Запах твоей лжи

*Точка пересечения*

      Солнечный свет, игривый и назойливый, заливал просторный холл телецентра, отражаясь в глянцевом полу, превращая его в подобие зеркала. Джисон, чувствуя легкую усталость после полуторачасового интервью, из последних сил пытался сохранять концентрацию. Его правая рука крепко держала маленькую, теплую ладонь, которая так и норовила выскользнуть, а левая — увесистый портфель с документами по новому делу о корпоративном мошенничестве. - Контракт с «Хансон Индастриз»… Нужно будет проверить пункт о форс-мажоре… — мысли путались, накладывая деловые расчеты на материнскую тревогу. — Чонсу-я, пожалуйста, не убегай далеко, — его голос прозвучал устало, но мягко. Сегодняшний день был из тех, что выбиваются из привычного графика. Заболевшая госпожа Ким оставила его без надежного тыла, и на интервью для утреннего шоу пришлось брать сына с собой.       К счастью, Чонсу, серьезный не по годам, во время съемок сидел с ассистентами и вел себя безупречно, увлеченно рисуя в своем блокноте фломастерами, которые ему любезно предоставила гример. Он изобразил их с папой в виде двух белок — большая и маленькая — на фоне микрофонов и осветительных приборов. Но теперь, когда камеры выключились, громкая музыка сменилась тихим гудением кондиционеров, а ведущая, мисс Лалиса, уже удалилась в свою гримерку, накопленная за два часа энергия требовала выхода. Мальчик, словно заведенная игрушка, рвался вперед, к заветным стеклянным дверям, ведущим на свободу, к обычному миру за пределами этого стерильного царства гламура.       Джисон на секунду отвлекся на вибрирующий в кармане телефон. Сообщение от Чана. Очередной нелепый мем с котиком в адвокатской мантии и с заголовком «Я требую компенсацию в размере десяти пакетиков влажного корма!». Это заставило его усмехнуться даже в самый напряженный день. Он скользнул взглядом по экрану, и эта доля секунды, это мимолетное расслабление оказалось роковым.       Резкий, пронзительный детский плач, знакомый до боли, заставил его вздрогнуть и обернуться. Сердце на мгновение ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. — Чонсу!       Его сын сидел на холодном кафельном полу, всхлипывая, потирая ушибленную коленку. А рядом, над ним, возвышалась высокая, подчеркнуто статная фигура в идеально сидящем темно-синем костюме, от которого веяло дорогим бархатом и уверенностью, граничащей с высокомерием. Прежде чем мозг успел обработать визуальную информацию, нос уловил знакомый, насыщенный и теперь вызывающий раздражение аромат — горький шоколад с дорогими нотами сандала и едва уловимым табачным шлейфом. Ли Минхо. Снова он. — Су, ты в порядке?       Джисон бросился к сыну, опускаясь на корточки, забыв о дорогом костюме от «Армани», который надел специально для съемок. Он быстрым, опытным взглядом окинул мальчика — лишь небольшая ссадина на коленке, больше похожая на испуг, уже переходящий в обиду. Облегчение сменилось мгновенной социальной паникой, знакомым чувством, когда его два мира — мир успешного адвоката Хана и мир отца Джисона — сталкивались лбами. Он поднял голову, готовый извиняться, и встретился взглядом с насмешливыми, оценивающими глазами Ли Минхо. Взгляд альфы скользнул по его фигуре, задержался на расстегнутом вороте рубашки, на взъерошенных от быстрого движения пепельных волосах, и в его глазах заплясали знакомые искорки ехидства. — Простите, пожалуйста, он не специально… — начал Джисон, но слова застряли у него в горле, когда он увидел, с каким откровенным любопытством альфа разглядывает его. Не ребенка, плачущего на полу, а именно его, Джисона, в этой уязвимой, суетливой и до смешного обыденной роли отца.       Уголки губ Минхо поползли вверх, образуя ту самую самодовольную, язвительную улыбку, которую Джисон уже видел в коридорах этой же телестудии. — А мы, кажется, с вами стали часто пересекаться, Хан Джисон, — произнес он сладким, медовым голосом, слегка склонив голову набок, будто рассматривая редкий экспонат. — Судьба, не иначе. Или, может быть, тщательно спланированная операция?       В воздухе повисло невысказанное, но отчетливо читаемое: «Или ты по мне все-таки фанатеешь? И твой сын — это лишь часть твоего хитрого плана?». Джисон почувствовал, как по щекам разливается краска — смесь гнева, неловкости и полного бессилия перед этой наглой уверенностью. Он ненавидел себя в этот момент за эту реакцию. — Я… — он попытался собраться, но мысли путались. Чонсу, почувствовав напряжение, притих и прижался к его ноге.       В этот момент к ним подбежал кто-то второй, запыхавшийся, нарушив напряженную дуэль взглядов. Молодой омега, с большими, лучистыми глазами цвета весеннего неба и беззаботной улыбкой, освещавшей все вокруг. Он был одет в яркую, немного небрежную одежду — объемный свитер и рваные джинсы, резко контрастируя с выглаженным лоском своего спутника. Он легко, привычно коснулся руки Минхо. — Хён! Ты уже закончил? Я заждался! Не ожидал, что съемки затянутся. Не хочешь пообедать со мной? Я вчера нашел одно новое место с потрясающей итальянской кухней, шеф прямо из Рима! — его голос был грубым, что явно не сочеталось с его милой внешностью, и полным жизни.       Его взгляд, полный неподдельного обожания, когда он смотрел на брата, скользнул с Минхо на Джисона и задержался на сидящем на полу ребенке. И вдруг его лицо озарилось еще сильнее, словно кто-то добавил ему яркости. — Ой! Сони! — он радостно хлопнул в ладоши, узнав Джисона. Это был не тот восторженный, истеричный крик фаната, а скорее теплое, знакомое приветствие старого приятеля. — Не ожидал тебя тут встретить! И это… О боги, — он прикрыл рукой рот, делая преувеличенно удивленные глаза, — это же СуСу!       Феликс, не обращая внимания на ледяную ауру, исходящую от его брата, и на смущение Джисона, легко опустился на корточки перед мальчиком, его голос стал мягким, воркующим, как будто он разговаривал с котенком. — Привет, малыш. Мы с тобой не знакомы, а я тебя уже знаю. Мы с твоим папой старые друзья. Я тебя в последний раз видел, когда ты вот таким был, — он показал рукой размером чуть больше новорожденного щенка и подмигнул Чонсу. — Ты тогда больше спал, чем был на связи.       Джисон, все еще находясь в стрессовом оцепенении на полу с притихшим Чонсу на руках, не мог не улыбнуться в ответ этой искренности. Улыбка вышла слабой, растерянной, но настоящей. Он смотрел на эту странную пару: на высокомерного, как всегда, Ли Минхо, который теперь наблюдал за братом с выражением легкого раздражения, смешанного со снисходительной терпимостью, и на его сияющего, казалось бы, абсолютно искреннего и не ведающего о напряжении брата. Контраст был настолько разительным, что на секунду выбил Джисона из колеи, заставив забыть о гневе и неловкости. — Привет, Феликс, — выдохнул он, и его губы сами собой растянулись в более широкой, на этот раз неподдельной улыбке. — Да, это он. Подрос, правда? Уже не тот крошка, что помещался на одной руке. — Вырос! — с неподдельным восторгом подтвердил Феликс, его глаза сияли. Он мягко, не прикасаясь к ссадине, протянул руку и погладил Чонсу по спинке. — Эй, солнышко, больно? Ничего, скоро пройдет. Папа все правильно делает, он же у нас лучший. Помнишь, мы с тобой встречались, когда ты был совсем крошкой и жил у папы в животике? Я тогда даже слышал, как твое сердечко стучит — тук-тук, тук-тук, как у маленького моторчика.       Чонсу, притихший от неожиданности и очарованный ласковым голосом, перестал плакать и с огромным, возрожденным любопытством уставился на незнакомца, говорящего с ним так, как будто они старые друзья. Его большая, темная, как у Джихо, радужка отражала лицо Феликса.       Джисон смотрел на эту сцену, и в памяти, словно отрывки из старого, затертого фильма, всплыли те далекие, залитые холодным больничным светом дни. Пять лет назад. Длинный, безликий коридор перинатального центра, запах антисептика, смешанный с запахом страха, и всепоглощающая тревога перед последним УЗИ перед родами. Они договорились с Джихо идти вместе, это было их общее, важное дело. Но альфу срочно вызвали на съемку, клиент оказался капризной звездой, и он задержался, один за другим присылая смс: «Прости, мой бельчонок, я уже выезжаю», «Пробка, я скоро, держись», «Еще пятнадцать минут, я люблю тебя».       А он, молодой, напуганный омега, с огромным животом, сидел на жесткой пластиковой скамейке, чувствуя себя абсолютно одиноким и беспомощным, поглаживая ладонью шевелящийся комочек под сердцем и пытаясь сдержать панические слезы. И тогда появился он — сияющий, как летнее солнце, Феликс, в футболке волонтера с эмблемой благотворительного фонда «Добрые руки». Он разносил воду и фрукты пациентам и родственникам. Он не прошел мимо испуганного, бледного парня, сжавшегося в комок на скамье. Он подошел, сел рядом, не задавая лишних вопросов, просто начал говорить о чем-то легком, незначительном — о погоде, о смешном видео с щенками, которое он видел утром. Он успокоил его дрожащие руки своим теплым, твердым рукопожатием и, когда подошла очередь Джисона, решительно зашел вместе с ним в кабинет, став первым человеком после врача, кто увидел крошечное, бьющееся сердечко Чонсу на экране и сказал: «Он такой сильный! Смотри, какой ты молодец!».       Позже, уже после родов, Феликс нашел его в палате и принес огромного плюшевого мишку, а через год пришел на первый день рождения Чонсу, где дурачился с именинником и смешил всех до слез. А потом… потом он исчез. Уехал в Штаты, и лишь изредка в социальных сетях мелькали его фото с побережья Калифорнии или со съемок какого-нибудь малобюджетного американского шоу. — Рад видеть тебя, — тихо сказал Джисон, и его голос дрогнул от нахлынувших воспоминаний. Он смотрел на Феликса, и в его глазах стояла непрошенная влага. — Прости, я так быстро ушёл тогда, с вечеринки… У меня потом… дела.       Он не смог договорить. Не смог сказать: «Я ушёл, потому что вспомнил как умер Джихо, и как все полетело в тартарары».       Феликс, сиявший секунду назад, вдруг помрачнел. Его улыбка погасла, словно кто-то выключил внутри него лампочку. Он опустил глаза, его пальцы нервно скомкали край его яркого свитера. — Нет! Это ты прости меня, — его голос стал тихим и виноватым. — Я не знал о Джихо… Я узнал только на той вечеринке, от Чана… Я такой идиот, что поднял эту тему… Я… я даже не написал, не позвонил… Просто свалил, как последний подлец.       Джисон видел, как искренне он переживает. И в его сердце, закованном в лед, шевельнулось что-то теплое. Он не был одинок в своем раскаянии. — Всё в порядке, Феликс, — Джисон мягко перебил его, стараясь, чтобы в голосе звучала убедительность. — Всё же мы не виделись целых 5 лет. Жизнь… она у всех своя. У меня — своя, у тебя — своя. Не кори себя.       Феликс тяжело вздохнул, закусывая нижнюю губу, словно маленький мальчик, которого отругали. Но уже через пару секунд его неукротимый жизненный оптимизм, казалось, пересилил грусть. Его лицо снова засияло, хотя и с легкой тенью былой вины. — Тогда давай как-нибудь встретимся! По-настоящему! Не в телецентре и не на шумной вечеринке. Сходим в парк, в зоопарк, куда угодно! Я хочу наверстать упущенное! И Чонсу должен узнать своего дядю Феликса как следует! — он снова повернулся к мальчику, который теперь с интересом изучал блестящую пряжку на его ботинке. — А, малыш? Пойдем смотреть на слонов?       Минхо, все это время молча наблюдавший за этой сценой с каменным, нечитаемым лицом, медленно перевел взгляд с сияющего, полного энтузиазма лица брата на смущенное, но смягченное улыбкой лицо Джисона. Насмешка в его глазах окончательно потухла, сменившись холодным, аналитическим, почти хирургическим интересом. Он видел, как меняется выражение лица Джисона, как уходит защитная броня, когда он смотрит на Феликса. Он слышал обрывки фраз о «больнице», о «прошлом». Казалось, в его голове щелкнул некий переключатель, и пазл, состоящий из насмешек, случайных столкновений и братских рассказов, наконец, сложился в единую, гораздо более сложную картину. — Конечно, я буду только рад, — ответил Джисон, и на этот раз в его словах не было вежливой социальной условности. Была искренняя теплота. Возможность вернуть в свою жизнь кусочек того беззаботного, светлого прошлого, пусть и в лице Феликса, казалась ему сейчас спасительным кругом. — Чонсу как раз обожает зоопарк. Особенно медведей.       Он поднялся, осторожно беря Чонсу на руки. Мальчик, уже успокоившийся, обвил его шею руками и прижался к его плечу, украдкой продолжая наблюдать за Феликсом. — Нам пора, — сказал Джисон, обращаясь больше к Феликсу, чем к его брату, все еще стоявшему в стороне молчаливой, но очень ощутимой глыбой. — Нужно обработать ссадину, да и он, наверное, уже устал от такого насыщенного дня. — Конечно! Конечно! — Феликс тут же вскочил на ноги, полный энергии. — Берегите нашего малыша! — он нежно потрепал Чонсу по волосам. — Джисон-хён, я серьезно! Я сегодня же напишу тебе! Мы все обсудим! Я хочу наверстать упущенное!       Джисон кивнул, чувствуя странную, двойственную смесь облегчения и необъяснимого, щемящего беспокойства. Он прижал к себе Чонсу, ощущая его теплое, доверчивое дыхание у своей шеи, и, кивнув на прощание Феликсу и бросив последний осторожный взгляд на каменное лицо Минхо, направился к выходу из холла.       Минхо не сказал больше ни слова. Он не произнес ни одной колкости, не отпустил язвительного комментария. Он лишь стоял, засунув руки в карманы дорогих брюк, и смотрел им вслед. Его пронзительный, тяжелый взгляд был устремлен на спину удаляющегося Джисона, на его плечи, чуть ссутулившиеся под тяжестью сына и невидимого груза. Впервые за все их мимолетные, полные взаимного раздражения встречи, в его взгляде не было насмешки. Был интерес. Глубокий, изучающий, почти хищный интерес, подогретый неожиданно открывшейся, многослойной информацией. Он видел не просто надменного адвоката или неловкого отца. Он увидел трещину в броне, проблеск уязвимости, проступавшей сквозь уверенность, и историю, скрытую за уставшими глазами.       Эта случайная встреча, начавшаяся с детского плача и ушибленной коленки, перестала быть просто столкновением эго. Она стала точкой пересечения прошлого и настоящего, точкой, где линии их жизней не просто коснулись, а начали спутываться. А возможно эти линии были спутаны уже давно…       И Джисон, выходя на освещенный солнцем тротуар к своему желтому Ferrari, с содроганием почувствовал, что отныне его тихий, тщательно защищенный мир, выстроенный за пять лет уединения и работы, стал уязвим. Дверца захлопнулась, отсекая шум улицы, но не внутреннее смятение. Он посмотрел в зеркало заднего вида на пристегнутого в детском кресле Чонсу, который уже начал что-то весело бормотать себе под нос, забыв о недавнем происшествии. - Все будет хорошо, — попытался убедить себя Джисон, заводя двигатель. Но где-то в глубине души шевельнулся холодный, тревожный вопрос: «А будет ли?».