Al-Ikhtifa / Аль-ихтифа

      Чонгук любил свою деревню между горами Асир и песками Руб-эль-Хали, где по утрам звуки азана поднимались над глиняными крышами и растворялись в розовеющем небе. Над песком ещё держался колкий холод ночи, тянуло сухой свежестью из вади, вдалеке лениво шевелились верблюды у загонов. В голосе муэдзина для него было всё. Он вырос здесь, в тени низкой масджид и редких финиковых пальм. Теперь деревня почти вымерла, улицы стали короче, чем в детстве. Дом, в котором Чонгук родился, стоял запертым, замок на двери покрыла шершавая ржавчина. Альфа возвращался туда, когда в голове становилось шумно, а город напоминал базар в час зухра.       К тридцати годам у него было всё, что принято считать обязательным для мужчины Востока: собственный бизнес, деньги и редкая привилегия жить, не задаваясь вопросом о завтрашнем дне. Спокойствие, однако, тяготило. Родители ушли к Всевышнему рано. В городе у него был кабинет с панорамными окнами, отлаженные схемы работы, свой круг людей, которые называли его партнёром и улыбались ровно настолько, насколько им было выгодно. От мужчины его статуса ждали стандартного пути: семья, дети, предсказуемость. Полукореец, полуараб, альфа, которому без торга отдали бы любого омегу и предложили удобный брак, лишь бы привязать его к себе. Чонгук же не спешил. Ему не нужен был союз по расчёту и не нужна была красивая оболочка. Он ждал редкой, почти невозможной встречи. Иногда он сам себе казался смешным: взрослый, рациональный, циничный в делах мужик, который всё ещё держится за веру в единственного и не отпускает это ожидание.       Отпуск выдался совсем коротким — всего неделя. Чонгук решил посвятить это время наведению порядка: он смёл песок с порога, расчистил двор и избавился от сорняков, которые за эти годы поднялись выше забора. С горных вершин сползал жаркий закат, небо горело охрой, и солнце медленно тонуло, оставляя на горизонте кровавую полосу.       К вечеру, уже промокший от пота, он выбрался к центру деревни, где из года в год собирались альфы. Здесь, как и всегда, что-то происходило, хоть и своими силами: обрывки разговоров, глухие удары барабана, всплески несдержанного смеха, редкие круги танца под шорох широких галабий. Над площадью витал аромат жареного мяса с зирой и кориандром; на одном из краёв её тлела глиняная жаровня. Местные сидели плотным кольцом у костра, обговаривали новости из города, наливали крепкий чай с кардамоном в армуды и щёлкали пальцами в такт незамысловатому ритму. Огонь не освещал, а словно выцарапывал лица из темноты. Во всем этом гуле была слышна знакомая мелодия. Старая песня, которую любил его папа. Когда-то она жила в их доме в потрескавшемся магнитофоне, играла на кухне, пока омега ставил на низкий стол тяжёлое горячее блюдо, а за окном перекликались петухи и начинался полуденный намаз.       Присев рядом со старейшиной на корточки, Чонгук разложил перед ним принесённое: пахлаву в картонной коробке, свёрток дорогого чая, маленький мешочек ладана из города. Всё по старинному адату. Старик кивнул, взяв один кусочек сласти, всмотрелся в лицо напротив и без подсказок узнал сына своих старых друзей. Ладонь тяжело легла Чонгуку на плечо, одобрительно похлопывая. Мужчины сдвинулись, освобождая место.       — Не думал уже тебя тут увидеть, деревня чахнет без молодёжи. Ты садись, садись, Амир, дорогой, столько лет тебя не видели. Проведать дом свой приехал? — назвав его именем, которое числилось первым во всех официальных документах.       — Так уж сложилось, дядюшка Башир, что времени совсем нет приезжать к вам часто. Дорога дальняя, да и я, буду честным, потерял смысл бывать здесь. Родителей же нет уже. Поистине, мы принадлежим Всевышнему, и к Нему мы возвращаемся.       — Да воздаст тебе благом. Да облегчит Он твоё горе и простит твоих умерших, — перекатывая во рту десерт. Тут же поднёс стакан к губам и отхлебнул обжигающий напиток, который только успел разлить из общего двойного чайника, стоявшего на самодельной горелке. — Надолго к нам?       — На недельку думал, может, ещё на пару дней задержусь. Но лгать не буду, дядюшка, хочется задержаться подольше, чтобы вспомнить былое, — улыбнулся коротко. Башир снова по-отечески похлопал его по плечу. — Тут всё по-старому?       — Да как тебе сказать, сынок. И да, и нет. Давай разговоры оставим до завтра? Ночь сама многое покажет, иншаллах. Звёзды сегодня яркие, небо низкое. Сплошные солнечные дни порождают пустыню, — покачал головой и указал вперёд.       В центре площадки, у костра, танцевал молодой омега. Двигался свободно, и шаг каждый раз попадал в тяжёлый удар бубна и благородную линию флейты. Чонгук смотрел и понимал, что перед ним уже не та деревня, которую он помнил. Раньше омег прятали, тело закрывали плотной тканью. Теперь его вывели в круг. Альфы смеялись, свистели, перебрасывались короткими репликами, не видя в происходящем ничего запретного.       Сначала Чонгук обратил внимание на лицо. Омега был метисом. В его чертах угадывалось то же смешение кровей, тот же узкий разрез глаз, который казался до боли знакомым из собственного отражения. Для этой деревни такое происхождение было не просто редкостью — оно выделялось как редкий, необычный узор среди привычного орнамента.       Парень танцевал красиво. Тонкий, гибкий, с открытым торсом, на котором в свете костра мерцали мелкие капли пота. На щиколотках звенели тонкие кольца, ткань объемной юбки мягко цеплялась за ноги и поддавалась каждому повороту. Его открытость в присутствии альф смутила Чонгука сильнее городской вольности, к которой он давно привык. Там подобные жесты были частью привычного фона, здесь казались частью обряда, похожего на тех самых «танцующих мальчиков», где награда достанется не тому, кто восхищён, а тому, у кого есть власть и кому не стыдно выставить драгоценность смешанных кровей перед односельчанами.       Чонгук так глубоко задумался об участи юноши в этой деревне, что очнулся позже других, когда мужчины уже поднялись с ковров и выстроились вокруг омеги ровным кольцом. Ладони начали чётко ловить доли. Шаль в руках танцора сначала скользила у колен, затем взвилась вверх, рисуя в огне лёгкие, переливающиеся вольности. В памяти внезапно всплыл его собственный танец на чужом торжестве, где он так же стоял в центре, ещё маленьким альфой, которого учили самому простому: хочешь получить большое, не отворачивайся от малого. И это «малое» каждый раз называлось одинаково. Веселье, которое обязано было сопровождать такие вечера.       Он вошел в круг с этим воспоминанием, перехватил плечи двух стариков, подстроился под шаг и взгляда от парня не отвел. Юбка раскрывалась плотным куполом и касалась песка одиноким поцелуем. Деревня стала другой. Чонгук никак не мог примириться с мыслью, что когда-то здесь омеге запрещалось появляться перед мужчинами без покрывала, а теперь он свободно танцевал в центре, и никто даже не пытался вмешаться. Старики смотрят молча, и в их взглядах нет ни тени осуждения. Старые запреты отошли на задний план, уступив место новым порядкам.       Но все эти выводы рассыпались в прах, стоило мальчишке подойти к незнакомцу чуть ближе. У омеги были медовые глаза с золотыми прожилками, не яркие, а глубокие, как тёплый янтарь на свету. Таких Чонгук не видел никогда. Парень, заметив того, кто явно не был завсегдатаем подобных мероприятий, смутился и опустил ресницы. Шелковый платок скользнул по оголенной части руки альфы. Кожу кольнуло сотнями иголок. Пряно-сладкий запах.       Чонгук придержал шаг, не нарушая ритма, движимый упорным чувством чести, и при этом уловил всё: мягкий контур пушистых волосков у самого лба и тот краткий миг, когда подбородок едва заметно поднялся. Внутри возникло нервное, раздражающее чувство, от которого хотелось одновременно рассмеяться и выругаться. Он так долго ждал знака, а теперь стоял посреди деревни и пытался понять, не издевается ли над ним Всевышний. Омега снова поднял взгляд. Чонгук на секунду потерялся, ступня увязла в песке, рот сам раскрылся, чтобы втянуть воздух. Пришлось силой заставить себя продолжать танец, чтобы никто не заметил, как его душу медленно выносило из реальности. Медовый блеск вспыхнул огнём и тут же стремительно опустился вниз.       Чья-то постельная ценность. Здесь это словосочетание не было метафорой. Он оглядел старейшин, выискивая среди местных того, кому принадлежал мальчишка. На вид тому было лет восемнадцать, может, и меньше. По местным меркам он должен был давно быть в браке, но с учётом того, чем занимался у всех на глазах, ясно было одно: такого статуса у него не было. Чонгук так и не поймал заинтересованного взгляда, сколько ни метался глазами от одного лица к другому. Все выглядели отстранённо, так, будто происходящее их напрямую не касалось. Да и средний возраст альф здесь явно переваливал за шестьдесят пять.       Музыка оборвалась. Мужской танец закончился. Кольцо разомкнулось. Кто-то сел снова на ковры и сразу потянулся к чайнику. Все ждали финала, о котором, похоже, знали заранее. Чонгук всё ещё стоял на месте и лишь теперь, придя в себя, слегка усмехнулся. Дурень. Тридцатилетний дурень, которого сбил с ног один взгляд.       — Сынок, ты чего там? Садись обратно, сейчас Мунир нам своё коронное станцует и разойдёмся по домам, — Башир похлопал по месту рядом с собой.       Так его звали. Дарующий свет. Мунир. Но, вспоминая чуть раскосый разрез глаз, альфа с охотой услышал бы и второе имя, данное другим родителем, если эта традиция ещё была жива. Как он пропустил его? Все дети в этой деревне были Чонгуку знакомы.       Альфа заставил себя опуститься на место рядом со стариком. Колени коснулись ковра, ладонь нашла стаканчик, чай обжёг язык. Пришлось шикнуть и отставить его в сторону. Омеги в круге не было. Пустое место у огня заметили не все, а Чонгук заметил сразу и не смог отвести взгляд от тёмного провала, где только что двигалось тонкое тело. Минуты тянулись. Чонгук слышал ненужную информацию лишь краем уха, всё внимание держалось на том месте, где он ждал повторного появления юноши.       Мальчишка вышел снова.       В руках у него была сабля, тяжёлая, почти неподъемная для его тонких запястий. Длинные пальцы скользили по лезвию. Омеге явно нравилось холодное оружие, оно добавляло образу остроты, но костюм бросался в глаза ярче клинка. Ткань плотно обнимала бёдра, подчёркивала их изгиб, затем уходила вверх, стягивая талию так, что её, казалось, можно было обхватить одной ладонью. Чонгук не мог отвести взгляд и злился на себя за эту прямоту. Плоть цепляла не меньше, чем редкие радужки. Мунир смотрел на него уже без пряток. В ответ альфа провёл языком по пересохшим губам, уводя чужое внимание ниже линии глаз.       Незримое напряжение. Омега собирался танцевать для него, становясь в первую позу и глядя ровно в сторону его лица. Одежда переливалась зеленью. Множеством оттенков. В ней было всё сразу, от густой тёмной до острой светлой, как листья после редкого дождя в пустыне. Она сидела на нём не как праздничный наряд, а как вторая кожа, как чешуя, как кокон, который ничей, пока его не вскроют. А вскрыть этот кокон хотелось Чонгуку до боли. Он напрочь забыл, как моргать. Влажные от волнения и напряжения ладони сами сжались в кулаки.       Мунир поднял саблю и шагнул ближе к костру, развернулся на пятке. Ткань на бёдрах натянулась так сильно, что у Чонгука свело низ живота от предчувствия. То было не единожды: выпад повторится, и взгляд снова сорвётся туда, где даже его собственная совесть шептала «харам». Омега прожигал его глазами без кокетства, с тем же открытым интересом, с каким рассматривают цель. На миг показалось, что жертва тут не он, а Чонгук, и это он стоит на середине круга, а Мунир решает, когда подойти ближе. И всё же альфа слишком отчётливо ощущал нечто иное. Сейчас он был стервятником.       Янтарь в глазах омеги оживал, переплетаясь с искрами и всполохами. И Чонгук тонул, омут становился глубже. Под внутренним пульсом расцветали пустынные лилии, душа распахивалась настежь. Хватало одной мысли о прикосновении, чтобы проступил пот. Одной фантазии, что до него можно дотянуться, что тонкие запястья с саблей окажутся на расстоянии вытянутой руки — и рассудок сдувало пустынным ветром.       Всевышний явно проверял Чонгука на прочность, и альфа был готов провалить это испытание с радостью. Шелк, тянувшийся с плеч омеги, только заманивал в эти сети. Мужчина понимал это так ясно, и всё равно сдавал позиции. Не только вере, но и себе. Тому спокойному и достойному Чонгуку, который вернулся в деревню и, как кажется, остался в доме на окраине.       Мальчишка извивался коброй, услышавшей своего заклинателя. Тело заговорило раньше музыки. Поворот, прогиб, короткая пауза, в которой Чонгук слышал, как его терпение рассыпается в прах. Омега прикрыл глаза, отбросил саблю на песок справа от себя, затем достал широкий платок и накинул на голову, полностью скрывая лицо.       Чонгук придвинулся ближе, досадливо заломив брови. Но едва различил улыбку сквозь ткань и хитрый прищур — у него перехватило дыхание. Не всё успел разглядеть в этом омеге, и эти поднятые уголки губ ввергли альфу в дикий восторг.       Время будто утратило своё привычное течение. Чонгук отслеживал его только телом, где сбившееся дыхание, пересохший язык и жалкая микрокапля рассудка пытались привести в чувство заходившееся сердце. Старый струнный щипковый инструмент в руках музыканта настойчиво подводил танец омеги к финалу, а красивый изгиб запястий словно доносил до Чонгука простую истину: он влип. Упал в человека, в мелкого мальчишку, который был достоянием деревни.       Каждый поворот притягивал взгляд, каждая пауза выворачивала внутренности короткой, злой надеждой. Если бы альфа мог увидеть себя со стороны, он бы заметил совершенно идиотскую, открытую улыбку, на какую только был способен.       Финал случился тихо. Омега замер на вдохе и запрокинул голову так высоко, что воздушная ткань сползла назад. Тяжёлое дыхание вздымало грудную клетку, и альфа невольно подстраивался под этот ритм, хотя просто сидел. Ощущение было такое, что они оба только что вернулись со скачек на верблюдах, где Чонгук был тем самым упрямым зверем под седлом, а омега уверенной рукой держал поводья.       — Спасибо тебе, Мунир. Скрасил вечер старикам и гостю, который вернулся в родную обитель, — Башир хлопнул несколько раз в ладоши. Несколько старейшин подхватили, раздались сдержанные аплодисменты. Чонгук тоже хлопнул, больше по инерции, потому что голова была занята совсем другим. — Расходимся на сегодня. Завтра будет новый день, пусть он будет светлым, иншаллах.       Омега, стрельнув глазами в сторону Чонгука, медленно наклонился и подхватил упавшую ткань. Его улыбка сделала новую пробоину в груди альфы. Внутри заговорила дарбука, отбивая неровный такт шагам, которые неумолимо приближали мальчишку прямо к нему.       — И кто же этот гость, который решил нас посетить? — низкий, совсем не подходящий этому тонкому телу голос пробрал от макушки до паха.       — А? Ты про Амира? Помнишь тот дом на окраине? Вы ещё два года назад, маленькие задиры, пытались залезть внутрь, пришлось замок чинить, — старик покачал головой и цокнул. — Полно, ребятки, расходиться пора. Завтра пообщаетесь. Солнце давно село, надо к ужину готовиться и отдыхать. Все празднества отложите на потом.       Взгляд сверху вниз добивал, и Чонгук на ватных ногах поднялся, вытянулся в полный рост, возвысившись над омегой на добрые две головы. Мунир поднял глаза и опалил почти выжженную душу альфы их сиянием. Вблизи они казались ещё более запретными и заинтересованными. Чёрные, невозможной длины пушистые ресницы придавали ему не вульгарность, а почти невинную очаровательность. Сурьма так выгодно подчёркивала контур, что у Чонгука на секунду мелькнуло сомнение в собственной адекватности, потому что на свете просто не бывает таких лиц.       Он облизал губы и задышал тяжелее, пытаясь уловить то, чего так жаждал. Аромат был густым, обволакивающим, нагретым до текучести. Сладким, но не мягким, карамельным, но без приторного послевкусия. Следом поднималась пряность, сухая, восточная. Кардамон, шафран, капля чёрного перца. Всё сливалось в один ровный фон. Чонгук ещё не разобрал ноты, он только чувствовал, как жар расползался по телу, и от этого он хмурился сильнее. В запахе присутствовал тонкий дым, не коптящий, а подсушивающий Чонгука, как барана на вертеле. И запах этот был без начала и конца, не раскрывался слоями, не менялся, зато играл на всех рецепторах. Тяжёлый и нет. Тёплый и нет. Восточный и нет. До головокружения. Ночь и закрытые двери, за которыми его можно было бы обнимать.       Чонгук рыкнул, дыхание его сбилось до состояния марафонца перед финишем. Омеге всё это нравилось. Мунир улыбнулся шире, в искорках на дне глаз проявилось что-то собственническое. Он уже хотел поднять руку и дотронуться до альфы, но одёрнул себя и посмотрел в сторону старейшин. Контроля в нём было куда больше, чем в слабом Чонгуке, который испытание на прочность не прошёл.       — До завтра, Амир, — омега подтянул платок повыше, обмотал его вокруг головы и плеч, скрывая тело, потом игриво подмигнул и отступил на шаг. — Ты же слышал? Будет новый день.       Чонгук дёрнулся было за ним, но Мунир, вприпрыжку и с милым смешком, свернул в другую сторону — прочь от тропинки, ведущей к дому альфы.