизни. Рон не выдержал. Тихий, сдавленный смешок вырвался у него, а за ним последовал настоящий истерический приступ. Он смеялся так громко и бесконтрольно, что церемонию пришлось ненадолго приостановить. Нарцисса и Гермиона, обернувшись, увидели эту сцену: Рон, красный как рак, хохочет в ладоши, Джинни бьёт его по спине, Гарри отворачивается, но плечи его трясутся, а Люциус Малфой сидит с достоинством римского императора, на чьей тоге только что отметился пролетающий голубь. Нарцисса подняла бровь, а затем её губы тронула та самая, знакомая нам, уставшая и насмешливая улыбка. Она обменялась взглядом с Гермионой, и та, улыбнувшись в ответ, пожала её руку. — Продолжайте, — просто сказала Нарцисса священнику, и в её голосе слышалось безразличие ко всем голубям и бывшим мужьям в мире. Когда они обменялись кольцами и поцеловались под аплодисменты, Рон, наконец успокоившись, вытер слёзы и с удивлением понял, что в его душе не осталось ни капли горечи. Было только лёгкое, светлое чувство и понимание, что иногда жизнь подкидывает сюжеты куда более абсурдные, чем любая сказка. А Люциус Малфой, так и не смыв с себя следы голубиного «одобрения», торжественно покинул церемонию сразу после поцелуя, оставив за собой шлейф молчаливого, но абсолютного поражения.