Как омега

      Дверь квартиры распахнулась с такой силой, что эхом отдалась по стенам. Микола вошёл, словно буря, принося с собой холодный ветер внешнего мира. Его улыбка, всегда присутствующая, сейчас казалась неестественно широкой, будто вырезанной на маске, под которой скрывалась неприкрытая ярость. Головная боль пульсировала в висках, отдаваясь больным эхом в черепе, а мысли о поляках, назойливо требующих Брест, сверлили мозг, как острые шипы. «Наши земли», — передразнил он про себя, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — «Им бы самим сначала разобраться, кто они такие.»       Он сбросил пальто на стул — небрежно, почти с отвращением. Его пепельные, пушистые волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас были в беспорядке, что лишь подчеркивало его яростное состояние. Он прошёл в гостиную, его алые глаза, словно два горящих угля, скользнули по комнате, отмечая каждую деталь. И вот он. Никита. Свернувшаяся на диване фигура, излучающая невыносимый запах — запах слабости, запах боли, запах его мучительного гона.       — Никитушка, — прозвучал его голос, обволакивающий, как шёлк, но с ледяной сердцевиной. — Что ты тут делаешь? Не спится?       Он подошёл ближе, наклоняясь над диваном, словно хищник, изучающий свою добычу. Его взгляд упал на дрожащее тело, на бледную, испаренную кожу, на растрёпанные волосы. Голубые глаза Никиты, как обычно тусклые, сейчас были расширены от мучительных ощущений, но были полны невыносимой боли и беспомощности.       — Ты же знаешь, Никита, — продолжил он, его улыбка стала ещё шире, а голос приобрёл зловещий, бархатный оттенок. — Когда я возвращаюсь домой… я тоже хочу немного… внимания. И ты… ты должен быть готов.       Его рука медленно потянулась к руке Никиты. В этом движении не было ни тени заботы, только холодное предвкушение власти, желание почувствовать, как слабеет воля другого.       Гомель вздрогнул, когда пальцы Минска коснулись его. Прикосновение было лёгким, но ощущалось как удар. Его голубые глаза попытались сфокусироваться на лице Немигова, но это давалось с трудом.       — Микола… — прохрипел он, голос был едва слышным, хриплым от боли и сухости в горле. — Мне… мне плохо…       Микола усмехнулся. Эта слабость, эта мольба в голосе — именно то, что он хотел услышать. Звучало как музыка для его искаженного восприятия.       — Плохо, говоришь? — в его голосе прозвучала издевка, от которой кровь Сожского застывала в жилах. — А ты думал, мне легко? Мне, с этой головной болью, с этими поляками, которые никак не успокоятся? Мне, который только что отбивался от всех, кто пытается меня сожрать? А ты тут лежишь, ноешь.       Он наклонился ниже, его алые глаза сверкали в полумраке, как два уголька, несущие в себе пламя его одержимости.       — Ты альфа, Никита, — прошипел он, намеренно растягивая слова, чтобы ещё сильнее унизить его. — А ведёшь себя как… как самая жалкая омега. И что самое смешное, у тебя гон, но ты даже не можешь толком возбудиться, верно? Только стонешь и мокнешь. Какая жалкая участь.       Никита сжался ещё сильнее, простыня, которую он сжимал, стала мокрой от его пота. Слова Миколы, хоть и были направлены на унижение, пробивались сквозь его собственную боль, как острые осколки стекла. Он хотел возразить, сказать, что это не так, что это не желание, а мука, но силы иссякли. Он лишь закашлялся, пытаясь сглотнуть ком в горле, но это лишь усилило его мучения.       Минск наблюдал за ним с холодной, отстранённой усмешкой. Эта сцена ему нравилась. Он любил видеть, как его слова, его присутствие, словно парализуют Гомеля. Он любил эту власть. Особенно над тем, кто по статусу должен был быть сильным, но оказался таким жалким.       — Перестань, — бросил он, отступая на шаг, но его алые глаза не отрывались от Никиты. — Не извиняйся. Просто… полежи тут. Страдай. Может быть, когда ты поймёшь, каково это — быть слабым, ты начнёшь ценить мою силу.       Он отвернулся и направился в другую комнату, его шаги звучали уверенно и целеустремлённо. Он оставлял Никиту одного в его муках, с предвкушением того, что его «внимание» будет ещё более болезненным, чем его собственная агония.