Запах твоей лжи

*Яд в бокале победы*

      Воздух в просторной студии-лофте, арендованной для вечеринки, был густым и звонким. Он состоял из смеси громкой музыки, взрывов смеха, звона бокалов и возбужденных голосов. Стены, украшенные гирляндами и неоновыми вывесками, вибровали от басов. Повод был более чем весомый: Чанбин и Чан получили престижную профессиональную награду за саундтрек к нашумевшей дораме.       Центром притяжения, конечно, были виновники торжества. Чанбин, сияющий и непривычно раскованный, стоял в окружении друзей и коллег, крепко держа за руку Феликса, который сиял еще ярче, словно это была его личная победа. Чан, обычно сдержанный, тоже заметно расслабился, его знаменитая «каменная маска» треснула, обнажив редкую, но искреннюю улыбку. В руках он сжимал стеклянную статуэтку, время от времени переводя взгляд на нее с недоверчивым восхищением.       Джисон стоял у панорамного окна, с бокалом минеральной воды в руке, и наблюдал за происходящим со стороны. Он был одет в идеально сидящий темно-бордовый костюм, но чувствовал себя не в своей тарелке. После того как он дал Минхо тот самый шанс, их общение стало размеренным, почти ритуальным. Прогулки, ужины, совместное времяпрепровождение с Чонсу. Минхо был идеален — предупредителен, уважителен, не давил. И от этого Джисону становилось только страшнее. Он привык к боям, к штурму своих стен, а не к этой тихой, методичной осаде, в ходе которой крепость сдавалась почти добровольно.       Его взгляд нашел в толпе Минхо. Тот, как ни странно, был не в центре внимания, а сидел на большом диване в гостиной. Рядом с ним, устроившись с ногами, сидел Чонсу. Минхо что-то показывал ему на своем телефоне, а мальчик, серьезно нахмурив бровки, внимательно слушал. Сердце Джисона сжалось от странного, противоречивого чувства. Он видел, как его сын, обычно сдержанный с незнакомцами, все чаще искал общества альфы. И Минхо, этот холодный, насмешливый циник, с Чонсу был другим — терпеливым, внимательным, каким-то... своим.       «Он просто входит в доверие. Это часть его плана», — попытался убедить себя Джисон, но звучало это уже неубедительно. Слишком уж искренней была улыбка Чонсу, когда он что-то оживленно рассказывал Минхо, показывая пальцем на экран.       — Смотрю, твой Минхо окончательно приручил маленького командира, — рядом раздался хриплый, подвыпивший голос.       Джисон вздрогнул и обернулся. Рядом, прислонившись к стене, стоял Чан. Его лицо было раскрасневшимся от алкоголя, светлые кудри растрепались, а в глазах, обычно таких ясных и добрых, плескалась какая-то странная, тоскливая глубина. От него сильно пахло не только корицей, но и виски.       — Он не мой, — автоматически поправил его Джисон, чувствуя, как по щекам разливается краска. — И он никого не приручает. Они просто... общаются.       Чан коротко, беззвучно рассмеялся, подняв свой бокал.— Общаются. Ага. Конечно. — Он сделал большой глоток. — Страшная штука, эта привычка. Привыкаешь к человеку, к его запаху... к его присутствию. А потом он становится необходимостью. Как воздух.       Джисон нахмурился. Чан был явно не в себе. Обычно он, старший и самый ответственный, старался держать себя в руках, особенно на публике. Но сегодня что-то было не так.       — Ты в порядке, хён? — спросил Джисон осторожно. — Может, тебе стоит присесть, выпить воды?       — Я в полном порядке! — Чан широко улыбнулся, но в его улыбке не было радости. — Абсолютно. Я счастлив. У нас награда. У Бинни — любовь. А у тебя... — его взгляд снова уплыл к дивану, где Минхо теперь что-то рисовал для Чонсу на салфетке, а мальчик смотрел на него, затаив дыхание. — А у тебя, кажется, появился новый шанс. Все счастливы. Идеальный финал, да?       В его голосе прозвучала такая горькая нотка, что Джисона бросило в холод.— Чан... что случилось? Мы же друзья. Ты можешь мне рассказать.       — Друзья... — Чан покачал головой, его взгляд стал мутным и потерянным. Он снова посмотрел на Минхо и Чонсу, и вдруг его лицо исказилось гримасой такой боли, что Джисон инстинктивно сделал шаг назад. — Да, друзья. Именно поэтому я все эти годы молчал. Думал, так будет лучше. Думал, ты и так через слишком многое прошел... Зачем тебе знать еще и это?       Ледяная рука сжала сердце Джисона. В воздухе запахло бедой.— Знать что, Чан? О чем ты?       — Он хороший парень, знаешь ли, — вдруг ни с того ни с сего начал Чан, кивая в сторону Минхо. — Настоящий альфа. Сильный. Надежный. Сможет защитить тебя и малыша... В отличие от некоторых. — Он горько усмехнулся. — В отличие от нас тогда. Мы же тебя не защитили, Джи. Мы тебя подвели.       Джисон почувствовал, как почва уходит из-под ног. Разговор уходил в какое-то темное, забытое прошлое, о котором он старался не вспоминать.— Что ты несешь? О какой защите речь? Вы всегда меня поддерживали.       — Тогда! В ту ночь! — Чан почти крикнул, и несколько гостей поблизости обернулись. Он понизил голос до страшного, хриплого шепота, схватив Джисона за локоть. — В клубе «Red light»! Помнишь? Твою последнюю вечеринку с нами... перед тем, как все... полетело к чертям.       Словно кто-то выдернул пробку, и в сознание хлынули обрывки давно похороненных воспоминаний. Грохочущая музыка. Мигающий свет. Пьяный угар. И... туман. Густой, непроглядный туман в памяти после определенного момента.       — Я... я плохо помню тот вечер, — честно признался Джисон, и его голос дрогнул. — Я много пил. Отпускал пар. Мы же только что получили контракт...       — Да, много пил, — Чан кивнул, его глаза блестели неестественным блеском. — Слишком много. И ты ушел в ту самую зону... затемненные диваны... где тусовались альфы, искавшие легкой добычи. Чанбин тогда вырубился и я пошёл отправить его на такси домой. Я оставил тебя одного. А потом, когда вернулся, я упустил тебя из виду, Джи. Всего на полчаса. Может, меньше.       Джисон замер, стараясь пробиться сквозь алкогольный туман прошлого. В памяти всплывали обрывочные образы. Кто-то большой и сильный. Настойчивые руки. Глубокий, возбуждающий запах, от которого кружилась голова... Запах, который он потом... потом...       — Я столкнулся с каким-то альфой, да? — тихо выдавил он, чувствуя, как его тошнит. — Я помню, что отбивался... а потом... провал.       — Не «каким-то», — Чан с силой сжал его локоть, и его голос стал безжалостно-трезвым, несмотря на все выпитое. — Я тебя нашел. Ты был в одном из этих полутемных уголков. Твой запах вишни был повсюду. А над тобой стоял он. Высокий, мощный альфа. И от него так сильно пахло...       Чан замолча, его взгляд снова устремился через зал на Минхо, который в этот момент поднял голову и встретился с ним глазами. И в этом взгляде, длившемся всего секунду, Джисон увидел нечто, от чего его кровь застыла в жилах. Не удивление, не вопрос. А нечто вроде... холодного, отстраненного признания. И предупреждения.       — Пахло чем, Чан? — прошептал Джисон, уже догадываясь, уже чувствуя леденящий душу ужас, подползающий к самому сердцу.       — Горьким шоколадом, — выдохнул Чан, и его рука наконец разжала локоть Джисона. — И сандалом. Таким дорогим, таким... удушающим. Он тебя прижимал к стене, Джи. А ты был пьян и слаб, и не мог оттолкнуть. Я подбежал, начал орать... А он... он просто обернулся. Посмотрел на меня таким взглядом... будто я назойливая муха. Сказал: «Не твое дело. Убирайся». А потом... потом он просто ушел. Спокойно, не спеша. Будто так и надо. Ты тогда сразу отключился....       Мир вокруг Джисона перевернулся и рассыпался. Звуки вечеринки — смех, музыка, гул голосов — слились в один оглушительный гул. Перед глазами все поплыло. Он шатнулся и ухватился за подоконник. Горький шоколад. Сандал.       Тот самый запах, который теперь преследовал его повсюду. Который ассоциировался с надежностью и спасением в больнице. Который стал для него... почти своим.       Это был Минхо.       Ли Минхо был тем самым альфой в клубе. Тем, кто воспользовался его беспомощным состоянием.       И тут в его сознании, словно вспышка молнии, родилась вторая, еще более чудовищная догадка. Она была такой страшной, такой невыносимой, что он чуть не вскрикнул.       Время.       Тот случай в клубе был пять лет назад. За несколько месяцев до... до того, как он узнал о беременности. О беременности, которая наступила вскоре после той пьяной ночи, о которой у него не осталось четких воспоминаний. Они с Джихо тогда предохранялись, это было их общее правило, пока не встанут на ноги.       Он всегда считал, что Чонсу — ребенок Джихо. Он был в этом уверен. Он искал и находил в нем черты любимого человека. Он молился на эту память.       Но что, если...       Он с ужасом посмотрел на диван. На Минхо, который снова склонился над Чонсу, что-то ему объясняя. И на своего сына, своего мальчика, в чертах которого он вдруг, с леденящей душу ясностью, увидел не Джихо. Упрямый изгиб брови. Определенный, хищный разрез глаз, когда он был сосредоточен. Та самая, чужая улыбка, которая иногда мелькала на его лице и которую Джисон списывал на усталость и нервы.       - Он на меня не похож, хён... Он вылитый Джихо. — говорил он когда-то Чану.       А Чан в ответ всегда как-то странно молчал или уходил от ответа.       — Нет... — прошептал Джисон, качая головой. — Нет, не может быть...       Чан, увидев его лицо, мгновенно протрезвел. Ужас отразился в его глазах.— Джи... прости. Я не хотел... Я не думал... — он схватился за голову. — Боже, что я наделал...       Но Джисон его уже не слышал. Он видел только одно — Ли Минхо, который поднялся с дивана и теперь шел через зал прямо к нему. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась настороженность. Он видел их разговор с Чаном. Видел состояние Джисона.       И в этот момент Джисону показалось, что он понял все. Настойчивое внимание. Подарки. «Случайные» встречи. Спасение в больнице. Терпеливое завоевание доверия его и его сына. Это была не игра. Это было... притязание. Притязание на то, что, как Минхо, возможно, нутром считал своим по праву, даже не отдавая себе в этом отчета.       Ледяная волна прокатилась по телу Джисона. Он видел, как Минхо поднимается с дивана и направляется к нему — спокойный, уверенный, как будто имеющий полное право находиться здесь, рядом с его сыном. Рядом с тем, кто, возможно...       Джисон резко отшатнулся, когда Минхо приблизился.— Не подходи.       Минхо замер, удивленно подняв бровь. Он видел бледность Джисона, дрожь в его руках, но не понимал причины. — Джисон? Что-то случилось? Ты как будто увидел призрака.       Но Джисон уже не слышал его. Он видел только Чонсу, который смотрел на них с дивана с любопытством. Его мальчик. Его единственная несомненная правда в этом внезапно перевернувшемся мире.       Не говоря ни слова, Джисон резко развернулся и быстрыми шагами направился к дивану. Он чувствовал на себе растерянный взгляд Минхо, но не оборачивался. Внутри все кричало от ужаса и невыносимой боли, но внешне он сохранял ледяное спокойствие.       — Чонсу, собирайся. Мы уезжаем, — его голос прозвучал ровно, но безжизненно, как у робота.       Мальчик удивленно посмотрел на отца, потом на Минхо, который стоял в нескольких шагах с явным недоумением на лице.— Но, папа, мы же только...       — Сейчас же, — отрезал Джисон, и в его тоне прозвучала сталь, которую Чонсу слышал крайне редко.       Он молча взял сына за руку и повел к выходу, не глядя на Минхо. Каждый шаг давался ему с невероятным усилием. Он чувствовал, как по спине пробегают мурашки, как сжимается горло. Ему нужно было уйти. Немедленно. Пока он не сломался. Пока чудовищная догадка не свела его с ума.       — Джисон? — позвал Минхо, делая шаг вперед. В его голосе звучала искренняя тревога и полное непонимание. — Объясни, что происходит? Я что-то сделал?       Но Джисон уже открывал дверь, уводя с собой своего сына — мальчика, в чертах которого он вдруг с леденящей ясностью увидел не Джихо, а того, кто сейчас стоял у него за спиной.       Он не оглядывался. Не отвечал. Молчание было его единственной защитой. Любое сказанное слово могло стать той последней каплей, что разрушит хрупкую стену его самообладания.       Дверь закрылась, оставив Минхо в полном недоумении посреди шумной вечеринки, с салфеткой в руке, на которой он только что рисовал смешного кота для ребенка, который теперь был уведен прочь без всякого объяснения.       А Джисон, ведя за руку смущенного Чонсу по коридору, чувствовал, как мир рушится. Он был не просто оскорблен и унижен. Он был поставлен перед лицом чудовищной возможности, которая перечеркивала все, во что он верил все эти годы.       И самое страшное было то, что где-то глубоко в душе, сквозь шок и отвращение, пробивалось предательское, горькое понимание. Теперь ему была ясна истинная причина того необъяснимого, животного влечения, которое он испытывал к Минхо с самого начала. И та незримая связь, которая с первой же встречи возникла между альфой и его сыном.       Это была не судьба. Это была химия. Эхо той самой ночи, которую один забыл, а другой пытался похоронить, но которая, возможно, подарила ему самое большое счастье, окутанное самым страшным обманом.