Укветимо

Куруфин вернулся с совета, далеко не первого, в настроении мрачном и задумчивом. Скинул золотой венец, а за ним — подбитый мехом бархатный плащ, на котором мелкими искорками поблескивала осенняя изморось. Затем отослал всех слуг и тяжело опустился в кресло. — Наро, удружи, налей нам вина, — попросил он. И, не дожидаясь, пока друг и самый доверенный из командиров откроет бутылку, продолжил: — Финьо проводил меня в палаты исцеления, навестить дядюшку. Он неопределенно махнул рукой и скривился. — Как по мне, они там все с ума сошли. Эленнаро, только завидев входящего Куруфина, уже понял, что в настроении тот пребывает отнюдь не радужном, так что и сам прошел к стоящему у камина резному шкафчику, достал оттуда бутыль и два кубка и, откупорив, разлил густо-бордовую жидкость по посуде. — Так плохо? — подавая лорду и другу его кубок, уточнил он. Куруфин сначала пригубил, покатал на языке драгоценную выпивку — но отнюдь не повеселел. — Сначала мне почудилось, будто я увидел труп. С такими ранами он долго не протянет, а фэа слабее, чем у бездомного духа. Он жив только благодаря свету Камней, — Куруфин снова отхлебнул и добавил еще более раздраженно: — Наших Камней. Никогда не любил дядюшку, но такой награды, — он процедил, будто выплюнул это слово, — он не заслужил. Финьо стоило бы найти в себе храбрость прекратить его муки. И наконец вернуть нам Сильмариллы. Наро взял свой кубок, но пока что пить не спешил, а, вместо этого, отошел к высокому полуоткрытому окну и, встав вполоборота, так, чтобы со двора внизу его было не разглядеть, смотрел на начинающийся мелкой моросью дождь. Он понимал чувства Куруфинвэ. Понимал и в целом разделял. Огромнейшее потрясение от известий о гибели Врага поначалу не помещалось в голове. Тот был повержен. Повержен и убит Нолофинвэ. Нет, конечно, это не прекратило войну вот прямо сейчас. Еще оставались твари, темные майар и прочие приспешники тьмы, которых еще предстояло одолеть и избыть под корень. Но радость от этой мысли затмевала поначалу все прочие. Поначалу. А потом пришло понимание, что все совсем не так просто. Да никогда и не было просто. Впрочем, они ведь пытаются решить дело миром. Майтимо согласен ждать, сколько потребуется. Да и, судя по словам Курво… Наро отошел от окна и уселся в кресло напротив, закинув ногу на ногу. Тоже отхлебнул. — Полагаю, ждать и так осталось недолго. Или тебя еще что-то беспокоит? — Имя Коркофиндэ уже занято, — Куруфин зло рассмеялся. — А мне не по нраву быть стервятником и ждать неизбежного. Теперь он встал и прошелся по комнате, все еще размышляя. — Я помню, как мы несли раненого отца, — голос его постепенно стал набирать силу и убедительность. — Знали, что надежды нет, но боролись за каждое мгновение его жизни. Финьо слаб, но я не виню его. Дух Феанаро ушел в пламени, а ему повезло меньше. Он снова приложился к кубку, а затем подошел к Эленнаро, почти нависая над ним, заглядывая ему в глаза. — К тому же, сила Камней велика. А что если Нолофинвэ все же выживет — немощным калекой, а мы останемся ни с чем? Подумай только, впервые за века я и вправду хочу славить того, кого вынужден называть королем. Я не желаю ему зла, а рассуждаю разумно. Мы могли бы сделать им всем одолжение. Пусть Нолофинвэ умрет героем, а Финдэкано успокоится наконец. Заберем Сильмариллы сейчас — и все закончим. Гилнор выдержал взгляд Куруфинвэ, спокойно отхлебнул из своего кубка и, так и не отведя глаз, ответил. — В воронах есть мудрость, которой я сейчас не слышу в твоих словах. Да, мы можем забрать Камни, и, если ты и вправду решишь сделать это, то знаешь, что я буду стоять за твоим плечом. Но ты сам сказал, что всеми силами пытался, как и братья, продлить жизнь отца, пусть это и была лишь агония. Так подумай, что сделает Финдэкано, если ты сейчас своей рукой лишишь его этой надежды? Что бы поступил ты сам, если бы в тот момент у вас были Камни, которые могли поддерживать жизнь Феанаро и кто-то попытался бы забрать их? Нет, Курво, ты рассуждаешь не разумом. Тебе просто больно видеть, как жизнь Нолофинвэ угасает в этих стенах, а ты ничего не можешь поделать с этим. С тем, что не ты и не твои братья отвоевали у Врага эти Камни. Но идти и отбирать их сейчас очевидно дурная идея. И не потому, что это дело еще более черное и паскудное, чем те, что мы уже совершали, а потому что после такого о мире меж нашими народами можно будет забыть раз и навсегда. И не говори мне, что ты этого не понимаешь. — Я понимаю, — уже тише и спокойнее отозвался Куруфин. Его злость не прошла, напротив, засела глубоко в душе. Злость и бессилие. Морамарт буквально озвучивал его мысли. Феанаро говорил, что смертному под силу повергнуть Вала — но не он дошел до конца на этом пути. И не его сыновья. И теперь они вынуждены просить свои же творения, словно милостыню, и надеяться на гибель того, кого должны благодарить. Это просто выводило Куруфина из себя. Однако в словах друга звучала правда — жестокая, но та, от которой нельзя отвернуться. — Ты прав, Наро. Затея и впрямь дурна, — он вздохнул и вернулся в свое кресло. — Ты знаешь, терпение никогда не было главной моей добродетелью. Я устал ждать. Наконец справившись с собой, он отсалютовал кубком. — Давай же просто выпьем. Пусть этот вечер станет чуть менее паршивым На последних словах Куруфина взгляд Эленнаро потеплел, и он улыбнулся. — Конечно, — Ворон легко ударил своим кубком по кубку феанариона, а потом залпом опрокинул его в себя и поднялся. — Но сперва мне нужно немного прогуляться. А ты пока наслаждайся выпивкой, я скоро вернусь. Наро хлопнул Куруфинвэ по плечу, накинул плащ и вышел из покоев. Он еще из окна приметил какую-то смутную фигуру, промелькнувшую под окнами в пелене дождя. То ли показалось, то ли незнакомец намеренно разглядывал именно их окно. Морамарт не так уж часто бывал в Барад-Эйтель, но расположение гостевых покоев знал, так что без труда спустился во двор по боковой лестнице. Вокруг не было ни души. Промозглый дождь все усиливался, а к ночи обещал ударить первый мороз, так что все покроется коркой льда, ломкого и скользкого. Неудивительно, что все не занятые работой или срочными делами эдайн и эльдар укрылись от непогоды. Да вот незадача — все, да не все. В узком проулке, как раз напротив их окон, Эленнаро обнаружил сухое пятно на мостовой. А значит, таинственный наблюдатель ушел не более пары минут назад. Совпадение? Или почувствовал его приближение? Наро под плащом опустил руку на рукоять длинного кинжала. Меч он еще по приезде, разумеется, оставил в отведенной ему комнате, но хватит и этого. Кто бы не решился тайно следить за сыном Феанора, сегодня ему не повезло напороться на его черную тень. Морамарт, тихо ступая, быстро пошел следом в проулок. Дома здесь стояли довольно близко друг другу, и между ними лежали глубокие тени. В проулок выходило лишь несколько окон, да и не из жилых комнат — ни в одном не горел свет. Ни звука, только дождь, усиливаясь, начал барабанить по крышам. И все же в конце, у угла дома, Эленнаро разглядел одинокую фигуру, полностью укутанную плащом. Незнакомец, судя по всему, понял, что его обнаружили, и ускорил шаг, но все же двигался не настолько быстро, чтобы скрыться совсем. Эленнаро завидел фигуру впереди и тоже ускорил шаг. Дождь мешал разглядеть, кто перед ним, то ли человек, то ли эльда. Явно высокий, под стать ему самому, но фигуру было не разобрать. — Хэй! — повысив голос, властно прокричал Коркофиндэ, — а ну стой! Назови себя и что здесь делаешь! Вместо того, чтобы остановиться, незнакомец ускорился ещё больше, и так уходил он Эленнаро какими-то темными улочками, где тот раньше не бывал. Морамарт не ожидал от незнакомца подобной… нет, не прыти даже, это было что-то другое. Его спина все маячила и маячила в пелене дождя у самой границы видимости. Вот только, как Эленнаро не пытался нагнать его, чтобы схватить наглеца и развернуть лицом к себе, тот все время оказывался ровно на том же расстоянии. Наконец незнакомец добрался до небольшого пустыря — между глухими стенами двух складов явно собирались возвести ещё один. Место расчистили, но строить ещё не начали, а дождь, конечно, разогнал всех работников. Здесь фигура в плаще резко затормозила. Он развернулся и принялся наступать на Эленнаро, подошёл почти вплотную. Лица под глубоким капюшоном было не разобрать — только ядовитую, жутковатую улыбку. — Негоже гостю указывать в чужом доме. Отчего ты решил помешать мне прогуливаться? От его голоса ламбенгольмо пробрала дрожь. Это была еще не песня. Еще не чары. Но что-то настолько же древнее, глубинное и омерзительное, что его едва не вывернуло. Так что, чтобы удержать в желудке недавно выпитое вино и не бухнуться на колени, пришлось приложить недюжинные усилия. А темная тварь, теперь уже не оставалось сомнений, что это именно она, а вовсе не случайный соглядатай из эрухини, уже была совсем рядом, практически в шаге от него. И еще и скалилась в отвратительной ухмылке. Эленнаро собрал все силы и резко выпрямился, одновременно выбрасывая вперед руку с кинжалом, метя в горло, и вбрасывая в собственные чары весь свой гнев, презрение и яростное желание убить. Остановить мерзкую падаль, посмевшую явиться сюда, в самое сердце земель нолдор и исподтишка подкрадываться к потомкам Финвэ! Выпад почти достиг цели, но в последний момент тварь успела уклониться в сторону, и отточенный клинок вонзился в плечо. Майа зашипел, оскалился, обнажив острые, будто подточенные зубы. А затем перехватил руку Эленнаро и ударил сам. Отравленная тёмными чарами сталь вонзилась нолдо под сердце, забирая силы вместе с жизнью. Майа удерживал умирающего Эленнаро в нечеловечески сильной хватке, проворачивая в ране клинок, но если бы кто-то смотрел со стороны, подумал бы, что два давних друга стоят обнявшись. — Я искал Феанариона, — голос его шелестел, словно змеиная чешуя по палым листьям, обволакивал, вливался ядом в самую душу, — но и ты мне сгодишься. Теперь Эленнаро мог разглядеть, как лицо твари начало меняться. Оно размывалось, словно в тумане, а затем сделалось совершенно неотличимым от лица Морамарта. Только взгляд всё ещё сочился древней, всепоглощающей злобой. Не успел, с холодным осознанием подумал Эленнаро, прежде, чем темная сталь вошла ему под ребра. Пальцы на кинжале разжались, и тот со стуком упал куда-то на мостовую. Ноги подломились и не держали. Последним усилием Эленнаро раскрыл сознание. Успел потянуться к разуму Куруфинвэ. «Кур… во… бере…сь… эта… тварь… при… ла… за… Камня… Про…». Сердце остановилось, дальше он слышал только Зов. Куруфин медленно потягивал вино. Достал орехи и сушёные фрукты для себя и для друга. Но Эленнаро всё не возвращался. Волноваться пока не стоило, ведь к долгие прогулки он любил — впрочем, они ведь собрались посидеть вместе. Куруфин всё ещё мысленно рассуждал о Сильмариллах, Финдэкано и Нолофинвэ, а также о своём дурацком и унизительном положении. Возможно, даже и к лучшему, что Морамарт ушёл. К его возвращению Куруфин успеет уложить всё в голове и не станет возвращаться к нерадостным темам. И всё же в душе отчего-то поселилась смутная тревога. Беспочвенная, но никак не желающая проходить. А потом в сознание Куруфина ворвался голос друга — слабый, отчаянный, похожий на предсмертный хрип. Атаринкэ вскочил, тут же позабыв обо всех планах и теориях. Наро! Где он? Что он хотел сказать? Берегись, тварь, Камни… Он ничего не понимал. Но тем не менее, тут же подхватил оружие и выбежал из гостевых покоев. Со всех ног, не замечая усиливающегося холодного дождя, он мчался к домам, где разместились его воины. И добравшись, обнаружил не всех. Верные Первого Дома ждали его, вооружённые и сосредоточенные. Все, кроме его личной дружины! — Кано Эленнаро отправился к палатам исцеления, — отрапортовал сотник Турмадан. — По твоему приказу, лорд. Куруфин застыл. Это был не Наро. Выходит, и правда какая-то тварь строила козни у них за спиной. И если её не остановить, случится худшее. — Выдвигаемся к палатам исцеления! — решительно приказал он. — За мной! Когда Куруфин добрался до целительского квартала, там уже кипел бой. Воины в алом и небесно-синем остервенело рубили друг друга в коридоре и даже в самой палате, где лежал бесчувственный Нолофинвэ. Кровь двух Домов уже лилась. Он опоздал. — Предатель! Резкий окрик заставил Куруфина вздрогнуть. Тётка Иримэ — в окровавленном светло-голубой платье, но со щитом и тяжёлым пехотным мечом, надвигалась на него. Куруфину на миг показалось, что если бы от ярости и презрения можно было загореться, она пылала бы сейчас ярче подземного огня, затопившего Ард-Гален. Воистину, всякий глух и слеп, когда защищает любимых! Отчаянно выругавшись, Куруфин выхватил из ножен меч.