Калифорнийский цирюльник

После съёмок Сашу с Мишей отвезли домой люди Панкера. Ехали молча: Миша с удивительно умиротворённым выражением лица созерцал проносящийся за окном пейзаж; Саша же отрешённо смотрел в пространство перед собой, безотчетно тянулся поправить очки и время от времени слегка встряхивал головой, будто прогоняя навязчивые воспоминания о прошедшей ночи. Едва Устюгов скомандовал “Стоп! Снято”, позвонил Панкер и велел не ждать его и, как закончат, всем разъезжаться по домам. Мише с Сашей передано было явиться утром на студию в обычном порядке. Выяснилось, что Марго во время своего талантливо устроенного дебоша оскорбила то ли жену, то ли сестру какой-то большой шишки, и усилий адвоката оказалось недостаточно, чтоб уладить дело — потребовались личные извинения самой дебоширки и Панкера как ответственного за неё. — Скорей всего, придется устроить извинительный ужин в каком-нибудь неприлично шикарном заведении и солидную материальную компенсацию, — потирая руки, весело предположил Устюгов. — Для нас, друзья мои, всё складывается наилучшим образом. Ай, Маргоша, ну до чего хороша, маленькая бестия! Алексис ехать с Мишей и Сашей отказался — позвонил какому-то из своих горячих поклонников и трагически срывающимся голосом пожаловался на невыносимый упадок душевных и телесных сил, убийственное одиночество и отвращение к этой пошлой и грязной жизни. А после потребовал немедля приехать и забрать его. Устюгов же остался ждать, пока придёт в себя всё ещё витающий в наркотических грёзах Николас. Высадив Сашу с Мишей у дома, панкеровы бандиты не остались сторожить их, а молча захлопнули дверцы авто и укатили в ночь. — Ну, ты глянь-ка, заслужили мы, выходит, наконец высокое доверие, — саркастически хмыкнул Миша, глядя на удаляющиеся огни машины. — Всего-то и надо было, оказывается, что… — Чёрт с ними, Мишель, — оборвал его Саша. — Пойдём внутрь. Дико тяжёлый был день. Мы оба вымотаны до предела. — Да ну, ерунда, так уж и “до предела”, — возразил заметно повеселевший Миша, но позволил Саше обнять себя за плечи и мягко увлечь в дом. Спал Миша сном младенца. Он мерно посапывал, и лицо его во сне было безмятежным и даже, кажется, помолодело лет на десять. Саше же, стоило ему лишь смежить веки, назойливо начинали лезть в голову картины пережитого всего несколько часов назад — огромная постель с лиловыми простынями, залитая жарким светом софитов, а на ней… Едва невероятным усилием над собой удавалось изгнать из воображения эти мучительно будоражащие образы, как Сашу охватывала вдруг беспричинная тревога, и он начинал строить самые ужасные предположения о том, каким именно образом вся эта авантюра может закончиться для них с Мишей. И так — по кругу, до тех пор, пока первый рассветный луч не проскользнул между неплотно задёрнутых штор и не коснулся Мишиного лица. Тот вздохнул, заворочался, не просыпаясь, придвинулся к Саше поближе и закинул на него сначала руку — поперёк груди — а после и ногу. Вздохнул ещё — и тихо, размеренно засопел чуть не в самое ухо. И так умиротворяюще звучало его дыхание, так успокаивала живая тяжесть руки на груди, что Саше наконец-то удалось задремать. Утром за ними заехал водитель от студии. Выглядел он нервным и даже не поздоровался — с очевидным раздражением открыл дверцу и, едва Саша с Мишей уселись, рванул с места так, что гравий брызнул из-под колёс. — На пожар, что ли, несёмся? — проворчал Миша, а у Саши нехорошо заныло в груди от тревожного предчувствия. И это предчувствие усилилось, когда они вошли в павильон. Уже вовсю должны были суетиться рабочие, подготавливая аппаратуру к съёмкам, девицы из кордебалета обычно в это время уже разминались, а Мосафир расхаживал по площадке, раздавая указания. Сейчас же павильон был тих, как церковь. Массовка и танцоры тихо переговаривались, сбившись в углу, и при появлении главной звезды и его спутника затихли и уставились на них с настороженным любопытством. Мосафир восседал в режиссёрском кресле, уронив чело на ладонь, и походил на султана, получившего горестную весть о предательстве главного визиря. Из-под ладони видны были только кончик носа и скорбно сжатые губы в обрамлении щёгольской бородки. Но даже так было очевидно — бледный до серости режиссёр в высшей степени чем-то расстроен. — Сань, да чё тут творится-то? — растерянно спросил Миша. Саша сглотнул внезапно вставший в горле ком и покачал головой. Само собой, ответа он не знал, но сейчас был почти стопроцентно уверен: это всё определённо как-то связано с их вчерашней авантюрой. — Рустам, эй, что происходит-то, говорю?! — уже громче обратился Миша к режиссёру. Тот в ответ лишь вскинул руку в тяжёлых перстнях, этим жестом очевидно призывая к молчанию. — Да ёб… — вырвалось у Миши, и он перевёл огромные, полные недоумения глаза снова на Сашу. И там, в глубине этих глаз, Саша заметил слабый отблеск тревоги, терзавшей его самого. К Мосафиру подбежала ассистентка, протянула стакан воды и горсть таблеток. Он закинул их в рот все сразу, громко, с усилием, глотнул из стакана и только после этого поднял исполненный страдания взгляд на Мишу. — У меня, дорогой, тот же вопрос, — произнёс он безжизненным, слабым голосом. — И, по правде сказать, я рассчитывал получить ответ от вас. — А, так ты, выходит, сам не знаешь, — обескураженно пробормотал Миша. — Ну… А чего тихо-то, будто на похоронах? Помер кто-то? — Если не считать моей грандиозной работы, моего незавершённого шедевра — пока нет. Но, возможно, это произойдёт в ближайшее время, — трагически прошелестел Мосафир, снова прикрывая глаза ладонью. И тут, словно в ответ на его слова, распахнулась дверь павильона, и в прямоугольнике света возникли две фигуры. В одной безошибочно узнавался Панкер, а второй… — О нет, всевышние боги, — простонал Мосафир и медленно поднялся, с обречённостью подсудимого перед оглашением приговора или двоечника, вызванного к доске. Его шатнуло, и он вцепился в поисках опоры в Мишино плечо — да так и не выпустил. Стремительно и грозно визитёры пересекли пространство павильона, и каждый их шаг звучал набатом. Умолкли даже тихие шепотки съёмочной группы, и, казалось, упади сейчас со стола стакан — звук был бы как от разорвавшегося снаряда. Панкер остановился так близко, что дыхание его шевелило Мишины волосы, и грубо ткнув его в грудь толстым пальцем, рявкнул: — Ты! Выкладывай, куда вы ездили, ублюдки?! С кем вы встречались — и не вздумай пытаться увильнуть от ответа, я в любом случае вытрясу его из тебя, сукин ты сын! Я знаю наверняка, что у вас была встреча — с кем, ну?! Миша ударил его по руке, выпрямился во весь рост и гаркнул в багровое, с выпученными от гнева глазами, лицо Панкера: — Руки убрал, блядь! Ты в кого своей сарделькой тычешь, а? Я русский офицер! И… И… — Он замешкался на миг и гордо выплюнул, вздёрнув подбородок, так что Панкеру пришлось задрать голову и прожигать его взглядом совсем уж снизу вверх: — На хер пошёл, понимаешь, да?! — Джентльмены, — рассудительно вмешался Козыревски — а вторым гостем оказался именно он, спокойный, как рептилия, в идеально сидящем костюме и щёгольской шляпе, с непроницаемыми глазами за стёклами очков, — я полагаю, нам всем удастся прийти к согласию, если мы будем вести беседу с холодными головами, как и приличествует деловым людям. Михаил, нам стало известно, что вы действительно встречались с неким влиятельным человеком. Всё, что мне требуется, — это услышать от вас его имя, и, возможно, тогда у нас получится решить всё, как говорится, малой кровью. — Да я вас всех… — начал было Миша, но тут Саша выступил вперёд. Его охватило странное спокойствие — глубокое и безнадёжное, какое, наверное, снисходит на смирившихся с близкой и неизбежной погибелью. Он сказал холодно: — А вам не кажется, господин Козыревски, что рассуждать о деловой беседе после того, как ваш… — он бросил взгляд на Панкера, — лакей позволил себе такое обращение с Михаилом, несколько самонадеянно? Я готов разговаривать с бизнесменом, но вы, как мне теперь стало совершенно очевидно, обыкновенный бандит. — Ах ты… — зарычал Панкер, мотнул головой, и щёки его затряслись, придав ему поразительное сходство с рассерженным бульдогом. — Гарри, — негромко сказал Козыревски таким тоном, что так и слышалось непроизнесённое “К ноге”. Обратился к Саше, остро прищурясь. — Если вы полагаете, что ваши друзья, так спешно — и явно с чьей-то помощью — покинувшие мою кубинскую резиденцию, грубо пренебрегая оказанным мной гостеприимством, теперь в безопасности — вынужден развеять ваши иллюзии. Я говорил, что у нас длинные руки? — Разумеется, — бесстрастно ответил Саша, хотя внутренне дрогнул, поняв, что речь идёт о семье Косиновских, которые, видимо, каким-то образом сбежали из заточения. — А впрочем, может, и нет. Не вспомню. Но это такое клише — покажите мне бандита, который не бросал бы хоть раз в жизни эту пошлую фразочку. Так что, вероятней всего, да, говорили. — Друзья… — едва слышно пробормотал Миша, и глаза его расширились от внезапно пришедшего понимания. Он безотчётно поднёс ко рту руку и впился зубами в ноготь на большом пальце, неотрывно глядя на Сашу и обоих бандитов. — Майк, да чего ты с ними нянчишься, — пропыхтел Панкер. — Они же упрямые, как пара ослов! Позволь мне… Он потянулся рукой под лацкан пиджака, и Козыревски, с секунду подумав, кивнул: — Что ж… Господь свидетель, я попытался вести беседу разумно, но, кажется, с этими двумя подобные методы не работают. Валяй, Гарри. До конца не веря в происходящее, Саша наблюдал, как медленно тянет Панкер из кобуры кольт, как тускло блестит воронёная рукоять. Боковым зрением он видел: Миша точно так же застыл вытаращив глаза. С протяжным вздохом осел в своё кресло Мосафир — кажется, лишился чувств, не выдержав потрясений. — Мистер Панкер, уберите свою игрушку на место, — раздалось вдруг по-английски. Голос был низкий и невозмутимый, будто заговорила каменная глыба. — Ну же, не заставляйте просить второй раз. Я буду уже не так вежлив. Все обернулись: из полутьмы павильона выступили семь силуэтов в одинаковых чёрных костюмах и шляпах. Возникли тихо и неожиданно, как в кино появляются злодеи из фальшивого тумана или из густых теней. Тот, что впереди, похоже, и говорил — и он действительно походил на скалу: огромный, с грубым лицом, прорезаным глубокими морщинами, напоминающими старые шрамы. Взгляд глубоко посаженных глаз поражал внутренней силой и решительностью. Он единственный не был вооружён, у четверых из его спутников в руках были пистолеты, а двое и вовсе держали томми-ганы. — Сань, чё происходит? — ошарашенно спросил Миша сиплым шёпотом, переводя глаза с Панкера на опасных гостей. — Понятия не имею, но, сдаётся мне, ничего хорошего, — прошептал тот в ответ. Панкер, багровый, будто на грани апоплексического удара, выругался сквозь сжатые зубы и засунул кольт назад в кобуру. Покосился на Козыревски: тот оставался невозмутимым, только дёрнул мускулом на щеке и глаза едва заметно сузились в недобром прищуре. Однако, когда он заговорил, обращаясь к визитёрам, голос его был совершенно спокоен и холоден: — А вы, джентльмены, собственно, кто такие? И кто вас сюда пропустил с оружием? Что с нашей охраной? Главарь незнакомцев скупо улыбнулся. — Ваши парни притомились и отдыхают, а мы всего лишь побеседуем, как цивилизованные люди. Нам ведь не нужна пальба, кровь, крики… Терпеть всё это не могу. Думаю, вы тоже не в восторге от подобных вещей, верно, мистер Козыревски? Тот побледнел, от ненависти раздувая ноздри. — Да чёрта с два я буду о чём-то разговаривать с какими-то грязными гангстерами! Вы ворвались в мою студию, положили мою охрану, угрожаете мне и моему коллеге, какие могут быть разговоры, чёрт побери? — Козыревски сорвался почти на крик, но тут же взял себя в руки. — Вы плохо представляете себе, с кем имеете дело. Иначе не вели бы себя так самоуверенно и нагло! — Отчего же, мы прекрасно знаем всё и о вас, и вашем бизнесе, и о вашей студии, — невозмутимо возразил главарь. — А вот вы, похоже, в полном неведении, кто так великодушно предлагает решить проблемы деловой беседой. — Да мне плевать! — взорвался Козыревски. — Хоть сам президент, хоть Иисус, мать его, Христос! Никто не смеет являться на мою студию, как в дешевый салун, с пушками наголо, и диктовать мне, что я должен делать и с кем разговаривать! Нет у меня никаких чёртовых проблем, а вот у вас — о, у вас и у того негодяя, что вас прислал они будут, я вам это гарантирую… — Тихо! — рявкнул главарь — будто раскат грома прокатился, и тут же повисла мёртвая тишина. Множество пар округлившихся в страхе глаз устремились на него. Козыревски захлопнул рот, в бешенстве рванув пальцем узел галстука. — Танго, — произнёс главарь негромко. Единственное слово, тяжёлое, как булыжник, упало в тишину, всколыхнуло её. Зашелестели едва слышные шепотки, Миша громко шмыгнул носом, и Саша услышал свой собственный облегчённый вздох. — Твою мать, — отчаянно простонал Панкер и провёл по лицу ладонями. Козыревски помолчал несколько секунд, а потом медленно, будто тщательно выбирал и взвешивал каждое слово, прежде чем позволить ему вылететь из рта, произнёс: — Что ж, славно. Я согласен на разговор. Но я хочу быть уверен в своей безопасности, мне нужны… гарантии. — Гарантия — слово мистера Танго, — оборвал его главарь. — Надеюсь, это вас устроит? — Разумеется, — через силу выдавил Козыревски после ещё одной долгой паузы. Гангстер шагнул к нему, сунул руку за лацкан чёрного пиджака… Козыревски вздрогнул, попятился — и остановился, недоумевающе уставясь на белый картонный прямоугольник в грубых пальцах. — Время и место, — сказал главарь, протягивая ему некое подобие визитной карточки. — Только вы и мистер Панкер, иначе ни разговора, ни сделки не будет. И учтите: мистер Танго не любит, когда опаздывают. Козыревски опасливо, словно это было ядовитое насекомое, взял карточку, вчитался, шевеля губами, и нахмурился: — А что с моей студией? Скупая ухмылка на лице его сурового собеседника была похожа на ещё один шрам: — Тут, увы, вынужден вас огорчить: до назначенной встречи она не ваша. Нам тоже нужны… гарантии. — Погодите, но как же фильм?! — драматически возопил неожиданно очнувшийся Мосафир, заламывая руки. — Как же съёмки?! Ведь сегодня мы должны были снимать одну из важнейших сцен, чистое кровавое искусство, и что мне прикажете делать теперь?! Все обернулись на него. — Возьмите выходной, — благодушно сказал гангстер. — На сегодня студия закрывается. — Но я не могу… — начал было Мосафир, но главарь с нажимом прознёс: — Вам, я вижу, совершенно точно не помешает немного отдохнуть. Оставив растерянного Мосафира хлопать влажными глазами, он повернулся к Мише с Сашей: — Пойдёмте. Я сегодня поработаю вашим шофёром. Погружённый в гробовую тишину съёмочный павильон они покинули под звук собственных шагов. Главарь едва уместился за руль студийного “Паккарда”. Саша с Мишей молча сидели сзади, сцепившись мизинцами, и тревожно вглядывались в его лицо в зеркале заднего вида, пока он выводил машину за ворота студии. Когда выехали на шоссе к городу, он перехватил их взгляды и широко, открыто улыбнулся. Вдруг оказалось, что лицо у него вовсе не каменно-суровое, а довольно молодое и добродушное, с умными весёлыми глазами. — Навели мы с ребятами страху, а? — Он довольно подмигнул. — Ну, так надо было, ничего не попишешь. С этими мерзавцами иначе никак. — Да тут что, каждый второй по-русски?! — возмущённо воскликнул Миша. — Прямо как в Стамбуле, Сань, не, ну ты слыхал?! Гангстер — хотя теперь очевидно было, что никакой он не гангстер — хохотнул: — Ну, положим, не каждый второй. Это вам на соотечественников просто везёт. — Простите меня за категоричность, но я бы даже в горячечном бреду не назвал всё, что произошло с нами на этой варварской земле, везением, — горько сказал Саша. — Да бросьте! Учитывая, с какими типами вас угораздило связаться, вам просто невероятно повезло. При менее удачном стечении обстоятельств вас бы в заливе уже рыбы доглодать успели. Потом — повезло встретиться с Танго… — Слушай, дружище, а куда нас снова везут-то, а? — вмешался Миша. — Надоело, понимаешь, да — в машину, из машины, поехали туда, потом сюда, и никому, блядь, не интересно, хотим мы ехать или нет. А мы всё-таки люди, а не, это самое… Не багаж какой-нибудь! — К вам домой, куда ж ещё — с некоторым удивлением ответил гангстер. — Впрочем, если хотите, могу в город отвезти, только там мне надо будет позвонить, сказать, чтоб за вами присмотрели, а то мало ли что… — Да нет, чего, давай домой уж, — проворчал Миша, сразу расслабившись. — Надоело мне всё это. Нарежемся с Саней да уснём. Верно, Санёк? И, кстати, звать-то тебя как? — Тёзка я Александру Владимировичу. Но это только для товарищей. А для всех прочих я Панеттоне. — Итальянская фамилия, что ли? Псевдоним? — Да нет, кличка — бандиту же положено. — Он снова разулыбался. — Это булка такая, сдобная. Вроде нашего кулича. — Крайне подходящее прозвище, ничего не скажешь, — иронично отметил Саша. — Только насчёт “нарезаться” — я бы не советовал, — не обратив внимания на ремарку, продолжил Панеттоне-Кулич. — Танго ведь и вас ждёт завтра. — Зачем?! — в один голос воскликнули Саша и Миша. — Ну а как без вас? Вы ведь, как это у вас в кино говорят… Главные герои. — А-а… Это да, — охотно согласился Миша, и в глазах его блеснуло самодовольство. Саша сдержал тяжкий вздох. На следующий день тот же Панеттоне заехал за ними в три пополудни, чтобы отвезти на встречу с Танго. Был он весел, в лице не осталось ни намёка на давешнюю суровость, и пока автомобиль катил по оживлённым улица Лос-Анджелеса, подбадривал Сашу с Мишей необременительной болтовней: — Вы не тревожьтесь, всё уже, считай, решено. Танго — человек серьёзный. Дела, если уж взялся, делает как полагается, и слово своё держит. Мы давние товарищи, уж я знаю. Въехали в деловой район. Улица гудела клаксонами сотен машин, звенели трамваи, целеустремлённые и многочисленные, как муравьи, клерки безостановочно спешили по своим делам. Вздымались в небо сияющие стеклом небоскрёбы, меж которых редкие малоэтажные дома за ухоженными изгородями казались красивыми открытками из прошлого. Остановились у одноэтажного здания с неброским светло-серым фасадом. Над входом светилась неоном вертикальная вывеска “Marino’s”. Сквозь высокие окна можно было разглядеть зал с рядами столов, покрытых белоснежными скатертями, тусклое мерцание столовых приборов и тёплый свет хрустальных люстр — и полное отстутсвие людей внутри. По ступенькам, устланным винно-красной ковровой дорожкой, поднялись на крыльцо, и швейцар с осанкой, что сделала бы честь воинскому офицеру, с тщательно выверенным поклоном отворил перед ними двери. Тут же возник метрдотель с лицом то ли пожилого актёра, то ли профессора литературы, и приятным голосом, с ненавязчивой почтительностью, произнёс: — Добрый вечер, джентльмены. Позвольте вас проводить. Пока шагали за ним, Саша, оглядываясь, пробормотал: — Поразительно. Впервые в этой стране вижу какое-то подобие недурного вкуса. — Хозяин европеец, — пояснил Панеттоне. — Говорят, из какого-то древнего флорентийского рода. Ну, кто знает, может, так и есть. За тяжёлой портьерой скрывался отдельный кабинет. Во главе большого стола восседал Танго и добродушно улыбался, слушая Марго, которая сидела по правую руку от него и увлечённо рассказывала ему что-то. Выглядела девушка оживлённой и свежей. Волосы, обычно тщательно уложенные в идеальные локоны, собраны были в нарочито небрежный пучок, а привычное летящее шёлковое платье, демонстрирующее все выпуклости и изгибы, сменилось на элегантный брючный костюм в стиле Гарбо. У окна стоял Устюгов и, потягивая шампанское, разглядывал внутренный дворик с террасой, на которой скучали без гостей сервированные столики и плетёные стулья. А слева от Танго… — Санечка! Мишенька! Дорогие мои, боже мой, я не надеялась уже снова увидеться с вами! — завопила Ирэн, вскакивая из-за стола и бросаясь к ним в объятия. Оба застыли в изумлении. Ирэн влажно расцеловала их, пальцем попыталась оттереть след от помады на Мишиной щеке — и вдруг истерически, с тонкими пронзительными всхлипами, разрыдалась. Схватила накрахмаленную салфетку со стола, вытерла глаза, громко высморкалась и всплеснула руками: — Господи Иисусе, нервы мои в совершенном расстройстве! Ах, знали бы вы, как ужасно всё это было! Эта проклятая кубинская погода, эта тюрьма со всеми удобствами, постоянный страх и полное неведение, а потом — бах! — пальба посреди ночи, крики, какие-то люди выводят нас наружу и сажают в автомобиль — о, я думала, прямо там и умру от ужаса, сердце разорвётся, как у испуганной птички! Мальчики! Подите сюда! Вперевалку подошли Иришины мужчины: располневший до неприличия Брюс с сонными глазами, в которых отсутствовал всякий живой блеск, и Шурка — отёкший, с лицом, напоминавшим рыхлый ком сырого теста, и с нездоровыми кругами вокруг глаз. — Мы так натерпелись! — продолжала тараторить Ирэн, пока все обменивались рукопожатиями, объятиями и дружескими похлопываниями по спине. — Не знаю, как теперь возвращаться к нормальной жизни — но, слава небесам, всё закончилось, этот святой человек… — Она махнула в сторону Танго. — Надеюсь, он не полностью лишён совести и не потребует в качестве благодарности больше, чем мы сможем предложить — ах, Саша, у Брюсика встали все дела, столько контрактов, такие сделки, а управляющий у него — не то, что твой Яков, наш — тот ещё жулик, я всегда говорила, что не следует ему так доверять, но разве мужчины когда-нибудь слушали советы женщин? Ох, дайте ещё раз посмотрю на вас! — Она отступила на шаг и снова всплеснула руками. — Чудесно выглядите! Какая же вы всё-таки красивая пара! Миша моментально покраснел и закашлялся в кулак, а Саша, тоже краснея, но совсем по иной причине, всё же сумел выдавить из себя вежливую, хоть и совершенно очевидную, ложь: — Вы тоже… Выглядите хорошо. — Врунишка, — кокетливо уличила его Ирэн — и тут же прерывисто всхлипнула. — Это всё проклятые таблетки и стресс! Нам с мальчиками просто необходим месяц-другой на курорте в швейцарских Альпах, диета, свежий воздух, прогулки и… — Простите, что прерываю вашу дружескую встречу, — пророкотал Вахтанг. — Рассаживайтесь, пожалуйста. Вот-вот явятся остальные, и мы, пожалуй, начнём. Саша с Мишей заняли места рядом с Косиновскими, Устюгов сел напротив, лихо подмигнул им, демонстрируя зубы в ослепительной улыбке. Едва все расположились, как в ресторан чёрным вихрем ворвался Алексис. Кивнул Вахтангу и, стаскивая на ходу шофёрские перчатки с холёных рук, стремительно прошагал к столу и сел рядом с Устюговым. Его бледное лицо светилось мрачным удовлетворением. — Этот негодяй вернул мне машину, — заявил он торжествующе, обращаясь почему-то к Саше. — Но если он думает, что этого довольно, чтобы всё уладить… Ха! Вахтанг обвёл взглядом присутствующих, глянул на массивные золотые часы на запястье и нахмурился. И тут же, будто призванный этим недовольным движением бровей, появился один из его людей в чёрном костюме, прошагал через зал и, склонившись к Вахтангу, прошептал что-то ему в ухо. Тот кивнул, лицо его разгладилось и сделалось непоколебимо спокойным, но в этом спокойствии неуловимо ощущалось нечто такое, что заставило Сашу нервно сглотнуть — как будто из зарослей наблюдали жестокие глаза затаившегося хищника, пока мирного, но готового в любой момент напасть и растерзать. А Вахтанг коротким кивком отпустил типа в чёрном и объявил: — Прежде чем мы начнём, прошу всех собравшихся держать себя в руках, — его тяжёлый взгляд задержался на Мише, потом — на Алексисе и после — на Ирэн, — и без необходимости не вмешиваться в беседу. Говорить буду я, а всё, что вы считаете нужным обсудить, мы обсудим после. — Да как это, ведь речь о нас всех пойдёт, понимаешь, да? И что ж — мы будем, словно эти, блядь, как их… статисты, во… сидеть и помалкивать? — забубнил было Миша, но Саша мягко сжал под столом его руку, погладил большим пальцем по запястью, и Мишино возмущённое бормотание утихло. Отдёрнулась портьера, и вошли Козыревски с Панкером. Первый всем своим видом, от презрительно вздёрнутой головы до лёгкого прищура тёмных глаз, пытался показать, что полностью владеет положением. Второй же тяжело впечатывал шаги в ковёр, как бык на корриде пригнув голову, будто собирался с разбегу пойти в атаку. Они остановились в паре шагов от стола, и Козыревски, обведя всю компанию взглядом, усмехнулся: — Ах, вот оно как. Что ж, мне стоило догадаться. Вахтанг сделал приглашающий жест: — Присаживайтесь, джентльмены. Чем скорее мы начнём, тем скорей и закончим с этой не слишком приятной беседой и сможем каждый вернуться к своим делам. Время — деньги, верно? Губы Козыревски раздвинулись в саркастичной улыбке. — Благодарю покорно. Мы, пожалуй, постоим. — Дело ваше, — Вахтанг пожал массивными плечами. — Могли бы скрасить долгие переговоры бокалом хорошего вина, но настаивать, разумеется, я не буду. — Я со своей стороны предложу сделать эти так называемые “переговоры” как можно более краткими, тем более что ни удовольствия, ни выгоды они не сулят. Да и есть ли о чём говорить? Кажется, я не переходил вам дорогу ни разу за всю свою… — Краткими? — перебил его Вахтанг. — Хорошо. Буду краток и просто расскажу вам, как всё будет дальше: вы расторгнете контракт с мистером Горшем по обоюдному согласию, без всяких неустоек и компенсаций — это раз. Студия переходит под управление моей компании — я выкуплю её у вас по стоимости земли, на которой она стоит, по нынешним временам это хорошие деньги. Это два. Козыревски расхохотался. — Вы сумасшедший или просто идиот? — он достал из нагрудного кармана накрахмаленный платок и быстрым жестом, выдающим нервозность, промокнул испарину под носом, — Вы всерьёз считаете, что я пойду на эти безумные, шизофренические условия? Это же полный бред, младший помощник самого неопытного из моих юристов скажет вам, что… Но Вахтанг его оборвал: — Я говорю сейчас с вами, а не с вашими юристами. И вы, похоже, этого не цените, и очень зря. Вы слышали, возможно, что говорят о моей манере вести дела? Первое предложение, что делает Танго, — самое выгодное. Не стоит ждать второго и последующих, они уже не будут такими щедрыми. — Звучит, конечно, весьма… — начал было Козыревски иронично, но тут же умолк под немигающим взглядом Вахтанга. — У вас были поводы хоть раз усомниться в моей репутации, мистер Козыревски? Вы знаете кого-то, кто может опровергнуть эти слова? — А, чёрт, — глухо выругался Панкер. — Майк, послушай… Козыревски сделал жест, призывающий его замолчать, и после секундного колебания ответил: — Полагаю, нам всё же стоит обсудить детали вашего… делового предложения. Но не думаю, что это следует делать при посторонних, — он красноречиво посмотрел на притихшую компанию за столом. Миша открыл было рот, чтоб что-то сказать, но Вахтанг, понимающе хмыкнув, его опередил. — Мои друзья как раз собирались уходить, когда вы появились. Просто с некоторыми из них мы не виделись очень давно, если вы понимаете, о чём я. Их незапланированный отдых на Кубе затянулся. Тут встал Устюгов и весело объявил: — Спасибо за гостеприимство, митер Танго, но мы что-то засиделись. Айда в “Бархат”! Коктейли там отменные, музыка, танцы — куда лучше скучных разговоров о большом бизнесе, а? Едемте же, скорей! Марго вскинула на него глаза, расцвела улыбкой, воскликнула: — Sí, beber y bailar! Vamos! — и, подскочив со своего места, взяла Устюгова под галантно подставленную руку. Все прочие, растерянно переглядываясь, начали подниматься, потянулись за Устюговым и Марго к выходу. Саша с Мишей тоже — но Вахтанг жестом велел им снова сесть и произнёс: — Вы останьтесь. Поколебавшись миг, Саша с Мишей вернулись на свои места за столом. Козыревски с Панкером так и остались стоять — первый всей своей позой выражал презрение, второй — набычился и тяжело сопел. — Итак, — начал Вахтанг, — послушайте ещё раз — сделаю скидку на давнее знакомство, пусть и заочное, и буду считать, что это всё ещё первое моё предложение. Студия переходит в собственность моей компании, включая здания, оборудование и контракты со всем персоналом, от техников до режиссёров, если они захотят остаться. Взамен вы получите чек на сумму, равную стоимости земли, которую студия занимает. — Это грабёж средь бела дня! — возмутился Козыревски. — И это меня называют бандитом... — Вас — да, — согласился Вахтанг. — А меня… Посмотрел бы я на того, кто в лицо рискнёт назвать меня преступником. — Да потому что боятся, вот и не называют! — выкрикнул Панкер. — И, возможно, делают правильно, как думаете? — Толстые губы Вахтанга раздвинулись в медленной улыбке. — Дальше: контракты с вашими главными звёздами, мистером Горшем, мисс Кузьмирес и мистером Литтлберри должны быть расторгнуты без всяких обязательств со стороны актёров. Всё имущество, движимое и недвижимое, предоставленное им студией, после расторжения контракта остаётся за ними. Вы понимаете, о чём я говорю? — Вы точно тронулись умом, — заявил Козыревски и наконец соизволил опуститься на стул. Рука его прошлась по чуть влажному лбу — он нервничал всё сильнее, хоть и пытался скрыть это за маской холодного цинизма. — Если бы я каждой шлюхе, какого бы пола она ни была, подписавшей со мной контракт на третьесортный фильмишко, дарил “Дюзенберг” и особняк на Холмах… — Слышишь, ты, вша пиджачная… — грозно начал Миша, поднимаясь во весь рост. Саша осторожно потянул его за рукав: — Мишель, пожалуйста… Миша только отмахнулся: — Ты на кого тут… шлюхами, буржуй, рабовладелец чёртов?! Врезать бы тебе, ей-богу, понимаешь, да… — Михаил, друг мой, я понимаю ваше возмущение, но всё это вы сможете высказать мистеру Козыревски после, — спокойно воззвал к нему Вахтанг. — Говорить о бизнесе следует с холодной головой. И, поверьте, невыгодная сделка куда унизительней и болезненней для американского дельца, чем любые слова и побои. Миша, сопя и хмурясь, неохотно опустился на стул. Саша накрыл его гневно сжатый кулак ладонью, и он едва слышно возмущённо забормотал: — Нет, а чего он? Алёша хороший мужик, может, непутёвый, так ведь где ему жить приходится, Сань, конечно, поневоле станешь тут… Ну, понимаешь, да? Содом и Гоморра же вокруг, блядь… А Маргоша — она же девчонка совсем, да, ветер в голове, но то по молодости, а он её такими словами. Что, может, тогда уж и я шлюха?! Саша гладил его по костяшкам и легонько кивал, и постепенно Мишино возмущение утихло. Вахтанг тем временем продолжал: — Все документы уже составлены моими юристами. Вам останется только подписать — и вы будете свободны и, кстати, даже не пойдёте по миру с протянутой рукой. — А мне начхать, что там насочиняли ваши паршивые лоеры, — выплюнул Козыревски. — Я не собираюсь ничего подписывать. Вот вам! — И он, окончательно растеряв внешнюю респектабельность, выставил в сторону Вахтанга кукиш. Вахтанг цокнул языком: — Очень жаль. В таком случае, я надеюсь, у вас есть связи в тюрьме, потому что в случае отказа вам придётся провести там приличное время, а без поддержки это будут тяжёлые годы… — В тюрьме?! — Козыревски истерично расхохотался. — За что? Я чист перед законом! Господи Иисусе, Танго, неужели вы рассчитываете найти хоть одно пятно на моей репутации законопослушного бизнесмена? Даже тупые гангстеры стараются обтяпывать делишки так, чтоб их собственные руки оставались чистыми, а я не гангстер и не глупец. — За похищение миссис Косиновской, её супруга и друга семьи и удержание их против их воли в заточении, — спокойно ответил Вахтанг. — Ничего себе заточение! Отдых на шикарной вилле с прислугой, катались как сыр в масле, и всё за мой счёт — да они были моими гостями, чёрт побери! И удачи вам в попытках доказать обратное. Вахтанг прищурился и сделал большой глоток из бокала. Сказал вкрадчиво, с расстановкой: — Вы знаете ведь, за что попал в тюрьму Аль Капоне? Он стал живым примером того, что государство может закрыть глаза на многое, но только не на махинации с налогами. — И что? — фыркнул Козыревски. — Я не Капоне, и налогоплательщик я добропорядочный. — Первое верно, — согласился Вахтанг. — Вы фигура помельче масштабом, что значит лишь одно: вас упечь за решётку будет проще. А это случится, поскольку второе ваше утверждение — ложь. Видите ли, мистер Козыревски, вся ваша чёрная бухгалтерия, каждая фальшивая циферка, каждое свидетельство обмана и сокрытия — всё это тщательно собрано у меня в большой толстой папке и только ждёт часа, чтобы лечь на стол кому следует. Если, конечно, вы не проявите благоразумие и сговорчивость. — Бред! — воскликнул Козыревски, моментально бледнея. — Откуда? Не может этого быть, вы блефуете, пытаетесь надавить на меня шантажом! Ничего не выйдет, я не буду подписывать никаких чёртовых бумаг! Вахтанг пожал плечами. — Не верить мне — ваше право. Белый как полотно, Козыревски умолк, вглядываясь в его невозмутимое лицо, и наконец выдавил: — И всё-таки — кто?.. Миша по-собачьи склонил голову к плечу и с любопытством подался вперед, ожидая ответа. Да и Саша, слушая этот диалог, явно не предназначенный для чужих ушей, поймал себя на том, что испытывает волнующую смесь злости и азарта. Каждая реплика этих двух, по сути, бандитов несла им или спасение, или погибель — в зависимости от того, какие ещё козыри припрятаны в рукавах у опасных шулеров. — А вы подумайте как следует. — Вахтанг многозначительно похрустел толстыми пальцами. — Может быть, вспомните, как молодого человека по имени Энрике Кузьмирес ваши головорезы пристрелили просто за то, что он оказался свидетелем тому, чего видеть был не должен. Пару лет назад. Припоминаете? Нет? Это был кузен одной юной особы, которую вы хорошо знаете. Кровная месть для мексиканцев — большое дело, и вам стоит поблагодарить меня, что я отговорил девушку от убийства и предложил способ отомстить иначе. — Марго, неблагодарная маленькая дрянь… — процедил Козыревски. И тут же торжествующе ухмыльнулся. — Судя по всему, за вами стоят большие люди, и это позволяет вам вести себя так самоуверенно. Но с чего вы взяли, что у меня нет своих покровителей? — Например? — Например, сенатор Йерроукин! Достаточно влиятельная фигура, а? И тут губы Вахтанга раздвинулись в хищной, похожей на оскал, улыбке. — Это не тот ли господин, что заказал у вас фильм определённого содержания с мистером Горшем в главной роли? Для своего избалованного сынка-извращенца? Козыревски хохотнул. — И что? На фильме не написано, для кого и с какой целью он снят! Единственный, кому этот шедевр может подпортить репутацию — это ваш драгоценный мистер Горш! — Я так понимаю, — с наводящей ужас вкрадчивой ласковостью проговорил Вахтанг, — вы, друг мой, не видели отснятый материал, верно? — А зачем? — Козыревски пожал плечами, ухмыляясь. — Я отсмотрел сотни метров плёнки с подобным материалом и имею неплохое представление, что там. Мистер Устюгов не впервые снимает по особому заказу фильмы в этом жанре, так что я уверен: Майкл Горш там запечатлён с самых выгодных ракурсов. И его талант, скажем так, раскрыт на полную. И стоит этому фильму попасть в руки хваткому журналисту, который сделает его достоянием общественности — от карьеры мистера Горша, а заодно и господина Горшенёва, не останется ничего, кроме печальных воспоминаний о былой славе и любви публики. Никаких больше серьёзных ролей, никаких аншлагов и концертов — да-да, в Европе тоже любят жареные истории и грязные секреты из жизни звёзд. Репутация его будет похоронена! Шесть футов под землёй, и надгробие — коробка с обсуждаемым нами фильмом. Миша вспыхнул, открыл было рот для очередной гневной тирады, но Саша сжал его колено ладонью под столом, призывая к спокойствию. — Я вижу, вы полностью уверены в режиссёрском таланте мистера Устюгова, — произнёс Вахтанг всё с той же плотоядной улыбкой. — А в его преданности? В том, что он станет беспрекословно исполнять ваши указания? Снимет именно такой фильм, какой вы потребуете, именно с теми… актёрами? Что ему и в голову не придёт поставить свои интересы, принципы и убеждения выше ваших интриг? — Чёрт возьми, что за вопросы?! — раздражённо воскликнул Козыревски. — Я прилично ему плачу, и, кроме того, за ним должок, он просто не рискнул бы… С глубочайшим вздохом, долженствующим изобразить сочувствие, — впрочем, совершенно не искреннее, — Вахтанг развёл руками. — Ваша ошибка, дружище, в том, что вы или покупаете людей, или принуждаете их к верности с помощью страха. Но всегда найдётся тот, кто предложит больше или запугает сильнее. Добрая воля, взаимное доверие и общее дело — вот на чём должно основываться сотрудничество. Кроме, разумеется, щедрой оплаты — это подразумевается само собой. — Не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать… — Правда? А вот ваш друг Гарри, кажется, уже сложил два и два. Да и вы, думается мне, на деле всё уже осмыслили, просто пока ещё не хотите самому себе в этом признаться. — Майк, твою мать… — прохрипел Панкер. Его лицо и шея сделались совсем бурыми, глаза налились кровью, кулаки сжимались и разжимались. — Неужели ты правда не понимаешь… Этот носатый проходимец нас продал! — Да, можно сказать и так, — кивнул Вахтанг. — И на отснятой им плёнке вовсе не то, что должно уничтожить доброе имя мистера Горшенёва. О, это кино гораздо увлекательней. Там подробно запечатлено, как славно проводит время юный Николас Йерроукин, единственный сын и наследник крупного промышленника и видного политика, сенатора Йерроукина. По глазам вижу, вы уже поняли, что развлекался он вовсе не с юными актрисами — это тоже осуждаемо обществом, но всё же не так, как связь с мужчиной. Как вы думаете, что будет, если эта плёнка попадёт в руки к журналистам? Чьей карьере придёт конец? И, кстати, не забывайте: сенатор прекрасно знает, на чьей студии сняли эту порнографию, и кому именно следует предъявить счёт за порушенную репутацию. Бледный в прозелень Козыревски, выпучив глаза, по-рыбьи открывал и закрывал рот. Его ладонь нервно стиснула край скатерти, словно он в этот момент представил, как сдавливает пальцами могучую шею Вахтанга. – Это блеф, – с трудом выговорил он. — Я вам не верю, это всего лишь попытка запугать… В ответ Вахтанг приподнял кустистую бровь. – Желаете убедиться лично? Я пришлю вам копию, как только ознакомлю сенатора с оригиналом. Правда, боюсь, к тому времени вам уже будет не до просмотра – мистер Йерроукин не терпит предательства. — Убью гада! — внезапно взревел Панкер. Он вскочил из-за стола, со звоном роняя бокалы, сунулся себе за пазуху, расстегивая кобуру, рванул кольт, замешкался, рванул ещё раз… И тут же сильные руки легли ему сзади на плечи, надавили, вынуждая сесть. Из углов банкетного зала к столу шагнули молчаливые фигуры – высокие, плечистые, с томми-ганами наизготовку. — Не нужно никого убивать, — добродушно сказал Панеттоне, подошедший со спины тихо, как огромный кот. Его здоровенные ладони так и лежали у Панкера на плечах, не давая шевельнуться и наделать глупостей. — Достаточно просто подписать документы. – Шах и мат! — одними губами прошептал Миша. Лицо его горело детским восторгом. — Так их, сволочей! Поняв, что эта партия полностью проиграна, Козыревски дёрнул узел галстука и поднял полный ненависти взгляд на Вахтанга. – Чёрт с вами, — прохрипел он, – давайте сюда ваши бумаги. *** Красная пагода Китайского театра Граумана, грандиозная в своей псевдоазиатской вычурности, очевидно фальшивая и величественная одновременно, как воплощение всего Голливуда, сверху донизу сияла электрическими огнями. Тёмное небо полосовали белые слепящие лучи прожекторов, безостановочно сверкали фотовспышки. Фары бесчисленных “Каддилаков” и “Линкольнов”, подъезжающих ко входу в кинотеатр, освещали визжащую толпу поклонников за специально установленной оградой и спинами суровых полисменов. Открывались дверцы авто, и на красную дорожку, ведущую внутрь, ступали они — небожители, кумиры, в звёздном сиянии бриллиантов, в шорохе шёлка и роскоши мехов, убийственно элегантные и божественно красивые. Сияя безупречными улыбками, махали рукой, поворачивались, давая восхититься собой со всех сторон. Затворы фотоаппаратов щёлкали с такой частотой, будто строчил пулемёт, вспышки сливались в одно ослепительно-белое зарево, репортёры лихорадочно строчили в блокнотах. Толпа восторженно визжала, неслись выкрики “Я люблю тебя! Посмотри сюда! О Господи, это же он, он, я вижу его собственными глазами, мамочки, я люблю его!” Миша выбрался из “Кадиллака” и, морща нос и щурясь от фотовспышек, подал руку Марго. Она взяла его под локоть, ободряюще сжала и прошептала на ломаном русском, лучезарно улыбаясь фотографам и публике: — Дядъя Миша, улибка, ну! — Какой я тебе дядя, пигалица, — сердитым шёпотом отозвался тот, но, однако же, послушно продемонстрировал зубы, одновременно хмуря брови, из-за чего улыбка получилась довольно мрачной. — Ай, так хорошо, — одобрила Марго, уверенно и мягко увлекая его к распахнутым дверям кинотеатра. — Надо терпеть совсем мало! Вся компания уже расположилась в глубоких бархатных креслах на первом ряду — и актёры, и Мосафир — в алом бархатном смокинге, с гладко прилизанными чёрными кудрями, — и Саша, при виде которого у Миши ностальгически ёкнуло внутри. Он выглядел почти так, как в момент их первой встречи – в белом костюме, с буйной волнистой гривой, разве что борода появилась да фигура стала массивней. Глаза за стёклами очков в тонкой золотой оправе смотрели на Мишу с невыразимой гордостью и любовью. По левую руку от него ждали Мишу и его спутницу два незанятых кресла, а справа сидел, со скучающим видом разглядывая ногти, Алексис. — До чего ж нахальный нетопырь, понимаешь, да, — недовольно пробормотал Миша, устремляясь к свободным местам. — Его-то кто сюда звал?! Он же в фильме никаким боком… — В волнении, которое он усердно пытался скрыть за напускным недовольством, Миша совершенно забыл на миг, что лично Алексиса и пригласил, тут же вспомнил, но ворчать не перестал: — Ну ладно, но места другого не нашёл, что ли? Мёдом ему рядом с Саней намазано… Едва уселись, как погас свет, разъехались в стороны тяжёлые занавеси, открывая огромный белый экран. Под торжественные фанфары вспыхнул на нём логотип студии — и медленно погас, сменившись полной темнотой и тишиной, в которой слышались шепотки, покашливания и тихие смешки в зале. Зазвучала тихая музыка — полная грусти, нежная и безысходная одновременно; на экране из темноты постепенно вырисовывался мрачный лондонский пейзаж — чернильные силуэты домов на графитовом небе, блеск мокрой брусчатки, тусклые расплывчатые огни фонарей. Музыка делалась громче, возносилась к равнодушному серому небу, как крик преданной, измученной души, ударные звучали тяжёлыми шагами по булыжникам. Появилась в конце улицы высокая фигура человека — он ступал так, будто вся тяжесть мира навалилась на его плечи. Мелодия звучала всё отчаянней и пронзительней, пока он приближался, и когда, приблизившись достаточно, он поднял голову и посмотрел в камеру — в лицо каждому зрителю, в самую душу — тёмными, исполненными гнева и тоски глазами из-под сдвинутых мучительно бровей — оборвалась на дрожащей, пронзительной высокой ноте. На Мишино бледное лицо, с глубокими тенями в глазницах, с заострившимися скулами и горькими складками в углах губ — на лицо Тодда — легли огромные буквы TODD. Зал замер в могильной тишине. Ни перешёптываний, ни единого шороха — все будто затаили дыхание уже после этих первых кадров. — Ух, — выдохнул Миша. — А хорошо, чёрт возьми!.. — Ни минуты не сомневался, что так будет, — едва слышно прошептал Саша в ответ. Миша, быстро стрельнув глазами по сторонам, тихонько положил ладонь ему на бедро, погладил — и убрал руку. К середине стало понятно, что фильм не просто удался — он произвёл фурор. На особо жутких моментах публика вскрикивала, на трогательных и грустных вздыхала в едином порыве. Марго комкала в пальцах платочек, изредка прикладывая его к глазам. Саша не отрывал напряжённого взгляда от экрана, и даже лицо Алексиса утратило вечное надменно-равнодушное выражение. Да что там — сам Миша с волнением следил за сюжетом, как будто впервые узнавал о печальной и страшной истории цирюльника Тодда, хотя был и композитором, и исполнителем главной роли. Пошли наконец финальные титры, погас экран, зажглись роскошные люстры под потолком. В зале стояла абсолютная тишина. Миша нервно заёрзал, беспокойно оглянулся на ряды через плечо — и тут грянули аплодисменты. Раздались крики “Браво! Wonderful, splendid!”, кто-то даже засвистел от избытка чувств, отчего Саша недовольно поморщился и покачал головой. — Пойдём, пойдём, Миша, — проговорил Мосафир, подымаясь и одёргивая свой роскошный бархатный смокинг. — Куда, зачем?.. — растерянно спросил Миша. — Как “куда”, на поклон, конечно! Александр, и вы тоже! — Это как в театре, что ли? — Миша встал, пригладил волосы рукой, оглянулся на рукоплещущую публику. — А чем кино хуже театра? Ну же! Вышли на сцену перед экраном — Мосафир, Саша, Миша, другие актёры, поклонились. Аплодисменты утихали немного — и возобновлялись с новой силой. Засверкали фотовспышки, понесли на сцену букеты цветов, откуда-то появились у всех в руках бокалы с шампанским, Мосафир произнёс несколько фраз на английском в неведомо откуда возникший микрофон, вызвав ещё один шквал оваций. Миша, разрумянившийся от волнения, блестя глазами, выдул одним глотком свою шипучку и, движимый внезапным хулиганским порывом, по-гусарски швырнул бокал об пол. Шагнул к микрофону и гаркнул торжествующе: — Так-то, Америка, знай наших, русских! И спасибо почтенной публике, понимаешь, да! Его последние слова потонули в восторженном гуле. — Ну всё, довольно, едем праздновать! — проговорил нарисовавшийся за спиной Устюгов, потянул Мишу за локоть. Поклонились ещё раз и покинули сцену под неутихающие аплодисменты. — Нет, ну ты видал? — возбуждённо тараторил Миша, садясь в подогнанный к самому выходу автомобиль. Над огромной охапкой цветов видны были только его сияющие глаза и блестящий от удовольствия кончик носа. — А я знал, что сильный фильм выйдет, понимаешь, да?! А получилось даже лучше! Сейчас бы как полагается выпить — а потом уже всё прочее… Как вовремя-то эту ерунду отменили с запретом на выпивку, а, Саня! Нет, ты глянь, налетели как… Он скорчил устрашающую гримасу в окно репортёрам, которые пытались заглянуть в салон по-черепашьи медленно продвигающегося через толпу автомобиля. Тут же сверкнула вспышка камеры, и Миша сморщился, заморгал. — Конечно, ты ведь сегодня самая яркая звезда, — улыбнулся Саша. — Ну, это да, — охотно согласился Миша. — Только раньше-то где они все были?! Вырулили наконец на дорогу, помчались по ночным улицам, расцвеченным неоновыми огнями, и вскоре остановились у подъездной аллеи “Амбассадора”. Тут, как и у Китайского театра, взволнованно шумела толпа зевак, отделённая от всё прибывающих звёзд ограждениями и цепью полисменов, сверкали зарницами вспышки камер. Медленно ползли сияющие авто, останавливались напротив входа, чтобы выпустить из своего роскошного чрева очередную знаменитость, которую поклонники встречали всплеском экзальтированных возгласов. Огромный вестибюль в сравнении с этим казался почти пустым. Шикарные дамы и лощёные кавалеры, отмеченные особым голливудским блеском, устремлялись поодиночке и парами туда, откуда доносился приглушённый, как далёкий прибой, ритм джазового оркестра, звон хрусталя и смех — в “Коконат Гроув”, где под сенью искусственных пальм рекой лились горячительные напитки, где плясали и веселились, вели важные разговоры, флиртовали, продавались и покупали. Здесь их тоже встретили аплодисментами и восторженными возгласами. Тут же подоспевший официант забрал из Мишиных рук цветы, другой поднес шампанское. Знакомые и незнакомые люди обступили их, начали жать Мише и Саше руки, восхищаться небывало успешным актёрским дебютом в большом кино, музыкой, феноменальной работой режиссёра, гением оператора… Саша едва успевал переводить Мише, который сиял, как лампочка, одновременно кивая и улыбаясь во все стороны. Чуть поодаль Мосафир, размахивая руками в перстнях, вдохновлённо вещал что-то солидному господину в смокинге. Устюгов, которого держала под руку Марго, переговаривался с неприметным, похожим на журналиста, молодым человеком. — Миша! Алекс! Вы просто потрясающи, великолепны, шикарны! — раздался знакомый голос. Ирэн, изрядно пьяненькая, протолкалась к ним, бросилась обнимать и расцеловывать. Шурка и Брюс топтались за её обтянутой блестящим платьем спиной, как два телёнка. — Это мои старые друзья! Правда же, они великолепны?! — воскликнула Ирэн по-английски, ловко ухватив под локти и Сашу, и Мишу, и обращаясь к окружившим их людям. — А ведь это я открыла этот невероятный, дикий талант и убедила его приехать в Голливуд, ведь правда, мальчики? Ответом ей были неловкие улыбки и кивки, и толпа начала рассеиваться. Задержался последним чернявый молодой мужчина с проницательными тёмными глазами, похлопал Мишу по плечу: — Оставим вас пообщаться с друзьями, мистер Горш. Надеюсь, это не последний ваш фильм, и, ручаюсь, вы ещё оставите свой отпечаток на аллее возле Китайского театра. Сочту за честь поработать с вами однажды. Пожав Саше с Мишей руки, он удалился. — Это Тальберг, — сообщила Ирэн. — Большой человек на МГМ, хоть и выглядит сопляком, но Миша, не думай даже, они купят тебя с потрохами, вот когда ты узнаешь, что такое настоящее рабство!.. И потом, ведь это и вправду я тебя открыла, мы с Брюсиком подумали, что могли бы сами продюси… — Нет уж, — в один голос отрезали Саша с Мишей. Ирэн хлопнула глазами, открыла рот, но тут очень вовремя из-за её спины выступил Шурка, заобнимал Мишу, отступил на шаг и, окинув взглядом, заявил: — А я вот знал, что выйдет из тебя толк, Мишка! Что станешь настоящим артистом! Верил в тебя, когда никто не верил — ты ж ведь такой оболтус был, девки, водка, марафет, гулянки… А вот — поди ж ты! Я прав оказался! Эх, надо было пари с кем-нибудь из однокашников… — А не взять ли нам выпить и не уединиться ли поболтать в узком дружеском кругу в отдельном кабинете? Тут ведь есть такой? — старательно пытаясь скрыть подёргивание мускула на щеке, предложил Саша. — Замечательная идея! — воскликнул Шурка. — Пойду-ка узнаю! Он устремился в глубь зала, увлекая за собой апатичного Брюса. Ирэн, однако, не спешила покидать их. — Видела тут этого… Гейбла. Ужасно противный прилизанный тип с тараканьими усишками на физиономии деревенщины, — сообщила она доверительно и икнула. — Ты гораздо привлекательней! И благородней, Миша! Послушай, из тебя выйдет величайший сердцеед в истории кино, у меня уже столько идей! Жаль, что вы сегодня уезжаете в Нью-Йорк, очень хотелось бы отметить твой триумф в узком кругу, по-семейному, ну, ты понимаешь… — У тебя здесь, — перебил Саша, показывая пальцем себе на щёку, — помада, кажется, размазалась, Иришечка. — Да? Ах, чёрт, забыла свою сумочку… где-то… Брюсик! Да куда же они подевались, несносные… — Она поискала своих мужчин взглядом. — Простите, мальчики, мне нужно припудрить носик. Не сердитесь, я оставлю вас совсем ненадолго! Миша понаблюдал, как она нетрезво лавирует среди других гостей, будто блестящая лодка без руля в бурном море, и выдохнул с плохо скрытым облегчением. — Пожалуй, всё-таки надо отправить их куда-нибудь в Европу поправить здоровье. Мариенбад или Виши, например… — задумчиво сказал Саша. — Да, пошла баба вразнос, — невесело согласился Миша. — И мужики тут вконец сопьются, я ж опытный, я вижу, понимаешь, да?.. — П-прекрасный фильм, — раздался знакомый голос сзади. Они обернулись. Алексис, с едва заметной улыбкой на красивом лице, отсалютовал им бокалом шампанского. — Действительно превосходная кинокартина, и как актёр ты весьма неплох, п-признаю… Лучше, чем я ожидал, — сдержанно сказал он Мише. — Для меня теперь дело чести — чтоб мой фильм вышел не хуже. — Твой фильм? — хором воскликнули Миша с Сашей. — Да, — порозовев от гордости, кивнул Алексис. — Грандиозное полотно о Данте и его шедевре. Мой сценарий, и я же буду режиссёр — и, разумеется, актёр главной роли. Работа уже к-кипит вовсю, ни единого свободного часа в сутках, едва нашёл время вырваться сюда. — Это как же тебе удалось добыть денег под свой шедевр? — не сдержавшись, ухмыльнулся Миша. — Продал свой красненький автомобильчик и беленький домик, что ли? Алексис поджал губы и презрительно сузил глаза: — Не неси вздор. Я встретился с Танго наедине… — А-а-а, тогда всё ясно, — протянул Миша. — Мишель, — укоризненно сказал Саша. — …чтобы пересмотреть мой контракт с Козыревски, — невозмутимо продолжил Алексис, хоть от Мишиных слов бровь его едва заметно дёрнулась. — И он с-спросил, чем бы я хотел заняться теперь, когда свободен от всяческих обязательств перед Козыревски и Панкером. И… Поразительно, как человек со столь грубой, устрашающей внешностью может оказаться т-тонким ценителем гениальных идей и истинного искусства! — Губ Алексиса тронула почти мечтательная улыбка, столь нехарактерная для его надменного лица, что Саша и Миша переглянулись. — В общем, я в подробностях рассказал о своей мечте воплотить историю великого Данте на экране, и, поскольку это был долгий рассказ, нам п-принесли бутылочку… нет, две… хорошего вина, а потом мы целый вечер читали друг другу вслух Есенина… Или там было три бутылочки? Не в этом суть, а в том, что Танго п-предложил мне весьма щедрое финансирование и полную свободу творчества, а я взамен пообещал после этого полотна снять для него ещё и фильм о Есенине. — Про Есенина? Для Танго?.. — озадаченно переспросил Саша. — Он признался, что питает сентиментальные чувства к его п-поэзии. Так и сказал: давай, мол, Алексей, берёзки, дай, Джим, на счастье лапу мне… Чтоб душа, мол, развернулась, зашлась в тоске — а после запела радостно. Кто бы мог подумать, что такой жёсткий, бескомпромиссный человек окажется столь поэтичным глубоко в душе… — Ну, что я могу сказать, Алёша, ай да молодец! — с искренним теплом воскликнул вдруг Миша и, шагнув вперёд, сгрёб Алексиса в объятья, похлопал по спине и отпустил, совершенно обалдевшего. — Делай! Чтоб весь этот треклятый Голливуд офонарел! По-русски делай, с душой! С размахом! Хороший ты мужик, хоть и... В общем, давно пора было тебе настоящим делом заняться, а не это самое, ну, тьфу, блядь… Понимаешь, да? — И тебе удачи, — произнёс Алексис после паузы. — Вам обоим. Это было странное знакомство в диких обстоятельствах, но я не скажу, что не рад ему. Они обменялись крепкими рукопожатиями. — Может, ещё встретимся, — сказал Саша. — Может, — согласился Алексис. — Жизнь, как ты имел в-возможность убедиться, устраивает порой абсолютно невероятные свидания. Едва Алексис затерялся среди прочих гостей, подошёл Устюгов и, быстро глянув на новенький “Ролекс” на запястье, скомандовал: — Ну что, господа, нам пора. Поезд ждать не будет даже такую звезду, как Майкл Горш. Миша окинул взглядом роскошный зал, полный веселящихся людей в богатых нарядах, вздохнул и кивнул: — Да. К чёрту, Саня, поехали уже. Им каким-то чудом удалось проскользнуть мимо рыскавших у входа, как голодные волки, репортёров и сесть в поджидавший их неприметный “Паккард”. Каспер за рулём ухмыльнулся в модные усишки и кивнул в зеркало заднего вида. — Вот же непотопляемый жулик, — добродушно проворчал Миша, устраиваясь на заднем сиденье рядом с Сашей. — Больше не жулик, а добропорядочный гражданин, управляющий богемного клуба “Голубой бархат”, — поправил его Устюгов. — Если не будет приворовывать больше приличного — им и останется. — Да чего сразу, Саня, я ведь от нужды только воровал, — отозвался Каспер, поглаживая рулевое колесо. — А когда сыт, пьян и нос в табаке — так и необходимости такой нету. Устюгов скептически усмехнулся. — Посмотрим. — А ты сам-то что теперь? — поинтересовался Миша. — Будешь и дальше фальшивыми титьками на сцене трясти и всяким там… разным… из-под полы приторговывать? — Никаких больше титек, подолов и париков! — категорически заявил Устюгов. — Ну… разве что если Родина прикажет. — Погоди, какая ещё родина?.. — А у нас, Мишаня, с тобой одна родина. Раньше царская, теперь — советская, но всё одно ведь — Россия. Сердце позвало ей честно послужить, как же отказаться было — времена у родины нынче тяжёлые, буду трудиться, приближая более светлую эпоху. В ответ на эту патетическую тираду Саша демонстративно закатил глаза. – Да побойтесь Бога, господин Устюгов! — воскликнул он. — Я понимаю, что ваш вклад в разрешение нашей ситуации неоспорим, но должны же у вас быть хоть какие-то моральные границы! Что вы несёте, где вы — и где Россия, да еще советская? Вы же беглый преступник! Каспер хрипло захохотал, Устюгов же немедленно обернулся назад, положив локоть на спинку пассажирского кресла. – Я даже спорить не буду, – сверкнул он улыбкой, – все эти марксистские идеи мне не близки. Но даже волк скучает по родному лесу, разве не так? Что ж вы отказываете мне в простых человеческих слабостях? Право слово, это даже обидно! Я, может, ночей не сплю! О родине мечтаю! О родных берёзках и осинках! – О новых аферах вы мечтаете! — парировал Саша, не обращая внимания на ещё один, гораздо более громкий, взрыв смеха. – Уверен, это все очередной гнусный план по облапошиванию… – Полагаете, я способен облапошить Танго? – Да вы и самого Гувера облапошите! – Вы мне безобразно льстите, Александр, только поэтому я согласен проглотить ваше беспардонное замечание… — Да хватит вам! – рявкнул Миша, которому надоели эти препирательства. – Чё ты заедаешься, Санек, ну правда! Лучше это, того… — он снова обратился к Устюгову, — объясни толком, что ж ты теперь, выходит… Этот, как его… Агент?! Шпион… Или нет — разведчик, не знаю даже… Устюгов с загадочной улыбкой приложил палец к губам и подмигнул: – Поживём — увидим. За стёклами авто показалось здание вокзала Ла Гранд. Устюгов как бы между прочим обронил: — Кстати, Миша, с тобой хочет попрощаться один молодой человек… Знакомство с которым произошло при, мягко говоря, пикантных обстоятельствах, но поверь, он искренне желает принести извинения, наладить, так сказать, отношения, исправить… — Это кто там ещё такой? — вскинулся Миша. Саша засопел и отвернулся, уставившись в окно. — Ну ты подумай, авось догадаешься. — Этот, Николай, что ли?! — воскликнул Миша и даже подпрыгнул от возмущения на сиденье, ударившись макушкой о потолок. — Ну, знаешь, это… Это, блядь… — Да чего ты сразу так забурлил, — миролюбиво сказал Устюгов. — Во-первых, плёнка с участием юнца сделала его папеньку в высшей степени сговорчивым, и он оказал неоценимую услугу молодой Советской России, даже дважды просить не пришлось. А во-вторых — сам Николас оказался крайне порядочным молодым человеком, я бы даже сказал, чрезмерно приличным для избалованного наследника промышленного магната. И романтичным. Ну, влюбился, что поделаешь — вот Александр должен понять, он и сам когда-то голову потерял, тебя увидев. Саша громко закашлялся в кулак, побагровел, метнул в Устюгова испепеляющий взгляд, но на этот раз ничего не сказал и снова отвернулся к окну. Устюгов невозмутимо продолжал: — А любовь — она ведь порой на такие глупости человека толкает! Не дрейфь, Миша, мы с Александром будем твоими зоркими дуэньями. Поболтай с парнишкой, скажи, что зла не держишь, ему только это для счастья и надо! Каспер тем временем припарковал машину и сообщил с ухмылкой: — Вон, ждёт уже, романтический герой! Миша прищурился: возле длинного, чёрного и блестящего, как спинка жука, “Кадиллака” неловко перетаптывался с ноги на ногу Йерроукин-младший и нервно мял в руках широкополую ковбойскую шляпу. — А, чёрт с тобой, — проворчал Миша и выбрался из авто. Провёл рукой по волосам, шумно выдохнул и решительно направился к юноше. Устюгов и Саша тоже вышли и наблюдали, — первый с ухмылочкой, второй мрачно насупившись и засунув сжатые кулаки глубоко в карманы брюк, — как Миша останавливается, говорит Николасу что-то, как выскакивает из “Кадиллака” шофёр и услужливо открывает заднюю дверцу и как Николас, а следом и Миша, садятся в салон, и дверца захлопывается за ними. — Куда они?! — вздрогнув, воскликнул Саша, уже порываясь бежать туда. — Спокойно, — осадил его Устюгов. — Никто твоего драгоценного не похитит, шофёр-то снаружи остался. Поворкуют — и всё. Однако Саша, красный от негодования, не отрывал мрачного взгляда от “Каддилака”. Шофёр тем временем оглянулся, достал из кармана пачку сигарет и, отойдя на пару шагов, закурил. — Ну вот, видишь? — сказал Устюгов. — Кстати, пока у них там приватная беседа о высоких чувствах, поговорим-ка и мы о вещах более приземлённых. Хочу тебе вручить один маленький сувенир на память об американских приключениях… Он сунулся в авто, извлёк из-под переднего пассажирского места невзрачный кейс, похожий на жестяной чемоданчик с ручкой, чуть больше фута по каждой стороне, и торжественно, на вытянутых руках, протянул Саше. Тот недоуменно уставился на подношение, перестал даже грозно сопеть, вперившись в затемнённые окна стоящего в отдалении “Кадиллака”. — Да бери уже, господи, тяжёлый же! — поторопил его Устюгов, и Саша с некоторой опаской взял чемоданчик, и в самом деле довольно увесистый для своих размеров. — Что это?.. Устюгов приподнял бровь и интригующим тоном протянул: — А это, друг мой, плёнка с одним фильмом, сделанным так профессионально, что язык не повернётся назвать его любительским. Единственная существующая копия. Мне подумалось, что по справедливости она должна храниться у тебя. Надёжней рук не найти. По Саше видно было, как настигает его понимание: он стремительно залился краской от воротничка до корней волос, такой жаркой, что даже очки, казалось, запотели. Рот его приоткрылся, он поперхнулся на вдохе и сипло выдавил: — Это… тот, где Ми… Миша и А-ах.. Алексис?.. — Какой ты смышлёный, — похвалил Устюгов, наслаждаясь произведённым эффектом. — Храни! И не засмотри до дыр. Копия единственная, я же сказал. Саша покраснел ещё больше, хотя, казалось, такое невозможно, и горячо воскликнул: — Я никогда бы… Я и не собирался!.. — Само собой! — согласился Устюгов. — Я так, на всякий случай. — Единственная, в самом деле? — уточнил Саша, сжимая чемоданчик так, что пальцы побелели. — Честное джентльменское! — заверил его Устюгов. — Ну, давай его к остальному багажу, а то подозрительно будет, так вцепился. Тем временем в кожаном салоне “Кадиллака”, пахнущем дорогим одеколоном и сигарным дымом, царило неловкое молчание. Николас смотрел на насупившегося Мишу влажными, полными робкого обожания глазами, и часто сглатывал, не решаясь начать разговор. Наконец Миша вздохнул, закатил глаза и заговорил первым: — Ну, Николай? До утра тут сопли жевать будем? Говори уже, а то я на поезд опоздаю. Николас на миг зажмурился, вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду, и зачастил по-английски: — Простите меня, Майкл, я повёл себя недостойно, я не должен был… Не знаю, что помутило мой разум, не иначе проделки дьявола, Господи, как же это глупо звучит — но прошу, поверьте, я никогда, ни за что в здравом уме не совершил бы ничего подобного, я преклоняюсь перед вами, вы великолепны, вы мой кумир… — Да что Майкл, договорились же в прошлый раз — Мишей зови, — проворчал Миша в ответ по-русски, смягчившись при виде взволнованного чуть не до слёз юнца. — И не убивайся ты, ну, было и было, подумаешь — тем более, что ведь и не было, по сути, ничего, ну, с тобой не было, а что без тебя — так ты не виноват. Говорю же, был бы толковый парень, родись ты где-нибудь в Воронеже, а тут не повезло — вырос в Содоме этом, понимаешь, да? Не в обиде я, Коля, честное слово. — Миша… — дрожащим голосом выдохнул Николас, и на щеках его расцвёл робкий румянец. — Странно, мы говорим на разных языках, но у меня такое чувство, что вы понимаете каждое моё слово, а я полностью понимаю вас… Вы знаете, я мечтал не только о том, чтобы… Ну… Вы понимаете, да? Мечтал когда-нибудь спеть с вами на одной сцене, я ведь неплохо пою, и умею играть на банджо и на гитаре, и я часто думал: а может, чёрт побери, когда-нибудь… Чего только не бывает, если хотеть достаточно сильно. И я не думал, что увижу вас… Коснусь… в тех обстоятельствах. Нет, не потому, что я не хотел, я просто не осмеливался думать об этом, и пусть всё это случилось без истинных чувств, без, может быть, даже желания с вашей стороны — я буду лелеять эти моменты в памяти, как самое запретное, как самое драгоценное… Надеюсь, вы простите меня за это. Никогда не попрошу большего — да и чего мне ещё желать? Миша покивал: — Да, брат, бывает всякое. Страстями люди живут, а надо бы разумом, тогда бы, может, и не случалось много всякого разного. Головой, короче говоря, надо думать, а не тем, что в штанах, Коля, понимаешь, да? Эх, зелёный ты ещё, лет через двадцать, может, поймёшь, о чём я тебе толкую. — Он помолчал, вздохнул и улыбнулся Николасу ободряюще. — Ну, а мы домой с Саньком. Соскучился я по дому ужас как. Концерты буду давать снова, не сразу как вернёмся, понятное дело, но скоро. Ты, я знаю, раньше по всей Европе за нами катался, так это… Если снова вздумаешь — ты подходи, скажи, что старинный приятель мусье Горшенёва. Пустят за кулисы, посидим, водочки выпьем, повспоминаем проклятый этот Голливуд. — Он хохотнул. — А то, глядишь, и исполнишь со мной дуэтом что-нибудь. А что? Ты же наверняка весь репертуар мой знаешь. — Я обязательно приеду на ваши концерты, хоть на край света! — горячо говорил Николас. — Буду жить мыслью о том, что скоро снова увижу вас на сцене, услышу ваш великолепный голос! И отец не сможет меня остановить… А может, даже и поспособствует нашей следующей встрече — он ведь заключил на днях крупный контракт с советским правительством на поставку большой партии станков, может, пошлёт меня представителем от фирмы, он ведь давно говорил, что надо приобщать меня к бизнесу, так вот пусть бы… От Москвы до Европы рукой подать, я бы не пропускал ни единого вашего выступления, если удастся убедить отца! — Отец твой, конечно, гнусный тип, ты уж извини, по роже видно, — подхватил Миша, уловив знакомое слово “фазер”. — Ты, Коля, главное, на поводу у него не иди, чтоб не вырасти этим, как его… рабовладельцем, акулой, мать его, проклятого капитализма! Человеком надо оставаться, понимаешь, да? Киваешь — понял, выходит? Хорошо бы. Славный ты паренёк всё-таки. Глаза честные. Повисла пауза. Николас не сводил щенячьих влюблённых глаз с Миши и заговорил вскоре снова, волнуясь и дрожа бровями: — Как жаль, что я не подумал заранее о подарке на память для вас, Миша… Так волновался перед этой встречей, что совсем забыл, а мне так хотелось бы преподнести хоть какую-нибудь вещицу, безделушку, чтобы вы по-доброму вспоминали обо мне хоть иногда, глядя на неё. Миша тем временем щурился на массивную серебряную пряжку на ремне Николаса: — А всё-таки знатная штука. Видно сразу — ценная, старая. Что там, голова быка? Нет, это бизон, наверное, так? Ух, даже на вид тяжёлая, так и хочется в руках подержать. Солидная вещь… Может, подаришь на добрую память, а, Коль? Николас проследил за его взглядом и смешался. Глаза его стали круглыми и совсем беспомощными. — Вам нравится мой ремень? Я бы с радостью отдал его вам, но это подарок моей невесты, она подарила мне на помолвку, вот… — Он поднял ладонь с растопыренными пальцами, демонстрируя кольцо на безымянном. — Она будет расстроена, Миша, понимаете, это ведь пряжка её отца, а до этого принадлежала её деду, а до него… История до первых поселенцев! Нет, разумеется, ничего для меня драгоценней вашей дружбы, но невеста, она… будет в ярости… поймите, пожалуйста… Речь его слиняла в виноватое бормотание. — Баба подарила, что ли? — с внезапным холодком произнёс Миша. — Ну, ладно тогда, нет так нет. Бывай, Коля, будь здоров, а мне пора. — И он взялся за ручку двери. — Погодите! — вскричал Николас, хватая его за рукав. — Не уходите! Я дурак, простите меня. Чёрт с ней, с невестой! Держите! Я счастлив представлять, что вы носите его, это будет, словно я как бы… касаюсь вас через расстояние, через океан! Держите! Он поспешно вытащил ремень и на вытянутых руках вручил его Мише. Тот просиял: — Мне-е-е?! Правда, что ли? Ну, Николай, вот это я понимаю — подарок на память! Буду носить! На концерты надевать буду! Спасибо, порадовал так порадовал! Ну, иди сюда. — И, подавшись вперёд, он крепко обнял юношу, похлопав по спине. Николас протяжно, шумно то ли вздохнул, то ли всхлипнул ему в шею, вцепившись в него, как утопающий в буй. — А ну-ка, подбери сопли, — строго сказал Миша, высвобождаясь. — Пора мне, Коля. Ты давай тут не это… Ну, понимаешь, да? — Да, — повторил Николас по-русски, улыбаясь. В глазах его дрожала влага. — До… свиданье, Миша, май друг! — Вот, уже кое-что по-русски можешь! — одобрительно покивал Миша. — Может, и вправду ещё выйдет толк из тебя. Ну, всё. Долгие проводы, сам знаешь… Бывай, Коля. Свидимся. Он выбрался из “Кадиллака” и зашагал к Саше и Устюгову, сжимая в руке подаренный ремень. Едва тронулся поезд на Нью-Йорк, едва уплыли из виду Устюгов с Каспером, стоящие на перроне, и колёса начали стучать всё быстрее, и замелькали, как в ускоренном фильме, пальмы и здания за окном, Миша со вздохом облегчения снял пиджак, расстегнул пуговицы рубашки до середины и откинулся на мягкую спинку пульмановского дивана. — Домой, Саня, наконец-то! Только до Нью, перемать его, Йорка дотерпеть — и, считай, дома! Поверить не могу! Я, Саня, даже пьянствовать не буду, всю дорогу клянусь ни капли в рот, ну, разве что с тобой винца за компанию. Не могу уже больше после этого всего, не лезет, ей-богу. Саша улыбнулся, скинул и свой пиджак и расположился рядом. — Почти дома — это сильно сказано, Мишель. Ещё придётся пересечь всю Атлантику… — Да сколько той Атлантики, тьфу! — Миша махнул рукой. — Главное, я душой уже там, вот прямо в голове картинки, как в кино. — Да? — Саша заинтересованно приподнял брови. — И что там за картинки, если не секрет? Очень любопытно. — Ну… — протянул Миша. — Вот, скажем, будто я просыпаюсь в нашей постели. Солнце в окно бьёт, гардина, знаешь, как парус, ветерком надута. Шумит снаружи, ну, знаешь, как в Стамбуле — на всех языках сразу, музыка несётся откуда-то, русская, довольно дрянная, но в то же время и подпеть охота. Такая, с цыганщиной отчего-то, ну, понимаешь, да? Кофе пахнет. И вот я потягиваюсь, жмурюсь, и мне хорошо, как коту на солнце. Поворачиваюсь — а рядом ты спишь. И я, значит, медленно так с тебя одеяло тяну… — Он покосился на Сашу из-под ресниц, улыбаясь хитро и мечтательно одновременно. — Ну и потом всякое там… Прочее. Понимаешь, да? — Понимаю, — кивнул Саша, притянул его к себе и долго, глубоко поцеловал. Разорвав поцелуй, убрал ему за ухо упавшую на лицо серебристую прядь, погладил по щеке и улыбнулся. — Ты прав. Сколько той Атлантики. Сущая ерунда.