Запах твоей лжи

*Тень отца*

      Воздух в спальне Чонсу был тёплым и сладким, пахнущим детским кремом. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели в шторах, отбрасывал на стены причудливые тени, в которых воображение ребёнка могло разглядеть и драконов, и сказочные замки. Сам Чонсу уже давно спал, уютно устроившись под одеялом с динозаврами, одной рукой обнимая нового плюшевого жирафа. Завтра ему предстояло выступать на утреннике в детском саду, поэтому мальчик устал от репетиций и сладко посапывал в подушку. Его дыхание было ровным и безмятежным.       Джисон стоял в дверях, наблюдая за ним. Он только что закончил работу, и голова гудела от усталости и напряжения последних дней. Но сон не шёл. Беспокойство, вызванное настойчивым вниманием Ли Минхо, грызло его изнутри. Он чувствовал себя как загнанный в угол зверь, который не видит пути к отступлению.       Он тихо закрыл дверь в комнату сына и прошёл в свою спальню. Большая, почти пустая комната, выдержанная в оттенках серого и белого, казалась ему иногда стерильной камерой. Он подошёл к шкафу-купе, чтобы взять пижаму, и его взгляд упал на небольшую, неприметную дверцу в глубине гардеробной. Кладовка. Место, куда он когда-то, в порыве боли и отчаяния, сгрёб всё, что напоминало о прошлой жизни. О жизни с Джихо.       Рука сама потянулась к ручке. Он не заглядывал туда годами. Сначала было слишком больно, потом он просто... привык жить без этого. Привык к тому, что его прошлое — это аккуратно упакованный и запечатанный картон, спрятанный в самом тёмном углу. Но сегодня что-то сломалось внутри. Может быть, это была накопившаяся усталость. Может, чувство, что его настоящее начинало трещать по швам под напором нового, непрошеного присутствия.       Он глубоко вздохнул и открыл дверь. Запах пыли и старой бумаги ударил в нос. На полках, аккуратно сложенные, стояли картонные коробки. Он взял первую, самую большую, и отнёс её в спальню, поставив на кровать. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, тревожным стуком в ушах.       Он сел на край кровати и медленно, почти с благоговением, снял крышку.       Первый предмет, который он увидел, заставил его дыхание прерваться. Это была мягкая, тёмно-синяя шерстяная кофта Джихо. Та самая, в которой он всегда ходил по дому по выходным. Джисон поднял её, и его пальцы впились в ткань. Он поднёс её к лицу, закрыв глаза, отчаянно пытаясь уловить хоть частичку того запаха — зелёного чая, свежести и чего-то неуловимо родного, что всегда был его альфой. Но прошло слишком много времени. От вещи пахло только пылью. Отчаяние, острое и свежее, как будто всё случилось вчера, сдавило ему горло.       Он отложил кофту в сторону и продолжил раскопки. Фотографии. Десятки, сотни фотографий. Они лежали стопками, запечатлевшие мгновения их счастья. Вот они на пляже, Джихо несёт его на спине, и оба смеются до слёз. Вот они в их первой, маленькой квартирке, заваленной коробками после переезда. Вот Джихо с гордостью держит на руках только что привезённого из приюта щенка, а Джисон стоит рядом, с улыбкой глядя на них обоих.       Он брал в руки одну фотографию за другой, и каждая была как удар ножом. Вот их совместная поездка в Японию, на фоне горы Фудзи. Вот тихий вечер дома, Джихо читает на диване, а он, Джисон, прилёг рядом, положив голову ему на колени. Счастье было таким осязаемым на этих снимках, таким реальным, что ему казалось, стоит лишь протянуть руку, и он снова коснётся той тёплой кожи, услышит тот низкий, спокойный голос.       Слёзы текли по его лицу беззвучно, горячими потоками. Он не пытался их смахнуть. Он сидел, сгорбившись над коробкой, и позволял боли накрыть себя с головой. Он так давно не плакал. Так давно не позволял себе этой слабости. Он должен был быть сильным. Для Чонсу. Для себя. Но в этой тишине ночи, наедине с призраками прошлого, его броня треснула.       Он нашёл конверт с ультразвуковыми снимками. Первые фото Чонсу, когда он был ещё всего лишь маленьким бобом. Он помнил тот день. Помнил, как дрожали его руки, когда он держал эти снимки. Помнил, как Джихо смотрел на них с таким благоговением, словно видел самое великое чудо в мире. — Смотри, Хани, — говорил он, обнимая его за плечи. — Наш малыш. Наше чудо.       «Наш малыш». Слова отозвались в памяти эхом, которое сейчас звучало как насмешка. Он сжал снимок в руке. Да, их малыш. Сын Джихо. Его сын.       Он поднялся, всё ещё держа в руке ультразвуковой снимок, и на ватных ногах подошёл к двери в комнату Чонсу. Он тихо открыл её и снова встал на пороге, глядя на спящего ребёнка.       Лунный свет теперь падал прямо на лицо мальчика, освещая его чистый, безмятежный профиль. Джисон вглядывался в него с болезненной интенсивностью, ища и находя знакомые черты. Тёмные, густые ресницы, точь-в-точь как у Джихо. Форма бровей. Разрез глаз, особенно когда он задумывался и становился серьёзным. Да, в этом он был весь в своего отца. В своей сдержанности, в своей тихой, внимательной манере наблюдать за миром. — Джихо, — прошептал Джисон в тишину, и его голос сорвался на шёпот. — Наш сын так вырос. Я вижу тебя в нём каждый день. Всё, что осталось от тебя... это он.       Он говорил это как мантру, как заклинание, пытаясь убедить себя, отогнать смутные, едва зарождающиеся тени сомнений, которые начали шевелиться в глубине его сознания после той встречи в зоопарке. Эти случайные, чужие гримасы, которые он иногда ловил на лице сына. Это всего лишь его дурацкое воображение. Просто нервы. Усталость.       Он подошёл ближе и сел на край кровати, осторожно, чтобы не разбудить Чонсу. Он смотрел на него, и слёзы снова навернулись ему на глаза, но на этот раз это были слёзы не только горя, но и бесконечной, мучительной нежности. — Я так по тебе скучаю, — выдохнул он, обращаясь к призраку, которого никто, кроме него, не видел. — Каждый день. Ты бы им гордился. Он такой умный, такой добрый. Он... он наше всё.       Хан провёл рукой по тёмным волосам сына, ощущая их шелковистую мягкость. В этом прикосновении была вся его любовь, вся его тоска, вся его верность памяти человека, которого он потерял.       Джисон просидел так очень долго, пока холод от окна не заставил его вздрогнуть. Он наклонился, поцеловал Чонсу в лоб и вышел из комнаты, закрыв дверь.       Коробка на его кровати не давала ему покоя. Он быстро, почти поспешно, стал складывать всё обратно. Фотографии, кофту, снимки УЗИ. Каждый предмет был как раскалённый уголь, обжигающий ему руки. Он захлопнул крышку и отнёс коробку обратно в кладовку, запихнув её в самый дальний угол, словно пытаясь спрятать улику.       Хан вернулся в спальню и сел на кровать, чувствуя себя совершенно опустошённым. Приступ горя прошёл, оставив после себя знакомую, тягучую пустоту и странное, горькое утешение. Да, ему было больно. Невыносимо больно. Но в этой боли была и правда. Правда о его любви. О его верности. О его сыне, который был живым воплощением Джихо.       Он лёг и уставился в потолок. Мысли путались, возвращаясь к Ли Минхо. Его настойчивость, его подарки, его вмешательство... всё это было таким чуждым, таким грубым по сравнению с тихой, вечной любовью, которую он хранил в своём сердце. Минхо пытался вломиться в его жизнь с грохотом и треском.       Хан зажмурился, пытаясь вызвать в памяти образ Джихо — не с фотографий, а живой, каким он был в последний их вечер. Он вспомнил, как тот звонил ему из машины, обещая скоро быть дома, купив тот самый, «самый лучший в мире подарок» для Чонсу. Он вспомнил звук его смеха, тёплый и глубокий. — Я никого не впущу, Джихо, — прошептал он в темноту. — Никого. Наше место занято. Навсегда.       Это была его клятва. Его оправдание. Его щит против всего мира и против настырного, самоуверенного альфы, который почему-то решил, что имеет на него право.       Постепенно усталость взяло своё, и он погрузился в беспокойный, прерывистый сон, полный обрывков воспоминаний и теней, в которых смешивались лица Джихо и Ли Минхо, заставляя его ворочаться и стонать.       А в своей комнате Чонсу тихо ворочался во сне, прижимая к себе плюшевого медведя, того самого, которого купил Джихо на рождество. На его лице, в лунном свете, на мгновение промелькнула гримаса недовольств. Но это длилось лишь долю секунды, и его черты снова стали мягкими и безмятежными, такими знакомыми и родными для Джисона. Тень отца на мгновение отступила, оставив после себя лишь иллюзию покоя.

***

      Утренник в детском саду был в самом разгаре. Музыкальный зал утопал в украшениях из бумажных цветов и гирлянд, а на сцене пятеро малышей в костюмах пчелок неуверенно, но старательно танцевали под песню о дружбе. Джисон сидел в третьем ряду, стараясь сосредоточиться на выступлении сына. Чонсу, облаченный в пушистый желто-черный костюм, серьезно жужжал и размахивал крылышками, стараясь не отставать от ритма.       Джисон снял на видео несколько моментов на телефон, но мысли его были далеко. Воспоминания о вчерашнем вечере, о коробке с фотографиями, давили на него тяжелым грузом. Он вздрагивал при каждом громком звуке, и его ладони были влажными. — Простите, можно пройти?       Джисон обернулся и не поверил своим глазам. В проходе стояли Феликс, Чанбин и Чан. Феликс сиял во всю ширину своей улыбки, размахивая маленьким букетиком цветов. Чанбин выглядел немного смущенным, но улыбался. Чан, как всегда, был воплощением спокойствия, в его руках была коробка с явно дорогим конструктором. — Мы не опоздали? — прошептал Феликс, пробираясь к нему на свободные места в ряду. — Чанбин чуть не заставил нас опоздать, не мог галстук подобрать! — Я просто хотел выглядеть подобающе для такого важного события, — проворчал Чанбин, усаживаясь рядом с Джисоном. — Вы... что вы здесь делаете? — растерянно спросил Джисон. — Как что? — удивился Чан, как будто вопрос был глупым. — Поддерживаем нашего племянника. Феликс сказал, что сегодня утренник. Разве мы могли не прийти? — Но... я же не говорил... — Джисон был ошарашен. — А, это я! — признался Феликс, не смущаясь. — Я вчера звонил госпоже Ким, чтобы узнать, не нужна ли ей помощь с Чонсу, и она случайно упомянула. Мы решили сделать сюрприз!       Джисон хотел было возмутиться этому вторжению в его личную жизнь, но в этот момент на сцене Чонсу, заметив их, широко улыбнулся и начал махать именно в их сторону, забыв о танце. Его маленькое лицо сияло от счастья, увидев такую большую группу поддержки. И протест застрял у Джисона в горле. Он не мог отнять у сына эту радость.       Выступление закончилось бурными аплодисментами. Чонсу тут же подбежал к ним, его глаза горели. — Папа! Ты видел? А вы... вы все пришли! — он с восторгом смотрел на Феликса, Чанбина и Чана. — Конечно, пришли! — Феликс опустился на корточки и вручил ему букетик. — Ты был самым лучшим пчелёнком на свете! Прямо настоящая труженица! — Ты очень старался, — улыбнулся Чанбин, нежно трепля его по волосам. — Молодец, — коротко, но тепло сказал Чан, протягивая коробку с конструктором. — Это тебе. Чтобы развивать свои инженерные навыки.       Чонсу был на седьмом небе от счастья. Он хватал всех за руки, таща их показать свои поделки, выставленные в холле. Джисон шёл следом, наблюдая за этой картиной. Он видел, как Чонсу оживлённо что-то рассказывал Феликсу, как Чанбин помогал ему донести подарки, как Чан с интересом разглядывал детские рисунки. И в его сердце, помимо лёгкого раздражения от непрошеного вторжения, шевельнулось что-то тёплое. Что-то похожее на... облегчение. Он не был один. В этот важный для его сына день рядом оказались люди, которые, казалось, искренне хотели разделить с ними этот момент.       После утренника, пока Чонсу бегал с другими детьми, они устроились за столиком в холле с соком и печеньем. — Спасибо, что пришли, — тихо сказал Джисон, наливая яблочный сок в пластиковый стаканчик. — Честно. Чонсу очень рад. — Да брось, — махнул рукой Чанбин. — Мы сами получили удовольствие. Настоящий праздник после всех этих бесконечных студий и концертов. — Он правда замечательный парень. — добавил Феликс, его взгляд был мягким. — Чонсу очень смышлёный. И в тебя весь, такой же упрямый. Джисон слабо улыбнулся. — Да, в меня...       Он посмотрел на Чонсу, который в этот момент что-то очень серьёзно объяснял Чану, показывая на свой рисунок. И снова, как вчера ночью, он мысленно искал и находил в нём черты Джихо. Серьёзность. Вдумчивость. Да, это от него. Только от него.       Они посидели ещё немного, болтая о пустяках. Присутствие друзей, их лёгкость и отсутствие каких-либо намёков на прошлое или на Ли Минхо, действовали на Джисона умиротворяюще. На какое-то время он смог забыть о своём горе, о своём одиночестве, о своей борьбе.       Когда они наконец собрались уходить, Чонсу обнял всех по очереди. — Спасибо за подарки! Приходите ещё! — крикнул он им вслед. Феликс обернулся и подмигнул ему. — Обязательно придём! Следующее выступление не пропустим!       Джисон стоял, держа за руку сына, и смотрел, как они уходят. Чанбин что-то говорил Феликсу, и тот залился своим громким, заразительным смехом. Чан шёл чуть сзади, с лёгкой улыбкой на лице.       Он повёл Чонсу к машине, и какое-то время они ехали молча. Затем Чонсу, уставший, но довольный, прислонился головой к его плечу. — Папа, а папа Джихо тоже бы пришёл на мой утренник? — тихо спросил он. Сердце Джисона упало. Он сжал руль. — Конечно, пришёл бы, — голос его дрогнул. — Он бы тобой так гордился. Очень. — Я по нему скучаю, хоть и не помню его совсем. — просто сказал Чонсу. — Я тоже, малыш, — прошептал Джисон, глядя на дорогу. — Я тоже.       Они доехали до дома, и, укладывая перевозбуждённого сына спать, Джисон снова думал о том, как важно иметь рядом людей. Даже если их появление в твоей жизни было непрошеным. Даже если они приносят с собой воспоминания и боль. Потому что в такие моменты, как сегодня, они становятся тем самым живым щитом, который помогает держать удар. И, глядя на засыпающего Чонсу, он впервые за долгое время почувствовал, что не одинок в своей ноше. И это приносило не только тревогу, но и слабый, едва уловимый лучик надежды.