Игра в тени

Свадьба Люциуса Малфоя и донны Виоланты ди Сант-Элиа должна была войти в историю как самое роскошное событие столетия. Висячие сады Семирамиды, воссозданные с магической точностью, и правда простирались на террасах особняка Малфоев. Феи в клетках из горного хрусталя пели изысканные, тоскливые арии, а в фонтанах вместо воды струилось шампанское «Кристальная Слеза Вампира» урожая XVIII века. Собралась вся магическая аристократия Европы, от старых французских родов до загадочных русских бояр-волшебников. Люциус, в мантии из тканого лунного света с подкладкой из шкуры снежного единорга, сиял самодовольством. Он победил. Он затмил всё и всех. Его взгляд скользнул по толпе, выискивая те самые рыжие головы, чтобы насладиться их жалкой завистью. И он нашёл. Рон Уизли. Но не в поношенных мантиях, а в изысканном фраке цвета бордо, который сидел на его мощной фигуре так безупречно, что даже Люциус на секунду засомневался, не его ли это портной переметнулся. Рядом с ним, под руку, шла Алессандра. И не просто шла – она шествовала. На ней было платье не из шёлка и не из парчи. Оно было соткано из застывшего солнечного света и усыпано алмазами «огненной воды», которые меняли цвет с каждым её движением. Её рыжие волосы были убраны сложной диадемой, в центре которой пульсировал огромный сапфир – фамильная реликвия, за которую его покойный отец Абраксас отдал бы душу. Но это было не самое страшное. Самым страшным был человек, который вёл её под руку с другой стороны. Высокий, седовласый, с лицом, высеченным из камня, и в мантии, украшенной гербами старейших итальянских родов. Это был дон Родриго ди Сант-Элиа, глава семьи Виоланты и… как вдруг осознал Люциус, сжимая трость так, что костяная ручка треснула… отец Алессандры. «Они с Виолантой… сёстры?!» – мозг Люциуса отказался воспринимать эту информацию. Церемония началась. Магистр произносил заклинания верности на древней латыни. Люциус пытался сохранить лицо, но его взгляд постоянно цеплялся за Рона и Алессандру, которые перешёптывались и улыбались, выглядя так, будто они на пикнике, а не на его, Люциуса, триумфе. И вот настал кульминационный момент. Магистр обернулся к толпе. — Если кто-то из присутствующих знает причину, почему эти двое не могут быть соединены узами брака, да выскажется сейчас или… — Мы хотим воспользоваться моментом! — звонко и радостно провозгласила Алессандра, поднимаясь со своего места. Весь зал замер. Рядом с ней поднялся и Рон, его ухмылка была такой ширины, что, казалось, вот-вот дойдёт до ушей. Люциус почувствовал, как у него подкашиваются ноги. — Что… что это значит? — прошипел он. Алессандра, не удостоив его взглядом, обратилась к магистру, а по сути – ко всей аристократической тусовке. — Дорогой отец, уважаемый магистр, дорогие гости! Мы с моим возлюбленным, Рональдом Уизли, тоже хотели бы разделить нашу радость в этот прекрасный день. Мы не могли выбрать места лучше, чем сады, где сочетается узами брака моя любимая сестра Виоланта! Люциус издал звук, похожий на то, как лопается воздушный шарик. Его лицо стало цвета запёкшейся крови. — И поскольку наш отец, дон Родриго, уже здесь, — продолжила Алессандра, сияя, — мы просим вас благословить и наш союз. Прямо сейчас. Вместе с ними. В зале повисла оглушительная тишина, которую пронзил серебристый, счастливый смех Виоланты. — О, какая восхитительная идея! — воскликнула она, глядя на побелевшее лицо Люциуса. — Две свадьбы в одной! Это же так… по-семейному! — ВЫ… ВЫ… СКВОТТЕРЫ! — закричал Люциус, теряя последние остатки самообладания. Он забыл о церемонии, о гостях, о всём. Его палец дрожащей рукой был направлен на Рона. — ВЫ ПРИШЛИ НА МОЮ СВАДЬБУ, ЧТОБЫ… УКРАСТЬ ЕЁ! ЭТО МОЙ ДЕНЬ! МОЙ! — Успокойся, старичок, — с неподражаемым спокойствием сказал Рон. — Мы не крадём. Мы… делим радость. И, кстати, за шампанское спасибо. Отличный выбор. Мы как раз хотели такое на свою свадьбу, но ты нас опередил. — Шамп… Вы пьёте моё шампанское на вашу… на МОЕЙ свадьбе?! — Люциус схватился за грудь. Он отчаянно искал глазами поддержки, но видел лишь любопытствующие, а многие и одобрительные взгляды. Дон Родриго смотрел на Рона с отеческой теплотой. — Ну, раз уж всё идёт к тому, что в этом доме скоро будет два хозяина, — язвительно заметила Алессандра, — то почему бы не начать с совместной церемонии? Экономия на декорациях, Люциус. Ты же любишь экономить, правда? Это было последней каплей. Намёк на его финансовое положение, публично, перед всем светом. С громким, нечленораздельным рёвом Люциус выхватил свою палочку, намереваясь превратить этого рыжего выскочку в улитку. Но быстрее него оказалась Виоланта. Изящным движением веера она отвела его руку. — Дорогой мой, не порти папочкин подарок, — сказала она сладким, но стальным голосом. — Ведь именно его деньгами оплачена большая часть этих… излишеств. Или ты забыл? Люциус замер. Он был в ловушке. В ловушке из позолоты, родственных связей и собственного тщеславия. Магистр, растерянно помявшись, под одобрительные кивки дона Родриго, объявил: — Ну что ж… Браки Люциуса Малфоя и Виоланты ди Сант-Элиа, а также Рональда Уизли и Алессандры ди Сант-Элиа… считаю совершёнными! Зал взорвался аплодисментами. Феи запели торжественный гимн. Рон, не теряя ни секунды, схватил Алессандру в охапку и закружил её в воздухе, а затем поцеловал так страстно, что у нескольких дам закружилась голова. Люциус же стоял неподвижно, как истукан. Его великий день, его триумф, его реванш… превратился в общую с Уизли вечеринку. Он проиграл. Сокрушительно. И самое ужасное, что ему предстояло провести медовый месяц в одном замке со своими новыми… родственниками. А Виоланта, взяв его под руку с ледяной улыбкой, прошептала ему на ухо: — Не грусти, мой дорогой супруг. Теперь наши семейные ужины будут куда веселее. Обещаю. *** Великолепный хаос двойной свадьбы остался позади, в сияющем огнями особняке Малфоев. Оттуда доносились звуки музыки, смех и, если прислушаться, довольное урчание какого-то дракона, которого Рон, кажется, умудрился пронести на десерт. Люциус, не в силах выносить этот карнавал, устроенный на его костях, схватил Виоланту за руку и, не говоря ни слова, поволок её прочь — в тёмную чащу запретного леса, что окружал поместье. Здесь, в царстве лунного света и шепота старых деревьев, наконец воцарилась тишина. Воздух был прохладен и напоен ароматом ночных цветов. — Бежать от собственного праздника, mio marito? — тихо прошептала Виоланта, её глаза в полумраке блестели как у кошки. — Это уже становится твоей дурной привычкой. Люциус не ответил. Его дыхание было тяжёлым, но гнев в нём понемногу остывал, сменяясь иным, более древним чувством. Лунный луч, пробившись сквозь листву, упал на Виоланту. Её второе платье, лёгкое и серебристое, словно паутина, туманно обрисовывало силуэт. И тогда он подошёл к ней. Не с яростью, а с непривычной для него самого медлительной решимостью. Его пальцы, обычно сжимавшиеся лишь в кулак или вокруг ручки трости, коснулись застёжки на её плече. Движение было удивительно мягким. — Позволь, — его голос прозвучал низко и немного хрипло. Он не сорвал платье, а снял его. Оно бесшумно соскользнуло на покрытый мхом лесной ковёр. Затем он опустился на одно колено. Виоланта, ошеломлённая, почувствовала, как его пальцы скользят по её коже выше колена, находят шелковую подвязку чулка и расстёгивают её. Он снял оба чулка с такой тщательностью, будто разминировал древние руны, его дыхание горячим веером касалось её бедра. Когда на траве осталась лишь последняя кружевная преграда, он поднял на неё взгляд. В его бледных, обычно холодных глазах плясали отблески луны и пылал совсем иной огонь. — Ты… — начала Виоланта, но слова застряли в горле. Он не дал ей договорить. Сильными, но не грубыми руками он обхватил её бёдра и плавно, почти невесомо, повалил на мягкую, прохладную траву. Его тело прикрыло её, но не раздавило. Он продолжал смотреть на неё, изучая её черты в лунном свете, словно видя её впервые. — Mio caro... — на этот раз в её шёпоте прозвучало неподдельное изумление. Она ожидала напора, требовательности, может, даже отголосков дневной ярости. Но не этой… почтительной, обжигающей нежности. Люциус, словно прочитав её мысли, наклонился и приник губами к её шее. Это не был укус. Это был долгий, влажный поцелуй, заставивший её вздрогнуть и выгнуться навстречу. Его руки скользили по её бокам, лаская рёбра, округлость бёдер, снова и снова возвращаясь к талии, словно желая запомнить каждую линию её тела. Он был нежен. Так нежен, что у Виоланты, привыкшей к его театральным истерикам и холодному расчёту, перехватило дыхание. В этом молчаливом, тёмном лесу, вдали от условностей и назойливых глаз, с неё снимали не только одежду. С неё снимали доспехи цинизма, и она, к собственному удивлению, позволила этому случиться. А Люциус, теряя последние остатки контроля над ситуацией, с наслаждением обнаруживал, что терять их иногда бывает невыносимо приятно. Нарцисса и Гермиона, две тени в свадебных нарядах для гостей, скользили между древними деревьями, следуя за беглецами. Они нашли их на лесной поляне, залитой лунным светом. И замерли за стеной густого тиса, став невольными зрителями сцены, полной неожиданной неги. Нарцисса наблюдала, как бывший муж, чьи прикосновения к ней всегда были быстрыми, требовательными и лишёнными всякой ласки, теперь с почти болезненным трепетом исследовал тело другой женщины. Как его пальцы, с такой тщательностью снимавшие чулки, теперь нежно приподнимали бёдра Виоланты, чтобы плавно, без малейшей суеты, слиться с ней. Как его губы, что в их браке целовали лишь её лоб в знак холодного долга, теперь прожигали шею, ключицы, грудь новой жены… Что-то внутри Нарциссы с гулким щелчком надломилось. Не любовь — её к Люциусу не было уже очень давно. Но горькое, ядовитое осознание: он мог. Мог быть таким. Но не с ней. Никогда. Её изысканное лицо исказила гримаса обиды, и всё праздничное настроение бесследно улетучилось. Гермиона, не сводившая с неё глаз, мгновенно уловила эту перемену. Она не стала спрашивать. Не нужно было слов. Её взгляд, полный понимания и внезапно вспыхнувшей ревнивой решимости, скользнул по профилю Нарциссы, а затем она резко, но не грубо, схватила пальцы аристократки и прижала её ладонь к шершавой коре тиса. — Не ревнуй, — прошептала Гермиона, её губы вплотную прикоснулись к её уху, а горячее дыхание обожгло кожу. В этом шёпоте не было утешения. Был вызов. И обещание. Не отпуская её руки, Гермиона опустилась на одно колено. Ловким движением она приподняла подол мантии Нарциссы, а затем и стройную ножку в изящной туфельке, уперев её пяткой в ствол дерева. Другой рукой она оттянула тонкую шелковую полоску трусиков в сторону. И прежде чем Нарцисса успела что-либо осознать, палец Гермионы, тёплый и уверенный, коснулся её обнажённого, уже набухшего клитора. Нарцисса резко вдохнула, и из её губ вырвался приглушённый, сдавленный стон. Не возмущения, а шока и мгновенно вспыхнувшего желания. Её спина непроизвольно выгнулась, прижимаясь к дереву. Ободрённая этой реакцией, Гермиона не стала медлить. Её палец, скользнув вниз по влажной складке, без предисловий, одним плавным, но решительным движением вошёл внутрь. Нарцисса ахнула, запрокинув голову. Её глаза, полные минут назад горечи о прошлом, теперь широко распахнулись, глядя в звёздное небо. Два мира столкнулись в ней: там, на поляне — призрак холодного брака, а здесь, у дерева — живая, грубая, исцеляющая реальность жаркой ласки её жены. Гермиона, глядя на неё снизу вверх, уловила это смешение боли и наслаждения на её лице. — Он не стоил и десятой доли того, что ты чувствуешь сейчас, — прошептала она, вводя второй палец, и её губы изогнулись в торжествующей ухмылке, чувствуя, как влажное тепло обволакивает её пальцы. — И никогда не будет. Пока в тёмном лесу разыгрывались драмы страсти и ревности, в особняке Малфоев царил настоящий карнавал. Рон, изрядно поддавший шампанского, которое он мастерски смешивал с Огневиски (что давало коктейль под названием «Пылающий фимиам»), был душой этой не запланированной, но оттого не менее веселой вечеринки. Его рука, сильная и уверенная, несмотря на изрядную долю алкоголя, обхватила талию Алессандры. — Всё, хватит делиться праздником с этим старым пилюлей! — счастливо проревел он ей прямо в ухо, перекрывая шум толпы. — Пошли в спальню! Я покажу тебе, что такое настоящие мальфийские… э-э-э… сокровища! С этими словами он, под одобрительное улюлюканье и аплодисменты гостей, с силой подхватил её на руки и начал кружить, как на квиддичном матче. Алессандра, хохоча, обвила его шею, её роскошное платье взметнулось, осыпая окружающих бриллиантовыми блёстками. Именно в этот момент триумфа ноги Рона, предательски заплетаясь, решили, что с них довольно. Он сделал один слишком широкий и неуверенный шаг, его ботинок зацепился за ножку какого-то особенно пафосного столика в виде грифона, и могучий Уизли, не выпуская из объятий свою новоиспечённую жену, с громким, сокрушительным грохотом рухнул вперёд. Их падение было поистине эпическим. Они не просто упали на пол. Они пролетели над одним столом с закусками, задели по пути гигантскую ледяную скульптуру пегаса (которая с трагическим звоном разлетелась на тысячи осколков) и в финале, с грохотом, который заставил замолчать даже оркестр, приземлились плашмя на главный торжественный стол, ломящийся от изысканных яств. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением шампанского, выливавшегося из опрокинутых бокалов прямо на Рона. Затем раздался оглушительный хохот. Из-под обломков бисквита «Суфле Амброзия» и заливного из русалочьих слёз показалась рыжая голова Рона. Он был покрыт икрой, трюфельным кремом и осколками хрусталя. Он моргнул, пытаясь сообразить, что произошло. — Всё в порядке, дорогая? — прохрипел он, глядя на Алессандру, которая лежала под ним и беззвучно тряслась от смеха, утирая слёзы, стекавшие по щекам, смешанные с лимонным муссом. — Это… — она всхлипнула, пытаясь говорить сквозь смех, — это был самый грациозный уход со свадьбы в истории, amore mio! Рон оскалился в ухмылке, отряхивая с плеча кусок осетрины. — Я же говорил, что устроим незабываемый вечер! — Он оглядел изумлённую, хихикающую публику, подмигнул дону Родриго, который, кажется, смеялся громче всех, и снова обнял Алессандру. — Ну что, может, всё-таки в спальню? Только, чёрт побери, пешком. Гости аплодировали им стоя. Это падение стало легендой моментально. Люциус, вернись он сейчас в особняк, словил бы очередной инфаркт, узнав, что его разгромленный свадебный пир стал пьедесталом для самого душевного и весёлого момента всего вечера. *** В борделе «Залы зеркал», в комнате, стены которой были сплошь зеркалами, отражавшими и умножавшими каждое движение, царила тяжёлая, удушающая атмосфера. Беллатриса Лестрейндж, полуразвалившись в кресле, лениво листала свежий выпуск «Ежедневного пророка». На развороте сияли колдографии: Люциус и Виоланта в позе, полной неестественной для него нежности, и Рон с Алессандрой, падающие на свадебный стол с хохотом. Щелчок. Магический огонёк на кончиках её пальцев зажёг тонкую сигару. Дым кольцами уплывал вверх, закручиваясь перед её собственными отражениями. В углу комнаты, прижавшись к холодной зеркальной стене, стояла Клаудиа. Плечи её подрагивали, по запёкшимся царапинам на щеках скатывались одинокие слёзы. — Перестань хныкать, — резко шикнула Беллатриса, даже не глядя на неё. Её взгляд был прикован к улыбке Рона Уизли. — Ты испортила мне весь вечер своим нытьём. Отказаться? От меня? Она с силой притушила сигару прямо на улыбающемся лице Люциуса на газете, прожёгшая дыра стала похожа на чёрную метку. — Мерзкие, самодовольные жуки, — прошипела она, и в её голосе зазвучала старая, как мир, ненависть, смешанная с чем-то похожим на зависть. Затем её внимание вернулось к дрожащей фигурке в углу. Беллатриса медленно, с театральной жестокостью, сбросила с себя шёлковый халат. Оголившееся тело было картой былых битв и наслаждений. Она провела рукой по своей груди, сжав сосок так, что её собственное отражение в зеркале усмехнулось. — Иди сюда, — её голос был низким и властным. — Вы… вы меня не будете бить? — пискнула Клаудиа, съёжившись. Беллатриса в ответ лишь рассмеялась — коротко, сухо, без единой нотки веселья. Она откинулась назад, упершись руками в столешницу, и с откровенным, вызывающим презрением очень широко раздвинула ноги, устроившись на краю стола. — Нет, моя маленькая грязная овечка. Сегодня я хочу чего-то другого, — её губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. — Я хочу, дорогуша, чтобы ты вылизала мне каждый пальчик на ногах. И да… посмотрим на твоё поведение. Решим, как с тобой поступить дальше. Клаудиа, побеждённая, сломленная, с выражением глубочайшего унижения на лице, поплелась к ней по ковру, как собачка, наученная ползать. Она опустилась на колени, её руки беспомощно лежали на бёдрах. Дрожащими губами она прикоснулась к пятке Беллатрисы, затем взяла в рот большой палец её ноги, начиная унизительный, покорный ритуал. Беллатриса запрокинула голову, глядя в потолок, но её взгляд был пустым. Она не получала удовольствия от ласк. Она наслаждалась властью. Абсолютной и безраздельной. И в этот момент, глядя на отражение рыдающей девушки у своих ног, она чувствовала себя почти королевой. Почти. Потому что где-то там, в мире, были люди, которые смеялись и любили без её позволения. И это она им припомнит. *** Утро после свадьбы было вовсе не добрым для Рона Уизли. Солнечный луч, пробившийся сквозь шторы, вонзился ему прямо в глаз, словно отточенный кинжал. Голова раскалывалась на части, каждая из которых требовала немедленной капитуляции и галлона воды. С похмельным стоном он попытался подняться с кровати, но его ноги предательски запутались в простыне, которая, казалось, превратилась в хитрый гордиев узел. — Чёртовы… кружева… — буркнул он, безуспешно дёргаясь, и с оглушительным грохотом рухнул с кровати на пол, прихватив с собой половину одеяла и подушку. Алессандра проснулась от этого шума. Она приоткрыла один глаз, потом второй, и, увидев своего великолепного мужа, беспомощно барахтающегося на ковре в позе пойманной феи, беззастенчиво залилась смехом. — Не смешно, — фыркнул Рон, высвобождая руку и потирая ушибленный локоть. Его лицо было бледным, с зелёным оттенком. — У меня в черепе, кажется, поселился домовой и колотит молотком по наковальне. У нас есть что-нибудь выпить? — проскулил он, глядя на неё умоляющим взглядом. — О, да! — рассмеялась Алессандра, легко поднимаясь с кровати и сладко потягиваясь, как кошка. Её силуэт был идеален на фоне утреннего света. — Ты вчера столько притащил из банкетного зала, что мы могли бы открыть собственный бар. Под столом до сих пор стоит ящик того самого «Кристального…» — она посмотрела на его помертвевшее лицо и мило поправилась, —… в общем, того самого шампанского. Она наклонилась, достала из-под кровати бутылку и протянула её Рону. Он ухватился за неё обеими руками, как утопающий за соломинку. — И знаешь что, amore mio? — томно сказала Алессандра, садясь на край кровати и глядя на него с нежностью. — После всего этого великолепия, падения со столов и твоих попыток станцевать тарантеллу с горничной… Я жутко хочу обратно домой. В наш уютный хаос. Где нет позолоченных фей и где можно есть пиццу, не боясь испачкать гобелен XVI века. — Сегодня же и полетим, моя пташка, — простонал Рон, отпивая из горлышка и морщась. Газы ударили в нос, но он мужественно проглотил ещё один глоток. — Только, ради всего святого, дай мне сначала допить это… лекарство. А то чувствую, ещё немного, и моя голова не просто заболит, а официально подаст на развод с моим телом. Алессандра снова рассмеялась, встала и, проходя мимо, нежно потрепала его взъерошенные волосы. — Бери пример с меня, дорогой. Я вчера пила с умом. Только огневиски. — Это потому что ты хитрая итальянка, — буркнул Рон, но в его голосе сквозь страдание пробивалась обожание. — А я — простой парень с дурной привычкой праздновать так, будто завтра апокалипсис. — Ну, с учётом того, что мы только что поженились на свадьбе Люциуса Малфоя, апокалипсис был бы менее захватывающим зрелищем, — парировала она, направляясь в душ. Рон, оставшись сидеть на полу среди кружев и с бутылкой в руке, сгорбился. — Она права, — прошептал он пустой комнате. — Но чёрт возьми, это того стоило. *** Первые лучи утра, пробиваясь сквозь густой полог леса, заиграли в каплях росы, повисших на траве, словно рассыпанные бриллианты. Воздух был чист, прохладен и пьяняще свеж. Проснулась первой Виоланта. Она лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на спящего Люциуса. Его лицо, обычно застывшее в маске надменности, сейчас было беззащитным и умиротворённым. Длинные, платиновые пряди волос, выбившиеся из безупречной днём укладки, рассыпались по его плечу и по её руке, которой она его накрывала. Словно сам лес укутал его в серебристый шёлк. Не удержавшись, она протянула пальцы и принялась нежно гладить эти шелковистые пряди, снова и снова, любуясь игрой утреннего света на них. Под её прикосновением Люциус пошевелился. Его бледные ресницы дрогнули, и он открыл глаза. Но вместо привычной мгновенной собранности и отстранённости в его взгляде было ленивое, тёплое удивление, а затем — осознание. Осознание того, где он, и главное — с кем. И он улыбнулся. Не привычной кривой, надменной усмешкой, а настоящей, мягкой, почти застенчивой улыбкой, которая на мгновение стерла с его лица все годы, все тяготы и всё тщеславие. — Buongiorno, amore mio, — прошептала Виоланта, и её голос прозвучал как самая нежная музыка. Он не ответил словами. Вместо этого его рука скользнула ей на затылок, и он притянул её к себе в поцелуй. Это был не смачный, страстный поцелуй вчерашней ночи, а нечто иное — медленный, глубокий, безмятежный. Поцелуй-открытие. Поцелуй-благодарность. В нём был вкус утренней росы и безграничного спокойствия. Когда их губы наконец разомкнулись, он не отпустил её, а лишь прижался лбом к её лбу, закрыв глаза. — Я не думал, что такое возможно, — тихо признался он, и в его голосе не было ни капли притворства. — Что именно? — так же тихо спросила она, её пальцы теперь ласкали его висок. — Проснуться и не чувствовать тяжести. Проснуться и… хотеть, чтобы этот момент длился вечно. Он перевернулся на спину, увлекая её за собой, так что она оказалась полуприжата к его груди. Его руки скользнули по её обнажённой спине, совершая широкие, ленивые круги, согревая её кожу в прохладном воздухе. Он изучал её — каждую родинку, каждую линию, словно читал древний манускрипт, полный тайн и откровений. — Ты разрушила меня, Виоланта, — прошептал он, глядя в её глаза, в которых отражалось небо. — И собрала заново. Из других кусочков. — Мне нравится новая версия, — улыбнулась она, опуская голову ему на грудь и слушая ровный, спокойный стук его сердца. Он наклонился и начал целовать её плечо. Каждое прикосновение его губ было клятвой. Он спускался ниже, к изгибу груди, задерживаясь, чтобы оставить медленный, влажный поцелуй на её нежной коже. Его ладони скользили по её бёдрам, не требуя, а приглашая. Когда он вошёл в неё, это было не стремительное падение, а плавное погружение в тёплые воды. Не было спешки, не было ярости, лишь синхронное, почти ленивое движение навстречу друг другу, в такт шелесту листьев и щебету просыпающихся птиц. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде была не только страсть, но и безмолвное изумление, благоговение перед тем, что он в ней нашёл. Они достигли пика тихо, с содроганием, которое было скорее глубоким выдохом, нежели взрывом. И снова он притянул её к себе, уже не отпуская, позволяя утреннему солнцу согревать их сплетённые тела. — Мы построим новые сады, — тихо сказал Люциус, глядя вверх, на кроны деревьев. — Не для показухи. Для нас. Виоланта лишь прижалась к нему крепче. Впервые за долгие годы Люциус Малфой был по-настоящему, глубоко и безоговорочно счастлив. И в этом не было ни галеонов, ни титулов, ни тщеславия. Была лишь она, лес и тишина, наконец наступившая в его душе. *** Вернувшись в свой дом, тишина коридоров показалась Гермионе и Нарциссе оглушительной после свадебного шума. Но это была звенящая, напряжённая тишина, в которой пульсировала невысказанная мысль. Мысль о том, как Люциус, этот ходячий памятник самовлюблённости, смотрел на другую женщину с той нежностью, которой Нарцисса была лишена все годы их брака. Дверь в спальню захлопнулась с таким грохотом, что с портрета с криком слетела какая-то прабабка. — Он никогда не смотрел на тебя так, — выдохнула Гермиона, её голос был низким и густым, как смола. В нём не было вопроса, лишь констатация факта, который жёг её изнутри. Нарцисса, всё ещё находясь во власти сложной смеси воспоминаний, попыталась сохранить маску безразличия. — Гермиона, не стоит… Но Грейнджер уже была рядом. Её пальцы впились в шелковые рукава платья Нарциссы. Раздался резкий звук рвущейся ткани — и платье, дорогое, парижской работы, с треском разошлось по шву, обнажив плечо и тонкую шелковую бретельку лифа. — Он никогда не смел разорвать на тебе хоть тряпку, не правда ли? — прошипела Гермиона, её глаза пылали в полумраке комнаты. В них была не просто ревность, а яростное, собственническое желание стереть самое память о том браке, доказать своё исключительное право. Она резко развернула Нарциссу, и прежде чем та успела что-либо понять, ладонь Гермионы со всей силой опустилась на её оголённую, идеально округлую ягодицу. Звук был смачным, гулким, повисающим в воздухе вместе с алым отпечатком на фарфоровой коже. Нарцисса ахнула от неожиданности и боли, в которой тут же родилось пьянящее сладострастие. — Гермиона! — это было не возмущение, а скорее захлёбывающийся стон. В ответ раздалось низкое рычание. Гермиона, используя всю свою силу, которую она обычно тратила на заклинания и книги, грубо опрокинула её на ковёр. Прах предков с картин в их доме взметнулся облаком. Грейнджер оказалась сверху, коленом раздвинула стройные ноги аристократки, и в одном плавном, неумолимом движении заломила её руки и прижала их к ковру над головой. — Сейчас, — прошипела Гермиона, её дыхание обжигало губы Нарциссы, — я покажу тебе, что значит, когда тебя хотят не как фамильную реликвию, а как добычу. Когда ревность не гложет, а сжигает дотла. Её губы нашли губы Нарциссы в поцелуе, который был не сладостен, а солон от вкуса власти и ярости. Это был не любовный ритуал, а битва за территорию души. Одной рукой она продолжала держать запястья Нарциссы, а другой рвала остатки одежды, обнажая грудь, живот, бёдра. Нарцисса, сначала пытавшаяся вырваться, внезапно обмякла, и из её горла вырвался долгий, сдавленный стон капитуляции и согласия. Её тело выгнулось навстречу грубым ласкам, каждой царапине, каждому укусу. Это было болезненно, унизительно и до головокружения возбуждающе. Гермиона отпустила её запястья, но Нарцисса даже не попыталась убрать руки. Она была пленницей не силы, а собственного желания. Её пальцы впились в ворс ковра, когда Гермиона, не сбавляя яростного темпа, вошла в неё, заполнив собой всё пространство, выживая тень прошлого капля за каплей, ударом за ударом. *** Язык Клаудии, влажный и покорный, скользил по стопе Беллатрисы с отчаянной нежностью, поднимаясь от пальцев к тончайшей, почти светящейся коже лодыжки. Вдруг идиллию, если можно так назвать эту пытку, разорвал резкий, раздражённый вздох. Беллатриса резко выдернула ногу, и Клаудиа, вскрикнув, упала на ковёр. «Хватит. Надоело», — голос Беллатрисы был пустым, как у мертвеца, но под этой ледяной маской кипела ярость. Она встала, и её тень, искажённая зеркалами, поглотила комнату. Взгляд, полный презрения, она устремила сквозь своё отражение туда, где в её сознании горела незаживающая рана — утренняя газета с улыбающейся Нарциссой, её сестрой, её кровью, стоящей рядом с Гермионой Грейнджер на пороге уютного коттеджа Грейнджеров. Беллатриса всё это время притворялась. Делала вид, что не замечает позора, этого плевка в лицо их роду. Она позволила слабой, глупой сестре играть в свои игры, думая, что дистанция и молчание — достаточное наказание. Но видеть эту фотографию — документальный позор их счастливой жизни в доме маглорождённых, в то время как родовое гнездо Блэков ветшало и пылилось, заколоченное и проклятое... Это было слишком. Это был не просто проступок, а демонстративное предательство, разрывающее их мир. Вся накопленная ярость и ненависть наконец нашли новый, идеальный объект. Иллюзии рухнули. Игра в слепоту была окончена. «Одевайся», — приказала она, и в этом голосе звучала сталь. Она сама натянула черное платье, её пальцы быстро застёгивали пуговицы. С каждым щелчком решимость крепла, превращаясь в уверенность палача. Она подошла к стене, провела ладонью по холодной поверхности и прошептала древнее заклинание. Стена беззвучно расступилась, открывая потайную нишу. Там лежала её верная палочка — тёмная, впитывающая свет, с набалдашником в виде крошечного черепа. Её пальцы сомкнулись на рукояти с привычной уверенностью. «Они играют в счастливую семью, — прошипела она, обернувшись к Клаудии. Губы растянулись в той самой безумной улыбке, заставляющей содрогаться даже самых отчаянных. — Оскверняют нашу кровь, притворяясь, что у них есть дом, пока наш дом, особняк Блэков, умирает. Пора напомнить им, дорогуша, что у всех сказок бывают кровавые концовки». Она наслаждалась ужасом в глазах девушки. «Я больше не буду делать вид, что не знаю сестру. Я приду к ней сама. В её уютное маглорождённое гнёздышко. И мы обсудим, какую цену платят за предательство крови». Она шла не для визита вежливости. Она шла как кара, воплощение мести рода Блэков. Её цель — не просто убийство, а уничтожение позора. Она собиралась очистить свою историю огнём, болью и хрипом двух женщин, осмелившихся думать, что могут быть счастливы, пока живёт Беллатриса Лестрейндж.