Созданный

День уже клонится к вечеру, и Серёжа, вымотанный, почти без сил выходит из аудитории, собираясь наконец вернуться домой, когда в дверях его перехватывает она — та самая девчонка, чьи взгляды он пытался игнорировать, чьи сообщения он заблокировал, надеясь, что на этом всё закончится. Она стоит прямо у стены, прижимая рюкзак к боку, улыбается слишком сладко, и в этой улыбке нет ни тени наивности — только уверенность, наглость и тонкая, почти издевательская игра. — А вы думали, я так просто отстану? — её голос звучит мягко, почти певуче, но в этих интонациях чувствуется что-то хищное, настойчивое. — Заблокировали меня? Ну и что? Увидеть вас здесь куда проще. Серёжа молчит, губы сжаты в тонкую линию. Он хочет пройти мимо, но она делает шаг вперёд, преграждая дорогу, и теперь между ними остаётся слишком мало воздуха. — Слушайте внимательно, — продолжает она, наклоняясь чуть ближе, так что он ощущает её дыхание, сладковатый запах дешёвых духов. — Если не ответите на мои сообщения, если будете делать вид, что меня нет, я расскажу всем, что это вы ко мне лезли, что это вы меня соблазнили. Учитель, использующий свою ученицу… знаете, как охотно в это поверят? Серёжа резко отворачивает голову, но слова уже обжигают, проникают вглубь, и сердце стучит всё громче, руки предательски дрожат. Он понимает, что она говорит правду в одном: никто не станет долго разбираться. — Вам ведь есть, что терять, — добавляет она тихо, с улыбкой, в которой нет ни капли тепла. — А у меня… у меня только моя маленькая история. И поверьте, её охотно послушают. Он чувствует, как внутри всё рушится. Виски сжимает тисками, дыхание становится рваным. Шантаж. Прямо. Без стыда, без страха. И тут же мысль о Ване вспыхивает в голове, такая болезненно контрастная: доверчивые глаза, неумелая речь по слогам, наивность, которая не знает и намёка на эту липкую, ядовитую пошлость. Серёжа с усилием отстраняется, буквально вырываясь из её присутствия, и выходит на улицу. Холодный воздух обрушивается на него, но не приносит облегчения — только ещё резче ощущается, как внутри давит, давит и давит. Тем временем дома Ваня коротает время один. Книга быстро наскучила, играть было не с кем, и он, потоптавшись на месте, решает сделать то, что ещё ни разу не пробовал в одиночку: приготовить ужин. Он долго шарит по кухонным шкафчикам, достаёт кастрюли и сковородки, шумно наполняет водой чайник, и в какой-то момент ему даже кажется, что всё это занятие удивительно простое. Но стоит только попробовать нарезать лук, как глаза начинают жечь, слёзы текут ручьями, и он сердито фыркает, шипит, урчит, будто настоящий кот. Сковорода плюётся горячим маслом, ложка выскальзывает из рук, вода убегает из кастрюли и заливает плиту, и теперь на кухне клубится странный запах — то ли сырого овоща, то ли подгоревшего теста, хотя теста он вроде бы даже не доставал. Ваня упрямо мешает всё подряд, бурчит что-то себе под нос и продолжает, хотя сам прекрасно чувствует: ничего хорошего из этого не выйдет. Но он хочет, чтобы Серёжа вернулся и удивился, чтобы сказал хоть раз: «молодец». Серёжа тихо открывает дверь, словно боится, что хлопок замка разбудит в доме что-то ненужное, и осторожно входит в квартиру. Голова всё ещё гудит после разговора с ученицей, в висках неприятно пульсирует, будто там поселился тугой узел, который не развязать. Он стягивает пальто, не включая свет в прихожей, и сразу замечает запах: густой, едкий, смешанный из дыма и подгоревшего масла. Сердце неприятно ёкает — вдруг пожар? — и он спешит на кухню. Там, в сизом облаке, стоит Ваня. На столе беспорядочно раскиданы овощи, половина из которых так и осталась недорезанной, а на плите бурлит сковорода, из которой вырываются клубы дыма. Ваня, будто ничего странного не происходит, с серьёзным видом мешает ложкой обугливающиеся кусочки кабачка и моркови, и на лице его сияет довольная улыбка. — Всё… хо-ро-шо, — по слогам проговаривает он, даже не оглядываясь, когда слышит шаги Серёжи. — Я… у-жин… де-ла-ю. Он урчит тихо, будто кот, которому удалось поймать мышь, и совершенно не замечает, что вода уже давно выкипела, а еда превратилась в странную смесь дыма и угля. Серёжа останавливается в дверях, на секунду забыв и про шантаж, и про собственный страх — картина перед глазами кажется одновременно нелепой, трогательной и страшной. Серёжа бросается к плите, сбрасывает сковороду в раковину, перекрывает газ. Вода шипит, дым стелется по потолку, и на миг кажется, что сама кухня против них ополчилась. — Ты что творишь?! — срывается он, голос звучит резче, чем хотелось бы. — Здесь же всё могло загореться! Ваня вздрагивает, прижимает ложку к груди, смотрит на него растерянно, с удивлением в широко распахнутых глазах. — Я… хо-тел… как ты, — выдавливает он по слогам, и в голосе его звучит такая искренняя обида, что у Серёжи внутри что-то дрогнуло. Он уже готов был продолжить ругать, но осёкся. Ваня стоял, похожий на щенка, которого поймали на разорванной подушке: виноватый, но одновременно ждущий похвалы. Эта упрямая детскость и доверие обезоруживали сильнее любых слов. Серёжа выдохнул, потёр виски ладонью и шагнул ближе. — Ладно, — сказал он тише, уже мягче. — Ладно, Вань. Не сердись. Просто… не надо так без меня, понял? Ваня опустил голову, но когда почувствовал осторожное прикосновение к плечу, вскинул взгляд. Серёжа сам не заметил, как рука его сжала худое плечо мальчишки крепче, чем следовало, а потом он обнял его полностью, прижал к себе, вдохнул запах мятного шампуня, всё ещё лёгкий, сохранившийся после душа. Ваня урчал тихо, почти неслышно, и в этот момент казалось, что весь шум, все угрозы и весь страх сегодняшнего дня остались где-то за дверью. И тут Серёжа почувствовал вновь: *это не нормально, так не должно быть, я не должен чувствовать ЭТО* — Кхм… Вань, я сегодня устал, давай не будем ничего готовить? — Ужи-н…? — Да… ужин. Достань из моего рюкзака Доширак. Ваня непонимающе уркнул, но все же подошёл к сумке и послушно достал два коробочки лапши быстрого приготовления. — Это? — Да. Ух ты, молодец. Твой язык гораздо лучше чем вчера. — Сергей улыбнулся и погладил «котика» по голове. Ваня довольно замурчал. Мужчина заварил две тарелки лапши и накрыл их плоскими блюдцами, Ваня с интересом наблюдал за этой процедурой. Ушки парня шевелились, хвост дергался из стороны в сторону, и Сергей ловил себя на мысли о том что этот зверёк сейчас выглядит очень мило. Сковорода уже остыла и теперь её можно было помыть, но мужчина не стал — потом. Сев за стол, двое принялись за еду. Казалось бы — обычная лапша, ничего особенного? — Вку-сно! — Ваня замурлыкал от удовольствия, такого количества вкусной домашней еды он не ел, казалось, с самого детства. *Ох, детство…* Холодный кафельный пол, светящие лампы, и кошачий корм с миской молока. Ваня помотал головой стараясь не вспоминать печальное прошлое. Серёжа смотрел в тарелку, думал обо всем и сразу. Даша, студентка Ксюша Иванова, сам Ваня, все скопилось в большой снежный ком неизвестности. Он ел механически, движения были ленивыми, глаза потухшими, почти мёртвыми. Он слишком устал. Ваня доел лапшу и встал из-за стола, подойдя к полочкам. — Се-рёжа, у на-с есть с-ладк-ое? Сергей вздрогнул и поёжился от собственных мыслей. — В холодильнике шоколадное печенье оставалось… Ваня кивнул и начал шариться в холодильнике, переставляя продукты и ища заветное печенье. Наконец он нашёл сладость и взял несколько штук. — Чай-ник? Разо-греть? — по слогам проговорил парнишка, и тут же начал набирать воду в электрический прибор. Серёжа, казалось, не слушал его, думая о собственных проблемах. Ваня, заметив это, присел напротив и начал рассматривать его лицо, медленно поедая печенье с чаем. – О-пять пло-хо? – моргнул зелёноглазый, отправляя печенье в рот и пачкая щеки шоколадом. Ваня все ещё ел как свинюшка, морая одежду и лицо. Сергей словно вышел из транса и посмотрел на парня в ответ, Ваня не сводил взгляда, доедая последнюю третью печеньку. Мужчина невольно улыбнулся, отмечая про себя что очарования у этого котика не занимать. Ваня неловко улыбнулся слизывая крошку с губ и урча по-кошачьи. – Иди, умойся. Ты как свинка, а не кот. – чуть смущенно проговорил Сергей. Ваня радостно улыбнулся и кивнул, тут же убегая в ванную комнату. Ваня вернулся из ванной, свежий и чистый, с мокрыми каплями на висках и чуть взъерошенными волосами. Он улыбался так открыто, будто смыл не только шоколад с лица, но и все свои заботы. Присев обратно к столу, он наклонил голову набок и уставился на Серёжу внимательными зелёными глазами. — Се-рё-жа… что с то-бой? — спросил он осторожно, будто боялся спугнуть. Сергей тяжело вздохнул, упёршись локтями в стол. Некоторое время он молчал, боролся с собой, а потом всё же сказал: — Просто… слишком много всего навалилось. Даша… она странно себя ведёт, и ещё студентка… Ксюша Иванова… — он поморщился, сам не веря, что делится этим с Ваней. — Они давят на меня, понимаешь? Угрожают, вмешиваются в мою жизнь. Ваня нахмурился, не совсем понимая. Он прищурился и мягко уркнул, словно пробуя сложить услышанное в целую картинку. — Угрожают? Это… из-за лю-бви? Серёжа устало рассмеялся — коротко, сухо. — Нет, Вань. Это всё сложнее. Не любовь, а скорее… игры. Давление, манипуляции. — Но… лю-ди так де-лают, ког-да хо-тят лю-бви? — Ваня не сдавался, наклонившись ближе, и его наивность в этот момент была одновременно трогательной и больной. Серёжа посмотрел на него, хотел возразить, но не смог. Он поймал себя на мысли, что для Вани весь мир и правда прост до предела: добро или зло, забота или жестокость, любовь или ненависть. И как же хотелось самому верить, что всё именно так. — Может быть, — тихо произнёс он и отвёл взгляд. — Может быть, ты прав. Ваня замурлыкал, довольный ответом, и осторожно коснулся его руки — будто хотел согреть и показать, что рядом. Сергей долго сидел молча, глядя куда-то мимо стола, в точку, где отражался тусклый свет лампы. Голова гудела, мысли путались, и в них не находилось места ни для ответа, ни для покоя. Ваня какое-то время просто наблюдал, тихо моргая, потом осторожно поднялся. Он подошёл почти неслышно, словно боялся напугать. На мгновение замялся — будто что-то решал внутри себя, — и вдруг склонился к Сергею, обнял его со спины. Лёгкие руки, худые, но цепкие, замкнули кольцо вокруг груди. — Се-рё-жа, — выдохнул он тихо, почти неслышно, мурлыча, — я ес-ть. Сергей вздрогнул от неожиданности. Его первое желание — отстраниться, убрать эти руки, потому что слишком близко, слишком личное. Но он замер. Почувствовал, как сердце под ладонями мальчишки начинает биться ровнее, как тёплое дыхание касается плеча. Он закрыл глаза, устало улыбнувшись, и не стал ничего говорить. Пусть этот объятие останется — хотя бы на мгновение. А Ваня прижался крепче, тихо урча, будто хотел показать: он рядом, он любит по-своему, не умея в слова, но умея в тепло.