Игра в тени

Их свадебная ночь началась не с традиционного застолья, а с тишины, нарушаемой лишь шепотом и смехом, когда они, наконец, остались одни в своем доме в Трастевере. Дверь закрылась, и Нарцисса, не теряя ни секунды, прижала Гермиону к стене, их свадебные наряды смешались в единый шелковый комок. — Я ждала этого весь день, — прошептала Нарцисса, её губы скользнули по шее Гермионы, пока её пальцы искали молнию на великолепном, но теперь совершенно ненужном платье. Она отвела Гермиону к кровати и, соблазнительно улыбаясь, медленно стянула с себя свадебное платье, открывая вид на кружевной комплект белья и длинные белые чулки, подчеркивавшие безупречную линию её ног. Гермиона, завороженная, сама сбросила своё платье, запустила руки в её шелковистые волосы и втянула её в глубокий, жадный поцелуй. Их тела встретились, кожа к коже, в долгожданном единении. Нарцисса, устроившись между её ног, раздвинула их коленом и начала осыпать поцелуями её грудь, живот, бёдра, заставляя Гермиону выгибаться и стонать. — Цисси… — было всем, что она могла вымолвить. Нарцисса, не прекращая своих ласк, ловко стянула с Гермионы последнюю преграду — легкие кружевные трусики. Её пальцы немедленно нашли влажное тепло, и она принялась ласкать её клитор с точностью и нежностью, которые сводили Гермиону с ума. Это был танец, выученный до совершенства, где каждое прикосновение было и вопросом, и ответом, и клятвой, данной под римским небом. В это же время в изысканном ресторане отеля «Хасслер» царила иная атмосфера. Рон Уизли, всё ещё не мог прийти в себя после свадебного цирка с голубем, сидел за столиком один и давился от хохота, вспоминая выражение лица Люциуса, украшенного птичьим «одобрением». Он заказал себе самую большую порцию лазаньи и бутылку красного вина, празднуя своё странное освобождение. Идиллию нарушил леденящий душу, знакомый до слёз визг. Все головы в ресторане повернулись к источнику звука. Люциус Малфой, всё ещё в своём траурном костюме, стоял у столика и смотрел на поданное ему блюдо с видом человека, обнаружившего в своей тарелке не омара, а скрюченного дементора. — ЧТО ЭТО?! — его голос, дрожащий от невыразимого ужаса, резал уютную атмосферу ресторана. — ЭТО… ЭТО ЧТО ЗА УРОДЕЦ?! Он тыкал вилкой в прекрасно приготовленного, рубинового от варки омара. — Синьор, это омар «американо»… — попытался объяснить официант. — Омар? ЭТОТ КОСМАТЫЙ КОШМАР? — вопил Люциус. — Вы подаёте мне МОРСКОГО ТАРАКАНА? Взгляните на эти антенны! На эти жвала! Это существо явно ползало по грязнейшему дну какого-нибудь порта! Где его благородный собрат, европейский омар? Где его изящные клешни, достойные аристократического стола?! Рон, сидевший в нескольких метрах, фыркнул в свою салфетку, а затем закашлялся, пытаясь сдержать новый приступ смеха. — Синьор, это очень качественный продукт, — пытался успокоить его метрдотель. — Качественный?! — Люциус отшвырнул тарелку так, что омар с грохотом упал на пол. — Он ПАХНЕТ! Пахнет морем, а не изысканным соусом! Я требую немедленно убрать этого… этого членистоногого выродка с моих глаз! И принести мне что-нибудь, что не напоминает о доисторических тварях! Фуа-гра! Или трюфели! Что-то, что не ползало по грязи! В этот момент Рон не выдержал. Громкий, счастливый хохот вырвался из его груди. Он смеялся так искренне и заразительно, что к нему через мгновение присоединились несколько других гостей, которые с самого начала с насмешкой наблюдали за выходкой Малфоя. — Морской таракан! — всхлипывал Рон, вытирая слёзы. — Он назвал омара «морским тараканом»! О, это гениально! Дорогой, — обратился он к официанту, указывая на свою лазанью, — вы уверены, что в моём блюде нет случайно «пасты с саранчой» или «спагетти с молью»? Я бы не хотел потревожить его аристократический покой! Люциус, услышав этот смех и комментарий, побледнел ещё больше, если это было возможно. Он метнул в сторону Рона взгляд, полный такой чистой, беспомощной ненависти, что это только подстегнуло веселье. — Я… я не буду терпеть эти насмешки! — прошипел он, но его голос уже потерял прежнюю мощь. Он был унижен. Снова. И на этот раз на его ужине. Он резко развернулся и, оттолкнув метрдотеля, бросился к выходу из ресторана, оставив за собой разбитую тарелку, омара на полу и хохочущих гостей. Рон, наконец успокоившись, отпил вина и с удовлетворением посмотрел на дверь, в которую скрылся его вечный мучитель. Он поднял бокал в тосте за отсутствующих. — За Гермиону и Нарциссу, — прошептал он с искренней улыбкой. — И за то, что я не тот, кто устраивает истерику из-за омара в одиночном ресторане. Не так уж и плохо, Уизли. Не так уж и плохо. А в это время в Трастевере, залитые лунным светом, две женщины наконец-то обрели полное и безраздельное счастье, даже не подозревая, что в нескольких кварталах от них их бывшие кавалеры продолжают свой бесконечный, жалкий и по-своему комедийный танец. *** Полночь. В спальне дома в Трастевере царила атмосфера напряженной, сладкой истомы. Тела Гермионы и Нарциссы, слившиеся воедино, были влажны от пота и страсти. Нарцисса, доминируя, прижала Гермиону к матрасу, её бедра уверенно раздвинули ноги жены. — Довольно игр, моя девочка, — её голос прозвучал низко и властно, пока её пальцы, уже два, плавно скользили внутри неё, растягивая и наполняя. Гермиона, вся трепещущая, могла лишь кивать, её пальцы впивались в простыни. Она была на грани, каждый нерв пел от возбуждения. И тогда Нарцисса, поймав её взгляд, полный мольбы и одержимости, с безжалостной нежностью ввела в неё третий палец. Гермиона вскрикнула — резко, громко, её тело выгнулось в немой мольбе. Это было одновременно и слишком, и именно то, чего она жаждала. Нарцисса, чувствуя, как внутренние мышцы Гермионы судорожно сжимаются вокруг её пальцев, начала задавать глубокий, неумолимый ритм, доводя её до самого края. В этот самый момент в роскошном номере отеля «Хасслер» раздался оглушительный грохот, похожий на падение целого винного погреба. Его сопровождал пронзительный, знакомый до слёз визг. — ГДЕ?! ГДЕ МОЯ БУТЫЛКА «ЭЛЬФИЙСКОГО НЕКТАРА» ТРИДЦАТИЛЕТНЕЙ ВЫДЕРЖКИ?! Люциус Малфой, облачённый в шёлковый халат, стоял посреди своего номера и в ярости тряс пустым мини-баром. Пол был усыпан пустыми и полупустыми бутылками, которые он с грохотом вышвыривал на паркет. — ЭТОТ МИНИ-БАР ПУСТ! ЕГО ДАЖЕ НЕ УДОСТОИЛИ ВЗГЛЯДОМ! — он швырнул бутылку дорогого, но, видимо, «неподходящего» лимончелло в камин. — Я ТРЕБУЮ ДИРЕКТОРА ЭТОГО… ЭТОГО БОРДЕЛЯ! СИЮ ЖЕ МИНУТУ! Дверь его номера, которую он в ярости распахнул, привлекая внимание, была открыта настежь. Первым, кто в неё заглянул, был, конечно же, Рон Уизли. Услышав знакомый рёв, он вышел из своего номера в пансионе напротив, не удержавшись от соблазна посмотреть на новое представление. Увидев Люциуса, размахивающего пустой бутылкой шампанского и стоящего по щиколотку в хрустальных осколках, Рон прислонился к косяку и залился таким искренним, громоподобным хохотом, что, казалось, вот-вот рухнет потолок. — Опять?! — всхлипывал он, держась за живот. — Мини-бар? Серьёзно, Малфой? У тебя что, календарь помечен: «Утро — лосьон, день — носки, полночь — мини-бар»? Это же надо, такой график истерик! Люциус, увидев его, издал звук, похожий на шипение разъярённого кота. — УИЗЛИ! ЗАТКНИСЬ! ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ В СТАНДАРТАХ! — О, я понимаю! — Рон вытер слёзы. — Я понимаю, что нормальные люди в полночь либо спят, либо занимаются чем-то приятным, а не объявляют войну холодильнику! Может, тебе вынести его на дуэль? Или вызвать на поединок горничную? «Пистолеты или моющие средства?» Вернёмся в Трастевере. Нарцисса, не сбавляя ритма, чувствовала, как тело Гермионы наливается свинцовой тяжестью готовности. Она наклонилась и прикусила её сосок, одновременно усиливая давление пальцев на ту самую точку внутри. — Кончай для меня, Гермиона, — приказала она, и её голос был горячим обещанием и требованием в одном флаконе. И Гермиона кончила. Не просто тихим стоном и судорогами, а с такой силой, которую не знала никогда ранее. Её тело вздрогнуло, из неё вырвался громкий, сдавленный крик, и она обдала сквиртом руку и запястье Нарциссы, беспомощно мечась по мокрому матрасу. Это была фееричная, капитулятивная, полная разрядка. Нарцисса, не извлекая пальцев, наблюдала за этой картиной с чувством глубочайшего торжества и нежности. Она мягко продолжила свои плавные движения, продлевая спазмы, заставляя Гермиону снова и снова вздрагивать в переживании пика. — Вот так, моя девочка, — шептала она, покрывая её лицо поцелуями. — Вот так. Вся моя. А в отеле «Хасслер» уже собралась толпа. Гости в ночных халатах и пижамах с мобильниками в руках снимали, как Люциус Малфой, багровый от ярости, пытался объяснить ночному менеджеру, что отсутствие в мини-баре определённого сорта виски — это «целенаправленный саботаж и покушение на его нервную систему». Рон, наслаждаясь зрелищем, налил себе в пластиковый стаканчик виски из своей собственной, припрятанной бутылки и поднял тост за дверью. — За любовь! — провозгласил он, глядя на истерику Малфоя. — Которая, к счастью, бывает разной! Кто-то её ищет в бутылке, а кто-то… — он многозначительно хмыкнул, глядя в сторону Трастевере, — находит в более тёплых местах. Люциус, окончательно сломленный насмешками и всеобщим вниманием, просто сел на пол среди осколков, бессильно опустив голову на руки. Его война с миром была проиграна по всем фронтам. А две женщины, виновницы всего этого косвенного хаоса, в это время, дрожащие и довольные, засыпали в крепких объятиях друг друга, их мир сузился до тепла кожи и ровного дыхания любимого человека. Полночь для каждого нашла свой, совершенно разный финал. *** Рон Уизли, наконец исчерпав запас римских зрелищ и собственных нервов, с облегчением вернулся в Лондон. Там, в привычном тумане и за стойкой «Дырявого котла», его страдания обрели форму ностальгической байки, которую он рассказывал за кружкой сливочного пива, неизменно вызывая хохот у слушателей. Люциус Малфой, движимый уязвлённым тщеславием и желанием доказать самому себе, что он «не сбежал», назло продлил своё пребывание в «Хасслере». Его номера стали ареной нового, жалкого спектакля. Осознав, что его молчание лишь подчёркивает его поражение, он вернулся к своей старой, провальной тактике. Его телефон взрывался похабными снимками: то его собственного члена на фоне шёлковых простыней, то груди какой-нибудь нанятой за большие деньги аристократки, смотрящей в камеру пустым взглядом. В уютном доме в Трастевере эти оповещения встречали исключительно смехом. Однажды вечером, разглядывая очередное «творчество», Гермиона, привалившись к плечу Нарциссы, с научным интересом заметила: — Знаешь, если отбросить весь этот пафос и трагизм, у него, надо признать, довольно-таки неплохой размер. Анатомически вполне… — Неплохой, — с лёгкой усмешкой перебила её Нарцисса, целуя её в макушку, — но, увы, абсолютно недееспособный, когда дело доходит до настоящего дела. Как тот дорогой, но неструнный альт — выглядит внушительно в футляре, но музыки от него не дождёшься. Они снова засмеялись, и Гермиона отправила номер Люциуса в чёрный список окончательно и бесповоротно. Война была выиграна. А в это время в фойе отеля «Хасслер» разворачивался новый, немыслимый акт малфойского безумия. Люциус, не сумев достучаться до бывшей жены, решил обратиться к публике. Он стоял в центре зала, держа в вытянутой руке, зажатой щепоткой, как падаль, измятый кусок скатерти. Его лицо выражало высшую степень оскорблённой невинности. — ВЗГЛЯНИТЕ! — его голос, сорвавшийся на визг, заставил вздрогнуть даже самых стойких постояльцев. — ВЗГЛЯНИТЕ ЖЕ НА ЭТОТ АКТ НЕВИДАННОГО ВАНДАЛИЗМА! Менеджер, уже научившийся сохранять олимпийское спокойствие, приблизился. — Синьор Малфой, что на этот раз? — ЧТО? — Люциус тряс скатертью перед его носом. — Вы ещё СПРАШИВАЕТЕ? На этой скатерти… на этой скатерти из стопроцентного египетского хлопка… ПЯТНО! ПЯТНО ОТ КАПЛИ КРАСНОГО ВИНА! В зале повисла недоуменная тишина. Кто-то кашлянул. — Синьор, — терпеливо сказал менеджер, — это… обычное явление в ресторане. Мы немедленно заменим её. — ЗАМЕНИТЕ? — Люциус возвёл глаза к небу, словно взывая к богам. — Вы не понимаете! Это не просто пятно! Это символ! Символ тотального падения стандартов! Это пятно — как рана на лице прекрасной дамы! Оно нарушает геометрию совершенства! Оно… оно НЕИДЕАЛЬНО! Он начал метаться по фойе, размахивая грязной скатертью, как знаменем своего личного крестового похода против мирового хаоса. — Я требую, чтобы весь текстиль в этом заведении был немедленно подвергнут очищению огнём и заменён на новый, сотканный монахинями в тишине альпийских монастырей! Я требую пожизненного запрета на красное вино в радиусе мили от этого отеля! И я требую, чтобы виновный официант был отправлен в пожизненную ссылку на Сицилию добывать соль! В этот момент из лифта вышла пожилая американская туристка в ярком гавайском платье. Увидев размахивающего скатертью Люциуса, она остановилась, достала телефон и прошептала своему мужу: — О, Гарри, смотри! Какое колоритное помешательство! Надо снять для внучки. Это же чистый абсурд! Люциус, заметив, что его трагедию снимают на камеру, на мгновение застыл. Но вместо того чтобы смолкнуть, он выпрямился и завопил с новой силой, теперь уже играя на публику: — ДА! СНИМАЙТЕ! СНИМАЙТЕ ВЕСЬ ЭТОТ УЖАС! ПУСТЬ МИР УВИДИТ, ДО ЧЕГО ДОВОДЯТ ПЛЕБЕЙСКИЕ ПРИВЫЧКИ И ОТСУТСТВИЕ КОНТРОЛЯ КАЧЕСТВА! Рон Уизли, в этот момент делавший себе чай на своей лондонской кухне, ничего не знал о скатерти. Но он бы точно оценил этот финальный аккорд. А Нарцисса и Гермиона, попивая вино на своей террасе, даже не подозревали, что бывший муж и бывший парень, каждый по-своему, навсегда остались заложниками того самого римского утра, которое для них двоих стало началом новой, счастливой жизни. *** Прошло несколько недель. Лондонский туман и рутинная работа в Министерстве начинали душить Рона. Призраки прошлого, которые он оставил в Риме, оказались на удивление живучими. Мысль о том, что Гермиона и Нарцисса живут своей идеальной жизнью всего в паре часов полёта, не давала ему покоя. В нём созрело странное, мазохистское решение — он должен увидеть их ещё раз. Просто увидеть, чтобы окончательно убедиться, что всё кончено, и попытаться вытравить эту занозу. Он снова снял ту самую комнату в пансионе «Фиорентина» с видом на кирпичную стену и, что куда важнее, на окна той самой квартиры в Трастевере. Его план был прост и безнадёжен: случайно столкнуться с Гермионой на улице, пока Нарциссы не будет рядом, и... он сам не знал, что потом. Но едва он переступил порог «Хасслера» (решив для храбрости зайти в бар), его планы рухнули. Из ресторана доносился до боли знакомый голос, выкрикивавший что-то на ломаном итальянском с британским акцентом. — ...assolutamente inaccettabile! Это не омлет! Это — резиновый подошвенный коврик, пропитанный желтком! Рон замер. Не может быть. Он медленно подошёл к арке, ведущей в ресторан, и увидел ту же картину, что и недели назад. Люциус Малфой, бледный и взъерошенный, стоял у своего столика и тыкал вилкой в безобидное яичное блюдо. Но на этот раз в его истерике была какая-то отчаянная, почти животная настойчивость. Он не просто жаловался — он цеплялся за этот отель, как утопающий за соломинку. — Синьор Малфой, — устало говорил официант, — это омлет «фриттата». Он таким и должен быть. — ДОЛЖЕН БЫТЬ ПРОВОЛОЧНОЙ МОТЫГОЙ? — взревел Люциус. — Я требую яйца от кур, вскормленных виноградными кистями Тосканы! А это... это явно продукт птицы, питавшейся асфальтом и отчаянием! Рон не мог поверить своим глазам. Почему этот человек всё ещё здесь? Почему он не сбежал от позора в свои родовые поместья? Что-то было не так. Люциус вёл себя не как капризный аристократ, а как... как заключённый, устраивающий бунт в тюрьме, потому что у него отняли последнюю привилегию. В этот момент Люциус поднял взгляд и увидел Рона. Но вместо нового витка ярости, его лицо исказила странная, почти признательная гримаса. Казалось, в своём унизительном положении он был почти рад видеть хоть кого-то знакомого, даже Уизли. Он быстро отвернулся и с новыми силами набросился на официанта, требуя немедленно принести ему шотландского виски — не для того, чтобы пить, а чтобы «продезинфицировать вкусовые рецепторы после этой бойни». Рон, ошеломлённый, отступил в тень. Его план внезапно показался ему мелким и нелепым на фоне этой загадочной, комичной и в чём-то даже трагичной привязанности Малфоя к месту его поражения. Что-то удерживало Люциуса здесь. Что-то важное. И Рон внезапно с жутким любопытством захотел это узнать. Возможно, его возвращение в Рим сулило не только боль от встречи с Гермионой, но и разгадку этой странной тайны.