Укветимо

Нолофинвэ помнил тот день так хорошо, будто все случилось вчера. Он стоял перед огромными облицованными темной бронзой воротами. Прямой и гордый, он будто бы разгонял вокруг себя тьму, и мрак не смел его касаться. Медленно он поднес к губам рог и затрубил звонко и чисто. — Выходи же, король-трус и сражайся собственной рукой! Живущий в норе, повелитель рабов, лжец и соглядатай, враг Валар и эльфов, выходи! Ибо я хочу увидеть твое трусливое лицо! С жутким лязгом распахнулись ворота, и за ними стояла колоссальная черная фигура на фоне багрового трепещущего пламени. Моргот вышел. Нолофинвэ будто бы танцевал между разверзающимися в выжженной земле трещинами, уворачивался от сокрушительных ударов с почти издевательской легкостью, а меч его раз за разом находил бреши в броне Врага. И Моргот кричал от боли, а потом еще и еще раз, орошая вулканическую пыль дымящейся кровью. Но время шло, давящая тьма и бешеный темп боя стремительно выматывали Нолофинвэ. Он замешкался, не успел отскочить, и Моргот с размаху отбросил его щитом, так что он пролетел несколько метров и рухнул на пыльные камни. Но это был еще не конец. В пыли и крови король нолдор сиял еще ярче, еще яростней. Не существовало для него иной цели во всем мире, кроме одной — покончить с Врагом во что бы то ни стало. Он падал и поднимался снова. Пока на беду не угодил ногой в одну из многочисленных трещин, оставленных чудовищным молотом. Дернулся, силясь освободиться, — тщетно. Не спеша, наслаждаясь своим превосходством, Моргот занес ногу, чтобы раздавить противника. Но в последний момент Нолофинвэ дернулся еще раз. Сверкнула искоркой и отлетела куда-то в темноту шпора, которая и зацепилась за камни. А Нолофинвэ резко перекатился в сторону и рубанул с широким замахом. Рингил рассек Морготу сухожилия под коленом — и тот, вместо того, чтобы наступить на Нолофинвэ, не удержал равновесие и упал на колено. Нолофинвэ рванулся вперед, все оставшиеся силы он вложил в эту последнюю атаку. И подскочив к Врагу, вонзил меч тому под шлем, пронзив основание черепа. А потом давил и давил, изо всех сил и всем своим весом. И вот Моргот издал последний крик — полный ужаса и боли, и крик этот перешел в хрип, а затем в бульканье. И в тот миг, когда Враг должен был испустить дух, он запел. И песня эта, наполненная невыносимой болью духа, покидающего погибающее тело, не походила ни на одну Песню Силы, известную Нолофинвэ. Она была много больше, много значимей, и сам мир, казалось, содрогался в агонии от ее звуков. Так звучала Музыка. Так самая, которой некогда Айнур творили мир, — а теперь Моргот пел, чтобы отомстить. Нолофинвэ не понимал слов, но смысл доходил до него ясно. «За смерть мою будь проклят ты, и всякий, в ком течет хоть капля твоей крови, — заклинал Враг. — И не разрушить проклятие, пока ты жив, нет! Но не смерти я желаю тебе. Живи, Нолофинвэ! Живи, убийца! Живи до тех пор, пока не возжелаешь собственной смерти так же яростно, как желал ныне моей! Живи — и смотри, как обратится прахом все, за что ты сражался. Как падут твои стены, как сгинут твои родичи. Как брат снова поднимет руку на брата. Оставайся же в этой скорбной земле, пока не возненавидишь себя и тот день, когда поднял на меня меч». И договорив, медленно стал Моргот заваливаться на бок — и наконец рухнул в пыль с ужасающим грохотом. Огромная железная корона покатилась по земле, а Сильмариллы в ней, больше не сдерживаемые злобной волей, засияли намного ярче, разгоняя тьму. Тогда же силы покинули и Нолофинвэ. Он посмеялся бы над проклятием, если бы мог — ведь тело его было изломано и отравлено черной кровью Врага, и душа выгорела дотла в этом отчаянном сражении. Он умирал. Он падал в беспросветную темноту. Все краски, звуки, запахи, чувства — переставали существовать. Нолофинвэ сделал свое дело — так ему казалось. Лишь после ему рассказали, что он в беспамятстве схватился за Сильмариллы, и те сохранили ему жизнь, пока не прилетел Торондор. Что целители сделали все возможное, но сломанные кости так и не срослись до конца, от крови Моргота остались незаживающие язвы, а руку, державшую щит, полуоторванную чудовищным ударом, спасти не удалось. Сначала Нолофинвэ узнал, что не быть ему больше лучшим воином среди эльдар. Он готов был смириться с этим, хотя уязвленная гордость мучила не меньше, чем телесные увечья. Это оказалась меньшая из бед. После ему рассказали, что междоусобица началась раньше, чем он пришел в сознание. Движимые Клятвой, сыновья Феанора приехали в Барад Эйтель за Сильмариллами. — Майтимо и Куруфинвэ согласились подождать, — говорила Иримэ, потупив взгляд. — Ведь Камни были необходимы для твоего исцеления. К тому же, Финдэкано не имел право распоряжаться твоим трофеем. Они остановились здесь, в гостевых покоях. А Сильмариллы оставались в палатах исцеления возле твоего ложа. — Если Феанариони согласились ждать, что же заставило их переменить решение? Нолофинвэ едва мог двигаться, но все же с усилием сел, опираясь на многочисленные подушки. Все тело пронзило болью — даже отсутствующая рука отчего-то продолжала болеть. Но он боролся с немощью как мог. — Я не поверила им и выставила дозор в палатах исцеления, — голос Иримэ сделался глуше. Заметив, что Нолофинвэ внимательно присматривается к ней, она опустила голову еще ниже и спрятала ладони под одеяло. — И действительно, Эленнаро из верных Куруфинвэ пришел к тебе с вооруженным отрядом. Стража подняла шум, и я поспешила к тебе. Туда же примчался и Куруфинвэ. Она глубоко вздохнула. Нолофинвэ уже догадывался, что сейчас услышит. — Как выяснилось позже, Куруфинвэ и сам не знал, что происходит. Иные говорят, воинов вел вовсе не Эленнаро, а тварь в его обличии. Но оправдания уже не имели смысла. В тот день я убила Куруфинвэ. Финдэкано посчитал случившееся предательством, Майтимо потерял брата. Они не желали ничего слушать. — Отчего ты прячешь руки? — будто бы невпопад спросил Нолофинвэ. — Сильмариллы упали на пол, пока шел бой. Я взяла их, чтобы вернуть на место. Все еще не глядя в глаза брату, Иримэ подняла ладони, демонстрируя свежие ожоги. Нолофинвэ сумел остановить междоусобицу. Но не раньше, чем бессмысленная война унесла жизнь Финдэкано. Тогда он понадеялся, что если корона достанется эльда, чистому душой, пусть и его крови, это заставит проклятие отступить. И он объявил, что передаст власть малолетнему внуку Эрейниону, когда тот достигнет сотни лет. Турукано, по случаю победы открывший границы своего потаенного города, тогда отвернулся от него. И все же Нолофинвэ сдержал слово. Он отрекся от трона, от рода, даже от собственного имени. А после вернулся Моргот. Он восстановил свое чудовищное тело и снова созвал полчища тварей. С тех пор война не прекращалась никогда. Нолофинвэ бросался в битву каждый раз, получил множество ран, но оставался жив — злая судьба хранила его. Мир менялся, менялась жизнь, стратегии, оружие. Неизменным оставался только Враг. И война. Кано Укветимо поправил живой рукой искусно сделанный механический протез, застегнул шлем и не спеша, чтобы не бередить незажившие раны, залез в кабину тяжелого истребителя Морниэ. Как и легендарный корабль, забирающий мертвых, эта машина наводила ужас на поле боя. Кано Укветимо, король Нолофинвэ, помнил тот день, когда начался этот кошмар, так хорошо, будто все случилось вчера. Он помнил день, когда убил Моргота и в награду получил проклятие, которое не избыть. Пожалуй, он вспоминал даже слишком часто. Но за века и тысячелетия так и не смог пожалеть о содеянном.