Игра в тени

В борделе «Зал зеркал», стены которого были сплошь покрыты отполированным до черноты обсидианом, отражавшим каждое движение в искажённом, демоническом виде, Беллатриса Лестрейндж вышла из тьмы, грубо толкая перед собой дрожащую Клаудию. Холодный, яростный взгляд Беллатрисы тут же устремился на освещённые, уютные окна коттеджа Грейнджеров, стоявшего в тихом переулке. — Иди, — прошипела она, впихивая Клаудию в сторону калитки. — Посмотри, дома ли моя дорогая сестричка. Узнай, не слишком ли она увлеклась своей… грязной игрой. Клаудиа, вся сжавшись от страха, сделала неуверенный шаг, но её ноги, казалось, вросли в землю. Из её горла вырвалось тихое, жалобное скуление. Этот звук, этот признак слабости, стал последней каплей. Беллатриса молниеносно шагнула вперёд, и её пальцы, сильные и безжалостные, впились в волосы Клаудии, с такой силой дёрнув её голову назад, что у девушки потемнело в глазах. — Будешь стонать, сука, — её голос прозвучал низко и змеино-шипяще, прямо у самого уха, — тебя ждёт та же участь, что и этих кровопредательниц. Поняла? Ты для меня — ничто. Расходный материал. А теперь… ИДИ! Последнее слово она проревела, оттолкнув ошеломлённую Клаудию к калитке. А за стенами коттеджа, в спальне, залитой тёплым светом ламп, царил иной мир — мир, сотканный из неги и полного доверия. Гермиона и Нарцисса были далеки от мрачных мыслей. Они лежали в постели, обнажённые, и свет скользил по их влажной коже, выхватывая из полумрака плавные изгибы тел. Гермиона лежала на спине, а Нарцисса возвышалась над ней, опершись на локти. Их взгляды были сплетены воедино, и в них читалось столько нежности, что воздух казался густым от неё. — Ты так прекрасна, — прошептала Нарцисса, опуская голову и касаясь губами шеи Гермионы. Её поцелуи были легки, как дуновение ветерка, и оставляли за собой след из мурашек. Гермиона закрыла глаза, позволив ощущениям захлестнуть себя. Пальцы Нарциссы скользнули по её груди, лаская, поглаживая, заставляя сосок набухнуть и стать твёрдым. Её губы медленно спускались ниже, оставляя влажный след на ключице, затем — в ложбинке между грудей. — Цисси… — выдохнула Гермиона, её руки вплелись в светлые волосы жены. Нарцисса ответила лишь счастливым, глубоким мурлыканьем, и её язык обвил один сосок, а пальцы нежно сжали другой. Она ласкала её грудь, то посасывая, то покусывая, то просто прижимаясь к ней щекой, даря тепло. Гермиона изгибалась под ней, тихо постанывая, её бёдра непроизвольно двигались в такт этим ласкам. Затем Нарцисса поползла ещё ниже. Её губы скользнули по трепещущему животу Гермионы, оставляя медленные, влажные поцелуи вокруг пупка. Её руки легли на внутреннюю сторону бёдер Гермионы, мягко, но настойчиво разводя их в стороны. — Я хочу вкусить тебя всю, — прошептала Нарцисса, и её дыхание обожгло самую чувствительную кожу. Гермиона лишь кивнула, не в силах вымолвить и слова, когда язык Нарциссы коснулся её. Медленно, плавно, с благоговейной нежностью, она начала ласкать её, находя тот самый ритм, что заставлял Гермиону терять голову. Её движения были мастерскими — то широкие, размашистые круги, то быстрые, точные касания самого чувствительного бугорка, то глубокое, влажное проникновение. Гермиона вскрикнула, её пальцы вцепились в простыни. Она полностью отдалась этому ощущению, этому блаженству, что разливалось по её телу тёплой волной. Она была открыта, уязвима и абсолютно счастлива в руках своей женщины, в то время как за стенами их убежища сгущалась тьма, ещё не ведомая им, но уже подошедшая вплотную к их порогу. Клаудиа, подобно тени, скользнула к дому и, затаив дыхание, заглянула в слабо освещённое окно спальни. Внутри, в тёплом свете дрожащих свечей, разворачивалась сцена такой интимной неги, что у неё перехватило дыхание. Она увидела Нарциссу, ту самую леди Блэк, чьи портреты висели в самых гордых залах, теперь совершенно беззащитную, отдающуюся ласкам своей жены. Она увидела Гермиону, её тело, выгнутое в немом экстазе, её лицо, искажённое не болью, а наслаждением. Это не была грязь, которую описывала Беллатриса. Это была... красота. Чистая, жгучая и такая хрупкая. В груди Клаудии сжалось от острого, пронзительного стыда. Она чувствовала себя подглядывающей, вором, оскверняющим чужое, ничем не защищённое счастье. Она не могла пошевелиться, загипнотизированная этой картиной. Беллатриса, стоявшая в тени, с каждой секундой закипала. Её терпение, и без того тоньше паутины, лопнуло. — ТЕБЕ ЧТО БЫЛО СКАЗАНО?! — её визг, пронзительный и полный безумия, прорезал ночную тишину, заставив вздрогнуть даже спящих птиц. Она ринулась вперёд, как разъярённая пантера. Её рука, сильная и безжалостная, впилась в талию девушки, и она с лёгкостью швырнула обезумевшую от страха проститутку на землю, прямо перед окном. — Ни на что не способная тварь! — зарычала Беллатриса, её глаза горели лихорадочным блеском. Она нависла над Клаудией, и её палочка, словно жало змеи, упёрлась в грудь девушки. — Я покажу тебе, что такое настоящая боль! Это то, чего ты заслуживаешь! И то, что ждёт их! Она сделала глубокий, шипящий вдох, и её голос прозвучал с леденящей душу чёткостью: — КРУЦИО! Мгновенно тело юной дамы свело невыносимой судорогой. Это не была просто боль. Это было ощущение, будто каждая молекула её тела взрывается изнутри, будто нервы вырывают из-под кожи, а кости превращаются в раскалённое стекло. Её спина выгнулась дугой, пятки забили по земле, а из горла вырвался нечеловеческий, оглушительный вопль, который уже не был скулёжом, а был звуком самой агонии. Её глаза закатились, и всё её существо захлестнула одна-единственная, всепоглощающая волна чистого, нефильтрованного мучения, на которое была так щедра её госпожа. Пронзительный, нечеловеческий вопль, полный такой агонии, что по коже побежали мурашки, ворвался в спальню сквозь стены, словно ледяной ветер. Он разорвал нежную атмосферу любви, заставив Гермиону и Нарциссу вздрогнуть и разомкнуть объятия. — Что это? — испуганно прошептала Нарцисса, её глаза, полные секунду назад страсти, теперь округлились от тревоги. Гермиона уже соскочила с кровати, её ум, всегда аналитический, мгновенно переключился в режим выживания. Наскоро накинув халат, она подбежала к окну и отдернула занавеску. И ахнула, отшатнувшись. — Цисси! — её голос дрогнул, в нём впервые зазвучал настоящий, животный страх. — Твоя сестра… у нашего порога. Она… она пытает девушку из борделя! Сердце Гермионы бешено заколотилось. Пальцы сами потянулись к палочке, лежавшей на тумбочке. — Протего Тоталум! Сальвио Хексиа! — она почти выкрикнула заклинания, накладывая на дом самые мощные защитные чары, какие только могла вспомнить сходу. Стены дома слабо замерцали, принимая магический барьер. Нарцисса, бледная как полотно, подошла к окну. Её взгляд упал на сцену ужаса в их саду: на извивающееся в муках тело проститутки и на свою сестру, чья фигура, искажённая яростью, казалась воплощением самой Тёмной магии. Губы Нарциссы беззвучно прошептали: — Сестра… И тогда в ней что-то надломилось. Старая кровная связь, годы страха и подчинения, вспыхнули с новой силой. Не думая о последствиях, не глядя на Гермиону, она резко развернулась и, накинув на плечи лёгкий шёлковый пеньюар, бросилась к двери. — Нарцисса, нет! — крикнула ей вслед Гермиона, но та уже выскользнула в прихожую. Дверь распахнулась, впустив в дом холодный ночной воздух и отголоски стонов Клаудии. Нарцисса вышла на порог, её светлые волосы развевались на ветру. — Беллатриса! — её голос прозвучал громко, но с заметной дрожью. — Остановись! Беллатриса медленно подняла голову. Её палочка всё ещё была направлена на корчащуюся блондинку, но на её лице расцвела улыбка — широкая, безумная и торжествующая. — Сестрёнка, — прошипела она сладким, ядовитым тоном. — Наконец-то ты вышла из своей норы. — Беллатриса! Остановись! Голос Нарциссы, полный отчаяния, на мгновение заставил Беллатрису замереть. Её безумный взгляд скользнул с корчащейся на земле Клаудии на сестру, стоявшую на пороге в тонком пеньюаре, таком же хрупком, как и её надежда на диалог. Торжествующая ухмылка сползла с лица Беллатрисы, сменившись леденящей душу холодной яростью. — Остановиться? — она медленно, почти церемонно, перенесла палочку с девушки на Нарциссу. Ее кончик дрожал от сдерживаемой мощи. — Я только начинаю, сестрёнка. Начинаю очищение нашего рода. С тебя. Её пальцы сжались на рукояти, губы приоткрылись, чтобы произнести роковые слова: — Авада Кеда... Смертельное заклинание так и не слетело с её губ. Из-за спины Нарциссы, как тень, возникла Гермиона. Её лицо было бледным, но решительным, а палочка направлена прямо в сердце Беллатрисы. — Не смей, — прорычала Грейнджер, и в её голосе не было ни капли страха, только сталь. И начался ад. Беллатриса, видя свою жертву ускользающей, с визгом перенесла атаку на Гермиону. В ночную тишину вонзилось ослепительно-зелёное заклятье «Сектумсемпра», но Гермиона парировала его щитом, от которого по воздуху поползли синие трещины. — Импедимента! — крикнула Гермиона. — Круцио! — взревела в ответ Беллатриса, и на этот раз проклятие было направлено на неё. Заклинания сыпались одно за другим, переплетаясь в смертельном танце — ослепительные вспышки, взрывы земли у ног, шипящие потоки энергии. Нарцисса, прижавшись к косяку двери, не могла пошевелиться. Она плакала, смотря на кошмар, разворачивающийся у её дома: сестра, пытающаяся убить её жену, юная девушка, стонавшая на земле, и разрывающая её сердце боль от того, что её семья была уничтожена ненавистью. Гермиона, однако, не сдавалась. Она дралась с холодной яростью, которую даёт отчаяние и желание защитить свой дом. И в тот момент, когда Беллатриса, уверенная в своём превосходстве, на секунду опустила защиту, готовясь для очередного смертоносного заклятья, Гермиона нашла брешь. — Инкарцерус! — её голос прозвучал чётко и властно. Толстые верёвки вырвались из кончика её палочки и с молниеносной скоростью обвили Беллатрису с ног до головы, скрутив её в тугой, беспомощный узел. Старшая Лестрейндж с глухим стоном рухнула на землю, её палочка выкатилась из ослабевшей руки. В наступившей тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Гермионы и сдавленными рыданиями Нарциссы, было слышно, как Клаудиа тихо стонала. Не спуская палочки с поверженной Беллатрисы, Гермиона дрожащей рукой достала из кармана халата маленькое зеркальце. — Экспекто патронум! — прошептала она, и серебристая выдра тут же умчалась в ночь, чтобы вызвать подмогу. Через несколько минут, с громкими хлопками, на лужайке перед домом один за другим появились авроры. Увидев связанную Беллатрису Лестрейндж, жертву пыток и знаменитых Гермиону Грейнджер и Нарциссу Блэк, они поняли — дело серьёзное. Особенно когда Грейнджер твёрдо заявила о своём желании подать официальное обвинение. Старшей ведьме, всё ещё брыкающейся и изрыгающей проклятия, грозило строгое наказание — покушение на убийство, применение непростительных заклятий и нарушение режима после Азкабана. Её увозили, а за ней, дрожащую и напуганную, повели и Клаудию — и как соучастницу, и как свидетельницу. Когда шум утих, Гермиона, наконец, опустила палочку и обернулась к жене. Нарцисса всё ещё стояла у двери, слёзы текли по её щекам. Они молча смотрели друг на друга, понимая, что их мир только что едва не рухнул, но они его отстояли. Ценой, которая, казалось, навсегда останется шрамом на душе Нарциссы. Эпилог: Спустя четыре года Особняк Уизли-ди-Сант-Элиа, Тоскана Солнечный свет заливал просторную тосканскую виллу, смешиваясь с радостными криками. Рон Уизли, с кудряшками на висках и безмятежной улыбкой на лице, лежал на траве, а по его спине, как два маленьких дьяволёнка, скакали его сыновья-погодки. — Papà! Papà! Смотри, как я высоко! — кричал старший Алессио, с рыжими вихрами, как у отца. — А я быстрее! — не отставал младший Лоренцо, чьи тёмные кудри и карие глаза были точной копией матери. Алессандра вышла на террасу с подносом лимонада, её лицо озарила тёплая улыбка при виде этой возни. Их жизнь была наполнена смехом, легким хаосом и той самой простой, искренней радостью, о которой Рон когда-то мог только мечтать. Он поймал взгляд жены, и в его глазах читалось одно: он дома. Малфой-Мэнор, Уилтшир Величественный бальный зал Малфой-Мэнора, некогда предназначенный для балов и интриг, теперь оглашался требовательным, капризным плачем. Люциус Малфой, с непривычной неловкостью, но с бесконечным терпением качал на руках свою трехгодовалую дочь, Аурелию. Девочка унаследовала платиновые волосы отца и огненные глаза матери. Её капризы были легендарны и могли, по слухам, заставить плакать даже домовых эльфов. — Papa, no! — топая крошечной ножкой, требовала она, указывая на хрустальную люстру. — Хочу блестяшку! Виоланта, наблюдая за этой сценой с трона, укрытого бархатом, улыбалась. Её улыбка была спокойной и победоносной. Люциус, некогда холодный и надменный тиран, был полностью побеждён этим маленьким деспотом в бантиках. Он нашёл своё счастье не в могуществе, а в тёплом весе маленького тела на своей груди и в мудром взгляде жены, которая научила его, что настоящая роскошь — это тихая пристань после долгой бури. Коттедж Грейнджер, Рим В уютной гостиной, залитой вечерним светом, царила гармония иного рода. Гермиона Грейнджер сидела на диване, и на каждом её колене спали маленькие девочки. Близняшки, Арианна и Изабелла, были удивительны: одна унаследовала тёмные кудри и умные карие глаза Гермионы, вторая — светлые, как лён, волосы и пронзительно-голубые глаза Нарциссы. Самой Нарциссы не было в комнате. Она стояла на крыльце, глядя на закат. В её сердце больше не было прежней боли. Раны, нанесённые сестрой, зарубцевались, уступив место материнской любви и покою, который она нашла с Гермионой. Они прошли долгий путь с помощью магии и эко, чтобы подарить жизнь этим двум малышкам, и каждая жертва того стоила. Она обернулась, посмотрела на жену и дочерей, и её лицо озарила тихая, глубокая улыбка. Они были её миром. Её настоящей семьёй. Бордель «Зал зеркал» В той самой комнате с чёрными обсидиановыми зеркалами, где когда-то рождались планы мести, теперь царила иная, мрачная ирония. Беллатриса Лестрейндж, досрочно выпущенная за примерное поведение (которое было лишь тонкой маскировкой), снова восседала в кресле. Но её взгляд был пуст. Огонь безумия в её глазах потух, сменившись скукой и пустотой. Рядом, на полу, у её ног, сидела Клаудиа. Но это была уже не та дрожащая девушка. Её взгляд был отрешённым, покорным до полного самоустранения. Она была тенью, призраком, вещью. Беллатриса больше не думала о сестре. Та история, та ярость и боль, казалось, сгорели дотла в том самом бою четыре года назад, оставив после себя лишь пепел. Её мир сжался до размеров этой комнаты, до власти над сломленной душой, которая даже не могла больше должным образом бояться. Это была не свобода, а новая, добровольная тюрьма, стены которой были возведены из её собственного опустошённого сердца. И так, под одним небом, жили их разные миры: одни — в свете и смехе детей, другие — в безмолвной тьме, которую они сами для себя выбрали. И каждый из них нашёл свой, пусть и столь разный путь, конец истории.