Омут: Театр

      Ох, театр — это просто отпад, особенно когда он рядом и воздух искрит от нашего общего возбуждения. Мы на верхнем балконе, где почти никого, а внизу на сцене разыгрывают романтическую драму с этими тяжёлыми вздохами и тайными касаниями. Мое бордовое платье облегает тело как вторая кожа, подчёркивая большие бёдра и грудь четвёртого размера — я чувствую себя на взводе, готовая взорваться. А внутри, в попке, уже сидит анальная пробка — я надела её перед выходом, чтоб весь вечер ощущать эту тайную полноту, которая меня заводит до дрожи. Спектакль только начался, но его рука на моей ноге под бархатной занавеской уже будит огонь в писечке. Хочу его прямо здесь, в этом риске, чтоб сердце колотилось под аплодисменты.       Пауза в действии — и мы в деле. Зрители внизу перешёптываются, шуршат конфетными обёртками, а мы в полутёмном углу балкона, за спинками кресел, где тени нас прячут. «Милый, эта сцена... я вся теку, не могу больше», — шепчу я, еле дыша, мои зелёные глаза с оранжевым отблеском ловят его уверенный взгляд. Он напористо проводит рукой по внутренней стороне бедра, под платье, пальцы касаются мокрых трусиков. «Тихо, балда, — бормочет он с той вредной ухмылкой, что меня всегда тащит. — Раздвинь ноги, дай потрогать твою мокрую киску». Я хихикаю нервно, раздвигаю бёдра шире — пробка внутри давит, усиливая жар, и любой шорох из зала бьёт током по нервам. Риск быть замеченными заводит дико, как будто весь театр подглядывает.       Он расстёгивает молнию на платье сзади, ткань сползает, обнажая спину, и я забираюсь на него верхом, лицом к сцене, чтоб сойти за зрителей. Его крупный агрегат твёрдый, рвётся из брюк. Я помогаю ему войти в меня, направляя рукой, медленно, чтоб не хлюпнуло слишком громко — ох, как он заполняет, с пробкой сзади это такая тугая полнота, что ноги поджимаются от кайфа. Я двигаюсь вверх-вниз, мои большие бёдра трутся об его тело, грудь колышется под платьем, соски трутся о ткань. Гляжу на актёров внизу — их страстный поцелуй синхронизируется с моими толчками, зрительный кайф удваивает возбуждение. «Не отрывай глаз от сцены, милая шлюшка, — приказывает он напористо, фиксируя мои запястья за спиной крепкой хваткой, чтоб я не вырвалась. — Смотри, как они целуются, пока я тебя имею». Я стону тихо, зажимая рот второй рукой, — аплодисменты в зале глушат звук, как наш личный ритм.       Он хлопает лёгонько по попе через платье, шлепок отдаётся вибрацией, я сжимаюсь вокруг него сильнее. «Давай глубже, твоя писечка такая жадная», — шепчет он вредно, ускоряя толчки снизу, я хнычу, тело дрожит в унисон с музыкой оркестра. Шум зала — перешёптывания, кашель — маскирует наши хлюпанья, но адреналин от риска заставляет течь ещё. Он тянется к груди, сдвигает ткань платья, обнажая одну грудь — щиплет сосок, крутит пальцами, от чего он встаёт торчком, а я выгибаюсь. «Эти груди — лучшие, безумно хочу их», — бормочет он, наклоняясь, целует шею, лижет солоноватую кожу, зубы слегка кусают мочку уха. Мурашки бегут по спине, я теку, платье задирается выше, обнажая бёдра полностью.       Сползаю вниз к члену — встаю на колени между кресел, сердце колотится от мысли, что кто-то может повернуться. «Возьми в рот, — командует он, хватая меня за волосы, направляя голову. — Поглоти его, как хорошая девочка». Губы обхватывают член, язык скользит по головке — вкус солоноватый, с моим мускусом, хлюпаю тихо, в такт далёкой арии из зала. Пробка давит при каждом наклоне, я трогаю себя, но он перехватывает руку: «Не тронь, это я решаю». Его пальцы ложатся на шею — лёгкое давление, удушающая игра, дыхание сбивается, слёзы от глубины заглота, но это заводит до предела. Сосу жадно, зажимая рот рукой после каждого движения, чтоб стоны не ушли в зал, — шаги кого-то в проходе добавляют остроты.       Он поднимает меня, переворачивает — теперь я наклоняюсь к перилам балкона, платье задрано к талии, трусики в сторону. Входит в киску сзади одним толчком, глубоким, напористым — хлюпает мокро, но шум толпы в антракте всё глушит. «Двигайся сама, — приказывает он, шлёпая по бёдрам лёгонько, одной рукой держа запястья за спиной. — Стонать можешь, но тихо, моя сучка». Я подаюсь навстречу, бёдра трясутся, глядя на сцену — там разворачивается кульминация драмы, и это как наше эхо, возбуждение от вида бьёт ключом. Пробка усиливает каждый толчок, я стону в кулак, его хватка на шее добавляет удушья, синхронно с ускорением, тело на грани.       Он выходит, разворачивает меня на колени. «Готова глотать? — рычит напористо, фиксируя челюсть. — Я кончу в твой рот». Крупный агрегат пульсирует у губ, я беру глубоко, и он взрывается — горячая, густая струя на язык, солоноватая до горечи, глотаю всё, облизывая дочиста. Мой оргазм следует сразу — трогаю писечку, волны бьют, пробка усиливает, тело сотрясается в тишине зала. Шорохи зрителей, чьи-то смешки — риск подстёгивает, мы трепещем в унисон, любовь и адреналин на пике.       Финал спектакля взрывается аплодисментами, а мы заправляем одежду — платье на месте, но попа теплеет от шлепков, киска пульсирует. Сажусь к нему на колени, прижимаясь телом, чувствуя остатки жара. «Какая ты дикая, но это мой любимый вид твоего безумия, — шепчет он, кусая ухо с вредной улыбкой. — В антракте продолжим, или я сам тебя возьму». Хихикаю, целуя: «Давай, милый, я уже теку от мысли».