Багровая нить

***

      «Жестокость — это не аномалия, а фундамент нашего бытия. Она пропитывает воздух, которым мы дышим, уравнивая всех перед лицом неизбежного. Старость здесь не гарантирует уважения, а юность не обещает будущего. В этой системе нет места волшебному спасению или внезапному милосердию судьбы. Выживание становится искусством, где кисть — это стратегия, а краски — чужая кровь. Лишь умение видеть на десять шагов вперёд и готовность пожертвовать меньшим ради большего позволяют удержаться на краю этой бездны.       Но даже в этой безжалостной реальности человек продолжает упрямо цепляться за каждый отвоеванный у вечности миг… Он не просто существует — он старается жить.»

***

      Деревня Суйдэн-Го служила неопровержимым доказательством этой неукротимой жажды жизни. Она вольготно раскинулась в широкой излучине полноводной реки, словно драгоценный камень в оправе из сочной, почти неестественно яркой зелени, и по праву носила своё гордое, простое имя — Селение Рисовых Полей. В косых, ласковых лучах восходящего солнца, золотивших черепицу и солому, это место казалось ожившей цветной гравюрой, воплощением той самой сельской идиллии, о которой втайне мечтают уставшие воины.       Над крышами, ещё влажными от утренней росы, разливалась тихая музыка пробуждения, задающая размеренный темп всему сущему. В этой мелодии сплетались монотонный, убаюкивающий плеск воды, разбегающейся по венам ирригационных каналов и питающей каждый росток; мерный, низкий, чуть ворчливый скрип огромного деревянного колеса старой мельницы, неспешно и важно перемалывающего зерно; гортанный, торжествующий крик одинокого журавля, пролетающего над речной заводью.       Густой, сытный аромат влажной плодородной земли и свежескошенной травы смешивался с уютным, домашним духом сизого древесного дымка, лениво поднимавшегося от очагов к чистому небу. Это утро было живым, томным и бесконечно далёким от крови и пепла.       Однако самые безупречные полотна зачастую служат лишь ширмой, скрывающей неприглядную изнанку бытия. В самом центре этой оживлённой картины, у прилавка с зерном, стоял человек. Его поношенная, припылённая дорогами одежда делала его своим — понятной и безопасной фигурой в этом царстве покоя.       Он был воплощением скромности и любезности. Проверяя зерно пальцами, мужчина восхищённо цокал языком, громко расхваливая богатый урожай и трудолюбие местных фермеров, чем мгновенно располагал к себе продавца. Он охотно поддерживал пустую, тягучую болтовню о погоде, почтительно кланялся проходящим мимо старикам и одаривал торговок тёплыми, чуть застенчивыми улыбками, от которых те неизменно расцветали в ответ, принимая незнакомца за безобидного простофилю.       Расплатившись и закинув на плечо тяжёлый холщовый мешок с отборным рисом, предназначенным для «ужина скромных странников», он неспешно направился прочь от шумного центра. Его путь лежал к самой окраине, туда, где деревня теряла свои чёткие очертания и растворялась в подступающем лесу.       Там, в густой тени вековых деревьев, притаились старые традиционные усадьбы. Это были классические минка — приземистые строения из потемневшего от времени кедра, чьи массивные каркасы хранили память прошлых десятилетий. Высокие, крутые крыши, крытые толстым слоем рисовой соломы и поросшие изумрудным бархатом мха, нависали над стенами глубокими козырьками, создавая вокруг домов пояс вечной тени.       Изящные решётчатые рамы сёдзи, призванные пропускать мягкий рассеянный свет, были наглухо скрыты за тяжёлыми деревянными ставнями амадо, превращая уютные жилища в неприступные, слепые крепости. Вокруг царила плотная тишина, слишком глубокая для человеческого жилья — ни скрипа половиц, ни шелеста бумаги, словно сами дома затаили дыхание, охраняя покой своих новых, немногословных хозяев.       — Отлично. Этого запаса провизии нам хватит, чтобы продержаться пару дней. Глухой удар тяжёлого мешка об пол поднял облачко пыли.Мужчина повёл плечом, разминая затёкшие от непривычной ноши мышцы, и вдохнул с наслаждением, словно пробуя воздух на вкус.       — Красивая деревня. Чувствуешь, как здесь дышится? Легко, свободно…       Он перевел внимательный взгляд в дальний угол, где в полумраке, склонившись над расстелёнными картами, застыла широкая фигура его спутника. Крепкий мужчина с густой гривой каштановых волос оторвался от изучения маршрутов.       — Да, Шикаку-сама. Место и правда… благословенное.       Осторожным движением он подцепил край верхней карты кончиками пальцев. Плотная бумага издала сухой, едва слышный шелест, приподнимаясь ровно настолько, чтобы обнажить холодную истину, дремлющую под ней. Там, в полумраке, укрытые от света дня, покоились инструменты их ремесла — безупречно заточенные клинки, чья форма была совершенна в своей смертоносной простоте.       Он не стал тревожить их покой, лишь позволил руке скользнуть в образовавшуюся щель, и его пальцы невесомо прошлись по ледяной глади стали, безмолвно восхищаясь чистотой линий и качеством закалки. Но среди мрачной строгости железа его рука нашла иную материю — гладкую, чужеродную, чистую.       Маска легла в его широкие ладони с тяжёлой, обманчивой мягкостью. Мужчина поднял этот застывший, безупречно гладкий лик к свету, завороженно вглядываясь в чёрные провалы глазниц, где вместо взгляда таилась лишь густая, бархатная тьма, обещающая вечный покой каждому, кто осмелится в неё заглянуть.       — И люди… — задумчиво закончил он, не отрывая взгляда от белого фарфора. — Люди здесь тоже… хорошие.       Шикаку позволил губам тронуться тенью натянутой, лишённой искренности улыбки, и медленно направился к старому, потемневшему от времени платяному шкафу.       — Существуют ли в природе дурные люди или же порочность — лишь вопрос перспективы и освещения? — произнёс он, распахивая створки и погружая руки в глубину полок, где принялся что-то активно перебирать, тревожа слежавшуюся пыль. — Всё в этом мире зыбко и относительно, мой друг… Впрочем, эта дискуссия слишком обширна и утомительна для нынешнего вечера. Мы непременно вернёмся к ней… позже.       Он отстранился от шкафа с печатью разочарования на лице, так и не обнаружив искомого, небрежным кивком указал в сторону наглухо запертой двери в соседнюю комнату.       — Как она?       — Жизненные показатели объекта стабильны, однако общий тонус организма критически снижен, — отозвался подчинённый, чей голос звучал сухо. — Наблюдаются явные признаки глубокой медикаментозной седации: расширенные зрачки, вялость реакций, тремор.       — Способность к коммуникации? Она произнесла хоть звук? — Нара уже гремел створками другого шкафа, надеясь, что удача улыбнётся ему в этот раз.       — Речевые центры не задеты, — отозвался собеседник с коротким кивком. — Она говорит, но редко и отрывисто, предпочитая хранить молчание.       — Превосходно, этого вполне достаточно для наших целей… — пробормотал Шикаку, и его рука, ведомая интуицией, нырнула в самую глубь пыльной полки, чтобы спустя мгновение извлечь на свет тяжёлый, потёртый чемодан из дублёной кожи, покрытый сетью трещин, как лицо старика. — Наконец-то нашел!       С победным вздохом он водрузил предмет на низкий столик. Щелкнули тугие латунные замки. Крышка с протяжным скрипом откинулась назад, открывая взору сложный механизм из прошлой эпохи. Это был массивный катушечный аппарат в металлическом корпусе: два больших пластиковых диска для магнитной ленты возвышались над рядом грубых прямоугольных кнопок, которые требовали сильного нажатия, а сбоку, за пожелтевшей от старости решёткой, прятался единственный динамик.       — Ну и старьё… — с ноткой разочарования протянул он, проводя пальцем по холодному металлу корпуса. — Такие агрегаты были в ходу в дни моей юности, когда ранг генина был пределом моих мечтаний.       — Мы редко используем этот пункт. — Мужчина с фарфоровой маской в руке бесшумно приблизился к столу, с холодным любопытством наблюдая за манипуляциями командира. — Нет необходимости оснащать его лучше.       — Надеюсь, он хотя бы работает? — с досадливым вздохом спросил джонин, крутя заедающий регулятор громкости.       — Два года назад — работал, — сухо заключил подчинённый.       — Ладно. В нашем положении выбирать не приходится. За дело.       — Слушаюсь… — едва слышным голосом отозвался АНБУ, и белая маска медленно вернулась на своё законное место, скрывая живые черты под непроницаемым, вечным спокойствием фарфора.

***

      Дверь сёдзи неохотно отъехала в сторону с глухим, деревянным шёпотом, впуская гостей в душную, замкнутую вселенную маленькой комнаты, где внешний мир переставал существовать за плотно закрытыми ставнями. Пространство было затоплено густым, янтарным маревом от единственной керосиновой лампы: живой язычок пламени бился в стеклянной колбе, отбрасывая на стены пляшущие тени, а блики света причудливыми пятнами растекались по лакированному полу.       Убранство было умышленно скудным, аскетичным: простой круглый стол со столешницей, исчерченной мелкими царапинами, в которых, как в летописи, читались следы чужих жизней; два крепких, но видавших виды стула, поставленные у стены строго симметрично, с выверенным по линейке зазором, будто солдаты на параде. И в противовес этой строгости — единственная, аккуратно застеленная простыней кровать, на которой лежала девочка.       Она казалась хрупким призраком, затерявшимся в этой неестественной упорядоченности. Её худое тело почти не создавало рельефа под грубым, но чистым одеялом. Лицо, обрамлённое растрепавшимися прядями золотых волос, было бледным, как бумага, а на щеках горел неестественный, лихорадочный румянец. Тёмные, глубокие тени под глазами были похожи на свежие синяки. Одна рука, тонкая и лёгкая, как птичья косточка, лежала поверх одеяла, ладонью вверх. На тыльной стороне, в синеватой паутине вен, торчала игла капельницы, закреплённая аккуратным крестом лейкопластыря. От неё, словно пуповина, тянулась прозрачная трубка, ведущая к пластиковому, почти пустому мешку с бесцветной жидкостью, покачивающемуся на металлической стойке.       Её состояние всё ещё оставляло желать лучшего. Тело было истощено до предела; бледная, тонкая кожа казалась почти прозрачной, и у висков проступала синева вен. О её слабости свидетельствовал ночной горшок, придвинутый вплотную к кровати: даже встать без помощи она, похоже, не могла.       — Ты будешь свидетелем… — глухо произнёс Шикаку, водружая тяжёлый корпус аппарата на шаткую прикроватную тумбочку. Поверхность жалобно скрипнула под весом металла. Чемодан раскрылся, выпуская в спертый воздух комнаты сложный, концентрированный запах прошлого: резкую ноту окисленного металла, густой дух машинного масла и тонкую, едва уловимую сухую пыль, какая десятилетиями копится в забытых архивах.       — Как будет угодно…       Мужчина в белом фарфоре бесшумной тенью скользнул к окну, прислонился спиной к стене и скрестил руки на груди в расслабленной, почти скучающий позе, изучая взглядом хрупкую фигуру на кровати.       Истомлённое недугом и препаратами тело, казалось, окончательно утратило связь с реальностью. Но стоило знакомому глухому тембру нарушить вязкую тишину комнаты, как в угасающем сознании девочки вспыхнула слабая искра узнавания. Её отяжелевшие веки дрогнули, и затуманенный лекарственным дурманом взор с мучительной медлительностью поплыл сквозь густой янтарный полумрак к источнику звука. Она безошибочно отыскала в пляшущих тенях неподвижную фигуру, и её взгляд жадно прильнул к чёрным прорезям фарфоровой маски. За ними скрывался единственный человек, чьё холодное присутствие даровало ей сейчас призрачное, иррациональное чувство безопасности.       — Всё готово, приступим к фиксации показаний, — наконец провозгласил Шикаку, распрямляя затёкшую спину с чувством выполненного долга и торжественно вдавливая тугую кнопку пуска.       Ожидаемый монотонный гул вращающихся бобин так и не наполнил тесное пространство комнаты. Вместо мерного шелеста магнитной ленты из пропылённых недр старого корпуса вырвался лишь сухой электрический треск, напоминающий хруст старых сухарей, и мгновенно сменился абсолютной, гнетущей тишиной. Громоздкий аппарат оставался безучастным к возложенной на него миссии.       — И… ты будешь работать?       Нара недоуменно склонился над умолкшим прибором и принялся вполголоса увещевать бездушную технику, словно надеялся выяснить причину внезапного саботажа и уговорить капризное устройство исполнить свой долг.       — Что такое, в чём причина твоего упрямства? — раздражённо бормотал он, обращаясь к холодному металлу так, будто перед ним был живой, но нерадивый подчинённый.       Однако дипломатические методы быстро исчерпали себя, и потерявший терпение джонин со злостью обрушил тяжёлый кулак на верхнюю крышку корпуса, сопроводив этот варварский жест яростным восклицанием про «ржавую кучу дерьма». Грубая физическая сила возымела неожиданный и мгновенный эффект: древний механизм испуганно вздрогнул всем корпусом и с натужным, жалобным воем запустил вращение пластиковых дисков, чьё размеренное шуршание наконец ознаменовало начало записи.       — Ну, наконец-то… — с тенью мрачного облегчения выдохнул джонин и резким движением придвинул жесткий деревянный стул к самому изголовью кровати, после чего с деловитой собранностью вооружился потёртым блокнотом и остро заточенным карандашом, приготовившись запечатлеть на бумаге каждое слово.       — Запись допроса… — мужчина бегло сверился с пометками в небольшом, истрёпанном временем журнале, и его голос мгновенно утратил живую интонацию, превратившись в бесстрастный инструмент фиксации. — Запись допроса №112, дата 01.11, время 19:34. Место — перевалочный пункт №9. Допрашивающий — регистрационный номер 005491. Свидетель — АНБУ, индивидуальный номер 01639.       Сухие цифры и казённые формулировки слетали с его губ монотонной скороговоркой, в которой отчётливо ощущался горький, въевшийся в подкорку опыт сотен подобных протоколов, зачитанных им за долгие годы службы. Когда обязательные формальности были соблюдены, мужчина позволил тишине вновь завладеть пространством. В этой напряжённой паузе стало отчетливо слышно лишь ритмичное шуршание вращающейся пленки, сплетающееся с прерывистым, сиплым дыханием больной. Тяжёлый взгляд стратега оторвался от страниц блокнота и медленно обратился к бледному лицу девочки.       — Сейчас мне придётся задать тебе несколько вопросов, на которые необходимо дать предельно честные ответы, — его тембр понизился до вкрадчивого, обволакивающего полушёпота. — Постарайся говорить чётко, чтобы техника смогла разобрать твои слова, и для начала назови нам своё имя.       Обессиленная пленница с мучительным усилием подняла отяжелевшие веки, и неестественно яркие глаза на измождённом, пергаментном лице столкнулись с холодным, анализирующим взглядом джонина. Сухие, потрескавшиеся губы дрогнули в немом усилии, прежде чем тихий, но кристально чистый шёпот сорвался с них, вплетаясь в монотонный, шуршащий ритм магнитной ленты:       — Ло… Ло-ра.       Шикаку ответил скупым, одобрительным кивком, и грифель его карандаша оставил на бумаге резкий, графитовый след.       — Очень хорошо, Лора. Необычное имя для этих мест, — произнес он, внимательно следя за малейшими изменениями на её лице. — Скажи, ты не местная?       Казалось бы, безобидный вопрос произвел эффект внезапного удара. Девочка замерла и взгляд её испуганно ушёл в себя — туда, где вместо ясных картин прошлого царила пугающая, непроглядная пустота.       — Я… я не могу ответить… — её голос сорвался на жалкий, дрожащий шёпот. — Я не знаю… Не помню…       Нара сохранял маску абсолютной бесстрастности: ни один мускул не дрогнул на лице. Он лишь холодно зафиксировал её замешательство и не стал давить дальше.       — Хорошо, Лора, — наконец произнёс он, и в его интонации вновь зазвучали сухие, деловые нотки, отсекающие лишние эмоции и возвращающие беседу в конструктивное русло. — Не заставляй себя. Перейдём к насущным вопросам и не будем отвлекаться на мелочи, хорошо? Сконцентрируйся на том, что помнишь.       Она судорожно сглотнула вставший поперёк горла горький ком страха и покорно склонила голову в едва заметном кивке.       — Да.       — Отлично.       Карандаш стратега оставил на странице очередную резкую зарубку, отмечая новый этап допроса.       — Мы нашли тебя в скрытой базе Ивагакуре. Совершенно одну. Как давно ты там находилась?       — Я… Не помню… — её шёпот был хрупок, а сознание тщетно цеплялось за ускользающие обрывки времени. — День… быть может, три… не помню.       — Сутки или трое, принято, — жёстко отсёк Шикаку, с профессиональной легкостью переводя её неуверенный ответ в сухой язык тактических фактов. — Какова причина, по которой гарнизон покинул объект, не озаботившись твоей эвакуацией? Тонкие брови девочки сошлись на переносице. Она пыталась продраться сквозь вязкую паутину спутанных воспоминаний, и на бледном лбу залегла мучительная складка.       — Шумно… Очень шум-но, — прошептала она, и в её глазах отразился отблеск пережитого ужаса. — Потом тихо… Дверь заперта, больше никто не заходил…       — Располагаешь ли ты точными сведениями об общей численности персонала, находившегося на территории базы до начала инцидента? — перебил её Шикаку. Его голос прозвучал резким диссонансом, возвращая пленницу на твёрдую почву сухой статистики. Девочка растерянно моргнула, сбитая с толку этим холодным прагматизмом, и её взгляд заметался по комнате, словно ища подсказку в тенях углов.       — Нет… — тихо произнесла она. — Ко мне заходили лишь четверо, не знаю, как зовут…       — Каков был характер их взаимодействий с тобой? — мгновенно отреагировал стратег, и карандаш замер над бумагой в ожидании ключевых данных. — С какой целью они посещали камеру?       — Еда. Вода. Убрать, — её ответ прозвучал механически, словно заученный урок. — И еще… Не помню…       — Хорошо, но почему тебя там держали? — настойчиво спросил Шикаку, не позволяя разговору уйти в зыбкие пески беспамятства. Девочка скользнула мутным взглядом по чёрной сетке микрофона. Взгляд был пустым и усталым: сама необходимость отвечать, казалось, отнимала у неё последние силы.       — Нужна… Я была им необходима… — она умолкла на полуслове. Тонкие пальцы с лихорадочной одержимостью принялись терзать край ветхого одеяла, пока она пыталась подобрать ответ. — Нужна для…       Шикаку сохранял абсолютную, скульптурную неподвижность. Он позволял паузе тянуться до предела, понимая: любое неосторожное движение могло навсегда спугнуть истину.       — Продолжай, я слушаю, — его голос прозвучал ровно и успокаивающе.       — Нужна для получения информации, — наконец выдохнула она.       Удушающая тишина рухнула на комнату. В безмолвии слышался лишь равнодушный, монотонный шелест пленки, продолжавшей фиксировать каждое слово. Джонин не испытал и тени удивления: сухие строчки секретных разведывательных отчётов давно подготовили его к этой чудовищной истине. Но живое признание из уст ребёнка придало абстрактным фактам пугающую, гротескную плоть.       Он метнул острый взгляд в сторону безмолвного силуэта АНБУ. В этом мгновенной встрече взглядов читалась не торжество, а горькое, молчаливое признание: их самые худшие опасения воплотились в реальность, навсегда отрезая путь к милосердию.       — Если я верно интерпретирую твоё признание, — медленно произнёс мужчина, возвращая свое тяжёлое, давящее внимание к девочке, — ты выполняла функции разведчика… действующего в интересах Ивагакуре?       — Да… — это короткое, но убийственное в своей простоте слово сорвалось с её губ тихим выдохом, в котором звучала обреченная покорность судьбе, окончательно разрывающая тонкую нить, связывавшую её с образом невинной жертвы.       — Каким именно образом осуществлялся сбор сведений? — вопрос Шикаку прозвучал сухо и деловито: теперь его интересовала лишь холодная, прикладная механика шпионажа.       Девочка вновь погрузилась в пучину тягостного безмолвия, и её растерянный, затуманенный взгляд блуждал по углам комнаты, словно она пыталась подобрать слова из неизвестного ей языка или облечь в понятную, земную форму нечто, совершенно не поддающееся человеческой логике.       — Я вынужден повторить свой вопрос, и моё терпение имеет вполне осязаемые границы, — в голосе стратега прорезались опасные, металлические нотки сдерживаемого раздражения. — Опиши метод, с помощью которого ты добывала информацию.       Ответ прозвучал настолько тихо и призрачно, что чувствительная мембрана старого микрофона едва уловила это слабое колебание воздуха.       — Голоса…       — Голоса, — медленно, с оттенком холодного научного скептицизма повторил джонин, пока его карандаш замер в сантиметре от бумаги. — Чьи именно голоса ты имеешь в виду?       — Разные… — она дрожала, словно от озноба. — Мужские и женские…       — Вот, значит, как… — протянул стратег, и в его прищуренных глазах блеснул хищный интерес. — Какую именно технику ты применяешь? Назови мне её классификацию и ранг.       — Технику?.. — на лице девочки отразилось искреннее, почти детское недоумение, граничащее с паникой: будто её обвиняли в преступлении на языке, которого она никогда не учила. — Я… я не знаю…       — Лжёшь, — его голос хлестнул по нервам, отсекая любые попытки к отступлению. — Немедленно продиктуй порядок печатей!       — Я не знаю… Не знаю печатей, — шепнула она, и в её расширенных от ужаса глазах заблестели слёзы.       — Снова лжёшь, усугубляя своё положение… — с ледяным презрением процедил Шикаку, нависая над ней темной грозовой тучей.       — Не вру… — грудная клетка девочки начала судорожно вздыматься; она хватала спёртый воздух короткими, свистящими вдохами, точно невидимая петля затянулась на её тонкой шее.       — Они просто…       В тот самый миг, когда напряжение достигло своего апогея, старый аппарат, до этого исправно фиксировавший каждое слово, издал предсмертный хрип. То, что началось как банальная помеха — короткое, злобное шипение, чуть превышающее порог слышимости, — спустя мгновение переросло в невыносимый, леденящий вой.       Ровный, успокаивающий шелест магнитной ленты сменился пронзительным, искажённым визгом, напоминающим звук ржавого металла, с силой скребущего по тонкому стеклу, от которого сводило зубы. Пластиковые катушки дёрнулись в конвульсиях и замерли на долю секунды, чтобы затем с диким, неестественным треском начать бешеное вращение в обратную сторону. Тёмная, блестящая лента, словно чёрные внутренности распоротого животного, начала бесконтрольно извергаться из барабанов. Она путалась в узлы, рваными петлями свисала со стола и намертво зажёвывалась в обезумевших шестерёнках.       Рваный вздох вырвался из её груди, словно последний глоток воздуха перед погружением в пучину, и хрупкое тело девочки охватила мелкая, неконтролируемая дрожь. Побелевшие пальцы, похожие на когти испуганной птицы, судорожно впились в ткань матраса. Она отчаянно и пыталась протолкнуть воздух в окаменевшие лёгкие, но невидимая удавка затягивалась всё туже, превращая каждый вдох в пытку.       Шикаку с проклятием ударил по кнопке выключения, обрывая агонию аппарата.       — Боги… — глухо выругался стратег, и его пальцы с тщётной осторожностью погрузились в хаос спутанных чёрных лент, безнадёжно пытаясь спасти хоть крупицу зафиксированной истории.       В то же мгновение мужчина в фарфоровой маске метнулся к кровати и склонился над бьющейся в конвульсиях фигурой. Он быстро, бесстрастно оценил её состояние: грудная клетка вздымалась судорожно и неритминчо , из горла вырывались короткие всхлипы.       — Классический приступ паники? — с тяжёлым вздохом поинтересовался джонин, оставляя бессмысленные попытки реанимировать плёнку, признвавая, что допрос на сегодня окончен.       — Да… — холодно отрезал АНБУ. — Она больше ничего не расскажет.       Тяжелая ладонь в плотной перчатке опустилась на пылающий лоб страдалицы.       — Лора, мне необходимо, чтобы ты услышала меня, — его голос звучал как удары молота, твёрдо, чётко, отсекая все лишнее и требуя абсолютного подчинения. — Смотри на маску. Только на маску. Никуда больше.       Девочка, ведомая властным тоном, с титаническим усилием заставила разбегающийся, затуманенный ужасом вгзляд замереть на неподвижном лике своего стража, возвышавшегося над ней подобно бесстрастному божеству.       — Не спеши… Вот так… Да… Молодец, — скупо произнес он, видя, как её взгляд обретает подобие ясности.       Мужчина не отнимал руки, контролируя каждое движение её головы, и его присутствие заполняло собой всё пространство, вытесняя страх своей монументальной уверенностью.       — Вдохни, — отрывисто скомандовал он, и его мощная грудная клетка под слоями амуниции медленно, демонстративно поднялась. — Задержи дыхание.       Собрав жалкие остатки воли в кулак, она с сиплым, режущим слух свистом втянула в себя воздух, преодолевая мучительное сопротивление спазмированного горла, и замерла, глядя на него с мольбой.       — Теперь выдохни. И снова задержка. Повторяй за мной.       Он стал для неё метрономом в хаосе её собственного сердца. Сначала её дыхание было сбивчивым, рваным. Она задыхалась на каждом выдохе. Но его фигура была незыблемой, а голос ровно и спокойно повторял цикл снова и снова. И постепенно, словно цепляясь за каждое его движение, она начала улавливать его ритм. Дрожь в её плечах пошла на убыль, а в глазах, всё ещё полных слёз, появилась слабая, но уже осознанная попытка следовать команде.       — Замечательно, Лора, — произнёс он, чуть выделяя её имя. — Самое страшное уже позади… Ты молодец.       Пока дыхание девочки медленно возвращалось к хрупкому, но стабильному ритму, Шикаку оставался неподвижной фигурой в дальнем углу, сливаясь с густыми тенями комнаты. Он наблюдал за этой сценой с мрачной задумчивостью стратега, чьи планы только что рассыпались в прах. Его пальцы машинально оглаживали жёсткую щетину на подбородке, будто нащупывая новое решение.       — Печально… Как же это печально, — глухо констатировал Нара. — Состояние объекта стремительно ухудшается, и дальнейшее пребывание здесь становится неоправданным риском… Нужно выдвигаться уже сейчас…       — Да, полная стабилизация её жизненных показателей в условиях этого пункта невозможна, — подтвердил АНБУ, чья рука продолжала покоиться на влажном лбу девочки.       — Мой отряд получил директиву высшего приоритета, требующую немедленного исполнения. У нас нет возможности сопровождать вас до конечной точки маршрута. Я могу выделить лишь двоих людей для обеспечения конвоя. Это предел моих ресурсов.       Шикаку лишь слегка приподнял бровь, взвешивая на невидимых весах разума риски и выгоды этого вынужденного компромисса, и его взгляд скользнул по измождённому телу на кровати.       — Хорошо. Среди них есть врач? — сухо уточнил он, прекрасно понимая, что без должной поддержки она может угаснуть раньше, чем они увидят стены родного дома.       — Да, один из них — ирьёнин высшей квалификации. Он останется с вами до самых ворот.       — Договорились.       Шиноби со шрамами коротко кивнул, принимая новые условия игры.       — Удачи на миссии. Не задерживайтесь.