Калифорнийский цирюльник

Миша, в полнейшем изумлении хлопая глазами, пытался оправдываться, пока Андрей распекал его за беспечность, за то, что он ввязался в очередное сомнительное и опасное приключение. Когда Князев заявил, что тут явно не обошлось без деятельного участия Саши, который наверняка и уговорил Мишу — лестью, обещаниями или чёрт знает чем ещё — на всю эту голливудскую авантюру, изумление стало уступать место возмущению. А уж на словах о том, что вся эта идея с кинокартиной — просто торжество кокаина, Миша взорвался и заорал в ответ. Слышать это было оскорбительно — с самого начала съёмок Миша ни к чему, кроме таблеток для сна и бодрости, да ещё редкой самокрутки с марихуаной, да выпивки, ни разу даже не притронулся. Он хотел было объяснить, насколько Андрей глубоко ошибается во всех своих предположениях, и что всё на самом деле обстоит совершенно иначе. Но тот не намеревался, похоже, давать ему слова и завопил, что своим легкомыслием Миша поставил под угрозу не просто свою карьеру, чёрт бы с ней, но и свою жизнь, и того хуже — благополучие и жизнь своих друзей. И виноваты в этом не иначе как наркотики, к которым в Голливуде Миша не мог не пристраститься, и, поди, что-то похуже кокаина — может, героин, или грибы, или амфетамины, а то и всё сразу! Как ещё объяснить полное затмение разума, ни один человек в трезвом уме не попал бы в такую историю, а значит… Миша держал орущую трубку в отставленной в сторону руке, тараща ошалевшие глаза на столь же потрясённого Сашу и хохочущего Устюгова, когда у Андрея то ли наконец закончился воздух в лёгких, то ли он спустил пар и немного остыл.  — Миха! — требовательно позвал он. — Ты слушаешь? Миша нервно вздохнул, снова прижал трубку к уху и с вызовом и обидой сказал: — А ты не ори! Можно же и по-человечески поговорить, понимаешь, да?   — В иных обстоятельствах — можно, а сейчас ты, Миха, наворотил такого, что… — резко отвечал Князев. — Без обид, но положение твоё паршивое. Ты, милый друг, обделался вокруг… Впрочем, сейчас не до поэзии, поэтому скажу прозой: всё же ты мне друг, а потому попробую тебе помочь. — Ну, спасибо, — горько хмыкнул Миша. — Друг… — Можно было и без “ну”. Кто бы мне сказал, что для спасения карьеры рядового салонного певца из бывших придётся привлекать лучшие кадры советской разведки… Миша вспыхнул, скрипнул зубами и нашёл всё же силы смолчать на это оскорбление своих талантов  — только сдавленно прокряхтел. -...а теперь дай-ка мне побеседовать со своим драгоценным импресарио.  Миша, поколебашись немного, повернулся к Саше: — Сань, он, это самое… Чё-то тут с тобой хочет. — Зачем и о чём? — подозрительно спросил Саша, глядя на трубку в Мишиной руке, как на ядовитого гада. — Да я почём знаю?! — вскричал Миша. — Держи уже!  Саша слушал молча первые пару секунд. Потом щёки его пошли красными пятнами, будто ему навешали оплеух, и на лбу вздулась жила. — Ваши обвинения, господин Князев, не просто дико глупы, они беспочвенны и оскорбительны! — ледяным тоном начал он, — Ни разу за все эти годы я не позволил себе злоупотребить Мишиным доверием, никогда не допускал и мысли причинить ему… Ах, не господин — значит, как вас там — товарищ? Простите великодушно! Да, именно так, я вам не товарищ, и вы мне — тоже! Нет, я не извлёк из этого никакой выгоды! Да, вообразите себе, так бывает! Что-о?! Как вы можете судить о том, в чём ни черта не смыслите в силу вашей природной духовной скудости и ограни…Знаете что, господин Князев, я даже вам, учитывая вашу дружбу с Михаилом, не позволю в подобном тоне… — Он вдруг осёкся, захлебнувшись вдохом, будто его ткнули под дых, и тоже почти заорал. — Ах, вот так?! Мои чувства более чем достойны, именно так! Да! Вот и прекрасно, всего хорошего! — Он снова замолчал, вслушиваясь в ответ, а потом обернулся к Устюгову и яростно ткнул в его сторону телефонной трубкой: — Тебя!  — Господи помилуй, а мне-то это за что? — ухмыляясь, вздохнул тот. С Устюговым разговор оказался на удивление коротким — он театрально повозмущался, пару раз назвал Князева “гражданин начальник”, не слишком искренне покаялся, всё с той же кривой ухмылочкой, в прошлых грехах и зарёкся грешить впредь, а под конец горячо пообещал содействовать по мере сил и возможностей — если, разумеется, это будет оценено и поощрено должным образом.   После Князев потребовал к телефону Вахтанга. — Какого Вахтанга? — вскинул брови Устюгов, и тут же его лицо озарилось пониманием. — Ах, его… Ну надо же, вот так дела! Всё, всё, молчу, зову, идёт! Танго поднялся с  кресла, взял трубку и, прикрыв мясистой ладонью микрофон, сказал: — Велите охране, чтоб принесли вам кофе и чем-нибудь подкрепиться. Скажите, что вы теперь мои гости — так ведь, в общем-то и выходит… — Он говорил по-русски чисто, как можно говорить только на родном языке, разве что с едва заметным южным акцентом. — И закройте дверь, нам с Андреем Сергеевичем нужно обсудить дело наедине.  Дверь захлопнулась, отрезая его и Князева в телефоне от Миши и обоих Александров. Устюгов высунулся за двери апартаментов, где дежурила охрана, перекинулся с ними парой фраз, и все трое уселись в кресла вокруг низкого мраморного столика на вычурных золочёных ножках — ждать.  Повисло тягостное молчание. Нарушил его Устюгов — поглядывая на дверь, из-за которой едва слышен был неразборчивый гул низкого голоса Танго-Вахтанга, задумчиво протянул: — Погреть, что ли, уши… — Я не советовал бы, — осадил его все еще красный от возмущения Саша. — Хуже сделаешь, если тебя застанут на подслушивании, ладно бы он был бандит, как мы все полагали, — а с чекистами лучше избегать риска… Миша, заметно приободрившийся после разговора с Князевым, закатил глаза и красноречиво фыркнул: — Вот чего ты, Сань… — Ну что, Мишель?! — полушёпотом воскликнул Саша. — Ты станешь спорить, что эти люди пострашнее гангстеров? Посуди сам, твой друг дотянулся до тебя через Атлантику — вот это действительно называется “длинные руки”, скажешь, нет?! А что он мне наговорил, я даже повторять не хочу!  — Да мне он тоже наговорил, но насчёт “длинных рук” — ну, просто совпало так, повезло,  понимаешь, да, — горячо возразил Миша, — а по твоим словам получается, будто он меня нарочно выслеживал, а это же не так, и наоборот, радоваться бы надо… — Я бы не был так уверен, — скептически отвечал Саша, отирая платком испарину со лба, — и в случайности, и в том, что, если это и она — то к добру… — Всегда ты, это самое, — начал заводиться Миша — но тут весьма кстати распахнулась дверь номера, и один из охранников вкатил тележку, на каких доставляли завтрак в номера.  С невозмутимым лицом он расставил перед троицей блюдца, чашки, разложил с ловкостью опытного официанта столовые приборы, выставил кофейник, сахарницу с колотым сахаром, сливки в фарфоровом кувшинчике и большое блюдо с сэндвичами — розовые, аппетитно поблескивающие между лепестками тонко нарезанного огурца ломтики лосося на белом хлебе.  — Рыбка! — обрадовался Миша и только что не облизнулся. Блестя глазами, он схватил с блюда сэндвич, не дожидаясь, пока охранник скроется за дверью, и впился в него зубами. Откусил половину, сообщил с набитым ртом: — Ужаш как жрать хочу, помираю профто!  Он и правда в последние несколько дней не только паршиво спал, но и почти не ел — перехватывал там оливку, тут горсть орешков, кусочек сыра или ломтик ветчины, да и те — в качестве закуски к спиртному, которое поглощал во внушительных количествах, порой безответственно запивая им свои таблетки “для сна”.  Саша однажды застал его за этим и пришёл в ужас — так можно было и не проснуться вовсе.  Танго, или Вахтанг, разговаривал с Князевым долго — Миша успел умять большую часть бутербродов и, поглаживая живот, развалился в кресле. Лицо его приобрело умиротворённое выражение, то ли от еды, то ли после разговора с Князевым. Щёки порозовели, и даже глубокая морщинка, залёгшая меж бровей в последние дни, разгладилась. Кончился уже и кофе в кофейнике, а переполненная мраморная пепельница топорщилась окурками, как диковинный ёж. Устюгов перестал пытаться расслышать, о чём беседуют за закрытыми дверями, и принялся травить потешные байки из голливудской жизни. Миша посмеивался, а Саша, погрузившись в свои мысли, молчал и только кивал иногда невпопад.  Наконец распахнулась дверь, и Вахтанг тяжёлой поступью пересёк гостиную и грузно опустился в своё кресло. Обвёл взглядом замершую в напряжённом молчании троицу и, выдержав долгую значительную паузу, произнёс: — Ну что ж, мы с товарищем Князевым обсудили ситуацию и составили общее подобие плана действий. Но мне нужно больше информации, и чем подробней будут ваши ответы на мои вопросы — тем вероятнее наш общий успех.  — Так, а вы  с Андрюхой… С Князевым, то есть… вы, получается, это самое, — Миша замялся подыскивая подходящее слово, — сослуживцы, что ли? Вахтанг прищурился на него: — Вы все должны понимать, что сказанное и услышанное в этой комнате не должно выйти за её пределы. — Тут его голос приобрёл жёсткие, безжалостные интонации, и весь он в одно мгновение неуловимо преобразился — перед ними теперь снова сидел настоящий криминальный босс. — Иначе последствия будут весьма неприятными, и в первую очередь — для вас.  — Ну что вы, мистер Танго, мы ведь сообразительные парни! — убедительно воскликнул Устюгов. — Само собой, будем молчать, как рыба на сэндвиче! Вахтанг едва слышно хмыкнул. — Да, можно сказать, что мы с Андреем Сергеевичем — коллеги. По крайней мере, мы оба трудимся на благо общего дела и одной страны, он — на Родине, а я, так сказать, в стане врага… — Врага? — вырвалось у Саши. — Разумеется. Империализм и его уродливые порождения, вроде развращённых непомерным богатством воротил шоу-бизнеса и организованной преступности, сросшейся, подобно паразиту, с бизнесом и властью, — это самый настоящий враг, и не только нашей молодой страны, но и всего человечества… — Как передовицу “Правды” читаю, — с неподдельным уважением сказал Устюгов.  Вахтанг пригвоздил его к креслу тяжёлым взглядом, и он извинительным жестом прижал ладонь к груди и изобразил, будто запирает рот на ключик.   — Добро, — сказал Вахтанг, свернув свою прочувствованную пропагандистскую речь. — Давайте к делу, времени у нас не так много. Михаил, расскажите как можно подробней, как состоялось ваше знакомство с мистером Козыревски?  — Да я подписал эту проклятую бумажку, не подумав сгоряча! — воскликнул Миша, но Вахтанг остановил его жестом: — Нет, начните пораньше. С первых устных переговоров о съёмках.  И Миша, ненадолго задумавшись, начал рассказ с того момента, как Ирэн предложила ему своё содействие в киновоплощении “Тодда”, заявив, что у неё есть нужные знакомства в Голливуде, и они с Сашей, не откладывая в долгий ящик, уже через считанные недели поднялись на борт “Иль де Франс”, который через Атлантику нёс их к голливудской мечте. Вахтанг слушал с непроницаемым лицом, но предельно внимательно, время от времени кивал и задавал вопросы. Интересовали его полнейшая, на Мишин взгляд, дребедень — имена приятелей, которых он завёл во время морского путешествия; как был одет Козыревски во время роковой встречи, когда Миша подписал кабальный контракт; марка и цвета автомобиля, что возил их с Сашей на студию; обстановка кабинета Панкера — и так далее, и тому подобное. Миша, конечно, помнил далеко не всё — и хмурился, ворчал, закатывал глаза, недоуменно восклицал:  — Да зачем это, какой толк-то знать, в белых туфлях он был или в чёрных?!  — Продолжайте, — невозмутимо говорил Вахтанг, и Миша, тяжко вздохнув, с длинными паузами и тихо ругаясь время от времени, вёл свой сбивчивый рассказ дальше. Саша, не в силах равнодушно смотреть на его мученически сложившиеся домиком брови, тихонько начал подсказывать. Как их разлучили, как приставили к Мише Марго, как возили на студию в разных машинах, как круглые сутки наблюдали за ними бандиты Панкера… Вахтанг не возражал, и вдвоём они дошли, спотыкаясь, до вечеринки у сенатора и непристойного предложения, от которого невозможно отказаться. К этому моменту Миша раскраснелся от возмущения, размахивал руками и ругался уже через слово, а закончив, скрестил руки на груди, уставился на Вахтанга гневно сверкающими глазами, воскликнул: — Нет, ну форменные же сволочи, понимаешь, да?! — и сердито засопел, раздувая ноздри. Вахтанг согласно хмыкнул, покрутил на толстом пальце перстень, помолчал и кивнул Саше: — Теперь вы.  — Ч-что я? — растерялся Саша. — Насколько я понимаю, вы проводили достаточно много времени  с неким мистером Литтлберри. Вот об этом я бы хотел услышать поподробнее.  Саша почувствовал, как уши начинают пылать, словно к каждому приложили по утюгу. Он бросил быстрый взгляд на Мишу — тот смотрел в ответ, нехорошо прищурясь, плотно стиснув губы, и его взгляд не сулил ничего хорошего. Саша сглотнул и, безотчётно вытирая взмокшие в один момент ладони о штаны и запинаясь, проговорил: — Дело в том, что мы знакомы были тысячу лет назад, когда я ещё студентом впервые приехал в Петербург. Это было довольно непродолжительное знакомство, так, необременительная дружба двух избалованных мальчишек… Самую малость больше, чем приятельство… — Тут Миша издал звук, похожий на утробное ворчание рассерженного кота, и Саша зачем-то зачастил: — Понимаете, я в те годы был не слишком умён и до крайности романтичен, очарован Петербургом, музыкой, поэзией, и ещё эти белые ночи — мне всё было внове, всё кружило голову, и вышло так, что…  — Это, без сомнения, очень трогательно, но к делу не относится, — прервал его беспомощное бормотание Вахтанг.  Саша с облегчением выдохнул. Миша же едва слышно пробурчал что-то себе под нос и демонстративно уставился в потолок, будто целиком захвачен был разглядыванием лепнины.  Но Саша рано возрадовался — это было не помилование, а всего лишь отсрочка казни. — Для меня представляют интерес ваши отношения здесь, — сказал Вахтанг. — Они достаточно близкие, насколько я знаю. Саша вспыхнул и отчаянно вскричал: — Это не так! Это не… Никаких отношений между нами нет! — Ага, как же, — тихо протянул Миша, глядя в сторону.  — Алексис просто скрашивал мне одиночество… — вырвалось у Саши — и он тут же прикусил язык, но поздно: Мишино сопение сделалось угрожающе громким. — Вы были у него дома, — не поведя бровью, утвердительно сказал Вахтанг. — Расскажите об обстановке. И о том, чем вы там занимались. — Мы просто выпили вина и… И поговорили. — И всё? Александр, ну же, я расспрашиваю вас не из праздного любопытства, а для дела.  И Саша, умирая внутри, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не коситься на Мишу и не звучать так, будто оправдывается, рассказал о своём визите — которого не хотел! — к Алексису и о приватном кинопросмотре, который он прервал своим бегством. Вахтанг наводящими вопросами безжалостно вытягивал из него самые мелкие и стыдные подробности, и Саша отвечал так безропотно, словно к его виску был приставлен ствол пистолета, не понимая сам, что мешает ему просто заявить, что кое-что Вахтанга совершенно никак не касается. — А вот это действительно занятно, — проронил Вахтанг, когда Саша описал комнату с кинопроектором и содержание той части фильма, что успел увидеть. — Кино, значит, вы не досмотрели? Жаль. — Зря ты, Саня, тогда ушёл, не успел оценить художественный замысел, — подал тут голос Устюгов. — Алексис был великолепен! Какие виды, какие ракурсы, какие глубины таланта и ж... Жизненный фильм получился. Саша поперхнулся на вдохе и надсадно закашлялся в кулак. Миша потянулся к чашке, на дне которой оставалось на полглотка кофе с гущей, опрокинув по пути сахарницу. Глотнул коричневую жижу, скривился и громко, горько, будто всё несовершенство и подлость жизни испил в этом глотке, произнёс:  — Тьфу, блядь, дрянь какая. Вахтанг повернулся к Устюгову: — Вы тоже это видели? — Я это снимал, — самодовольно ухмыльнулся тот. — Вернее, я — режиссёр-постановщик. Это же не просто порнографическая лента, а художественная! — Вот как. — Вахтанг чуть приподнял косматую бровь. — Полагаю, это не единственное ваше… полотно? — Разумеется, нет. Это приносит неплохой доход и, кроме того, такое поле для творческих экспериментов… Вот, к примеру, звук — совершенно иначе смотрятся картины этого жанра со звуком, никакого сравнения с немыми! Погружение глубже и полнее, чем вы можете себе вообразить! Но тут, конечно, многое зависит от актёра… — Он повернулся вдруг к Мише. — Стесняюсь спросить, Мишаня, а ты громкий? Ну, в некоторых обстоятельствах? В любом случае, пришлось бы поорать… — Да чё ты несёшь, блядь… — задохнулся от возмущения Миша и отчаянно взмолился: — Налейте хоть выпить, невозможно же на трезвую голову всё это! Вахтанг, не глядя на него, простёр руку, указывая на круглый столик у окна, на котором стояла непочатая бутылка виски.  Миша подскочил, как подкинутый пружиной,  кинулся туда и, набулькав половину стакана, залпом выпил. Крякнул, передёрнулся и так и остался стоять, глядя наружу сквозь полузадёрнутые шторы и сжимая пустой стакан в руке.  Устюгов тем временем пел, как майский соловей. Он поведал о фильмах, что снял с Алексисом, кратко, но ярко и выпукло описывая антураж, характеры и сюжеты, смачно рассказывал об предпочтениях и особых запросах заказчиков — и, конечно же, о самих заказчиках. Он называл имена, перед каждым делая короткую паузу, будто предвкушал реакцию Вахтанга на услышанное  — но тот оставался невозмутимым, только едва заметно кивал.  Имена же, которые озвучивал Устюгов, вполне можно было увидеть на страницах “Форбс”, “Лос-Анджелес Экзаминер” и “Голливуд Репортер”. Дельцы, воротилы кинобизнеса, политики…  — Поверить не могу, — потрясённо произнёс Саша. — Чтобы Алексис и все эти… люди… — Но он ведь чертовски хорош! — воскликнул Устюгов таким тоном, будто готов был оскорбиться на такое недоверие. — Я не об этом. Я отказываюсь верить, что он делал это добровольно! — Ну, понятие добровольности в Голливуде сильно отличается от привычного, — пожал плечами Устюгов. — Если делаешь что угодно не бесплатно — значит, добровольно. — Он получал за это деньги? — упавшим голосом спросил Саша. — Помилуй, он же не проститутка. Это твоё предположение его бы оскорбило. Не деньги, нет — но образ жизни, положение и перспективу воплотить мечту. Панкер здорово сглупил, дав своей самой ценной креатуре понять, что обещание так и останется обещанием, а мечте не сбыться.  — Что за мечта? — деловито осведомился Вахтанг. — Кинокартина о Данте. Алёша бредил идеей поставить фильм по “Божественной комедии”, непременно хотел сам и играть главную роль, и режиссировать, и Панкер намекнул, что может дать ему такую возможность, если он будет покладистым и сговорчивым. По правде сказать, мне жаль его. Он ведь хороший парень, хоть и немного с придурью. — Устюгов театрально вздохнул. — Немного, знаете, не от мира сего, очень увлекающийся. Данте этот его… А до этого был Гёте. А перед ним — Есенин.  Саша невольно вздрогнул: он-то прекрасно помнил время страстной увлечённости Алексиса Есениным — которого отчасти и винил в их разрыве когда-то давно, в прошлой жизни.  — Есенин? — заинтересованно хмыкнул Вахтанг. — Люблю Есенина. Шаганэ ты моя, Шаганэ… Прекрасный русский поэт! Так, и что же теперь мистер Литтлберри?  — Страшно обижен и чудовищно зол. Но, если вам интересно моё мнение, он подуется немного, остынет, одумается и вернётся к Панкеру. А куда ему деваться? Он не той величины звезда, чтобы позволить себе свободу и независимость, если не творческую, то хотя бы финансовую. Копить на чёрный день он не приучен, а жить красиво любит. — Это ужасно, — дрогнувшим голосом выдавил Саша. — Да брось. Панкер, разумеется, изрядный мерзавец, но далеко не из худших.  — Какие же тут тогда худшие, — тоскливо протянул Миша, возвращаясь к креслу и опускаясь в него. — Всякие бывают, — туманно ответил Устюгов. — Не надо тебе о них знать, Мишаня. Ты и так паршиво спишь. — А мистер Литтлберри не высказывал намерений воздействовать на Панкера с помощью шантажа? В конце концов, у него достаточно компрометирующей информации, — спросил Вахтанг.  — Его сожрут и не подавятся, — коротко пожал плечами Устюгов. — Избавятся, да так, что и тела потом не найдёшь. И он прекрасно это понимает.  — Резонно. — Вахтанг помолчал, размышляя. — А вы, Александр, весьма неплохо осведомлены о грязных делишках больших людей. Сами-то не опасаетесь закончить жизнь куда раньше положенного и не по своей воле? — Ну посудите сами, кому это может быть выгодно? — снисходительно улыбнулся Устюгов. — От меня же никаких неприятностей, сплошная польза. — И именно поэтому вы сейчас здесь рассказываете всё это человеку, некоторым образом связанному с советскими спецслужбами… — Вот! Я и говорю — сплошная польза!  Губы Вахтанга тронула едва заметная усмешка. Он мельком глянул на массивные золотые часы на толстом запястье и поднялся. — Время прощаться, господа и товарищи. Вам надо возвращаться, пока не обнаружили ваше отсутствие. Я обдумаю ситуацию и дам знать, каковы будут ваши — наши — дальнейшие действия. Пока же считайте, что этой беседы не было, и живите, как обычно.  — Так сроки-то поджимают! — воскликнул Миша. — Сколько там дней осталось до этого самого… Мало, в общем, понимаешь, да?! — Не переживайте так, Михаил, — успокоил его Вахтанг, похлопывая по плечу. — Это дело на личном контроле товарища Князева… “Это-то меня и беспокоит больше всего”, — едва не вырвалось у Саши. — …так что всё закончится хорошо. Ну, ступайте. Рад был знакомству.  — Взаимно! — бодро ответил Устюгов, и Миша с Сашей без особого энтузиазма согласно промычали что-то неразборчивое. Вахтанг пожал им руки на прощание, задержал ладонь Устюгова в своей чуть дольше и внимательно заглянул ему в глаза. — И всё-таки ещё раз скажу, что впечатлён вашей осведомлённостью.  — Ну, я не сумел пока накопить состояние в долларах, так что мой капиталец — знакомства и информация, — отозвался тот. — Это-то в любой финансовый кризис одинаково в цене. А доллары — штука хорошая, только сегодня у тебя они есть, а завтра — пуф… И ты на бобах. — И ваш подход мне нравится, — одобрительно кивнул Вахтанг. — Вот что… Свяжемся через вас — или через нашего верного человека, близкого к Панкеру. — Кого?! — одновременно воскликнули оба Александра  и Миша.  — Рано, — коротко ответил Вахтанг. — Узнаете, когда придёт время. Всё, джентльмены. Решительно вынужден с вами попрощаться, — и он сделал широкий жест в сторону двери. Выйдя из отеля, троица села в серый “фордик” и двинулась назад к “Бархату”.  — Если вдруг что, скажем, что душа взалкала романтики, и мы ездили девок смотреть, — сказал Устюгов и выжал педаль газа чуть не в пол, заставляя мотор автомобиля зверски взреветь. — Плохо, что все трезвые, спиртным и не пахнет, даже Миша, хоть и тяпнул там... Ну, чёрт с ним, отболтаюсь как-то, если придётся.  — И всё-таки поверить не могу, — потрясённо пробормотал Саша. — Алексис… Он всегда был такой… Гордый, на грани высокомерия!.. — Блядство тут сплошное, я всю дорогу тебе об этом говорю, — хмуро проворчал Миша. — Блядство, разврат и содомия, тьфу! — Что же там за верный человек такой, близкий к Панкеру, — протянул Устюгов. — Нет, ну ты подумай, это красный осьминог какой-то! Спрут!  — Какой спрут? — непонимающе спросил Миша. — Да НКВД этот. Запустил, понимаешь, свои щупальца в самое нутро Голливуда… — Не надо про нутро,  — попросил Миша.  Устюгов хохотнул: — Не дрейфь, Мишаня. Слышал же — дело на личном контроле товарища Князева, план действий разрабатывается… А я б тебя, знаешь, поснимал. Как там Рустам токует? Фактура, натура, харизма, врождённый талант? И голос, ах, этот тембр! И, кстати, ты не ответил — ты громкий, когда… — Я тебя сейчас придушу, — мрачно пообещал Саша.   — Не придушишь,  — невозмутимо парировал Устюгов. — Я же ваш спаситель, тем более за рулём. Это будет как Христа убить или вроде того.  Прошло ещё несколько томительно долгих дней. После телефонного разговора с Князевым Миша значительно приободрился. Стал лучше спать и больше не заводил тоскливых рассуждений о том, как достойней уйти из жизни, чтоб не покрыть себя позором. Сашу же не покидали дурные предчувствия: его пессимистичная от рождения натура и склонность подвергать всё сомнению нашёптывали о том, что пока ничего не решено, и всё может в любой момент пойти ещё хуже, чем сейчас. Как бы ни пытался он держать это в себе, иногда его всё-таки прорывало, и он начинал вслух размышлять о возможных проблемах — и в этот раз действительно смертельно опасных и неразрешимых — которые может навлечь на их головы всё это предприятие.  — Да брось, Санёк, ты чего, — легкомысленно отмахивался Миша. — Андрюха сказал, что поможет — значит, так и будет! Он сейчас, поди, большой начальник, видал, какие связи. Да ты вспомни, он же нас и в прошлый раз спас, в Петербурге!  — Как же, прекрасно помню, — кисло отзывался Саша. — Надо узнать на всякий случай, как организовать переправку тела в Стамбул — если тело вообще найдут, конечно… Или в отцовское поместье, наш фамильный склеп пережил войну и простоит ещё сотни лет…  — Тьфу, дурак, — в сердцах сплёвывал Миша. — Ты что мелешь-то?!  — Прости, Мишель, не хочу внушать тебе мрачные мысли, но от своих избавиться не могу. Я никому и ничему здесь не верю больше.  Миша вздыхал, привлекал его к себе, снимал с лица очки и целовал в хмурый лоб, в морщинку, залёгшую между бровей, и в скорбно поджатые губы. Это немного помогало.  Съёмки “Тодда” близились к завершению. Осталось отснять, в сущности, только трагический финал, а далее — монтаж, сведение звука, титры…  Мосафир гонял всю съёмочную группу, как безжалостный плантатор — рабов, едва позволяя передохнуть.  Панкер появился на студии за эти дни всего раз и для разговора даже не подошёл — только пересёкся с Мишей взглядами и выразительно постучал пальцем по циферблату часов на запястье. Миша моментально напрягся, брови его хмуро сошлись на переносице, губы сжались в упрямую линию. — А вот хрен тебе, бандитская морда, — пробормотал он, провожая Панкера потемневшими глазами.  Саша только подавил вздох. Ждать было невыносимо, он почти телесно ощущал, как секунды капают, будто вода на бритый череп в китайской пытке, и не было пока никаких новостей от Князева и Танго.  Теперь уже его начала мучить бессонница — до рассвета он ворочался на постели рядом с безмятежно посапывающим Мишей и однажды даже малодушно позаимствовал у него снотворную пилюлю. Но вместе со сном она принесла такие выпуклые, осязаемые босховские кошмары, что он зарёкся впредь прикасаться к проклятому зелью и предпочёл бессонницу.  Оставалось три дня до назначенной даты съёмок, когда Устюгов — вернее, Санна — подсела к ним за столик в баре, где они в тягостном молчании тянули коктейли. Шпики Панкера паслись у барной стойки, пренебрегая своими обязанностями — по-видимому, считали, что их подопечные и так никуда не денутся. Санна, обмахиваясь концом боа и отдуваясь после выступления, заказала себе дайкири и начала расспрашивать Мишу о съёмках. Тот отвечал поначалу с некоторым недоумением — ни разу ещё не вели они подобную светскую беседу — но после втянулся и стал рассказывать: и о том, как Мосафир выжимает из всех последние соки, и как писали звук, и как Сашу наконец допустили до дела, и они вдвоём довели до толка музыкальные номера, и что Руст обещал — вот-вот уже фильм отправят на цензуру, а после начнётся рекламная кампания, а там уж совсем недалеко и до премьеры…  Санна, облокотясь на стол и вперив полный искреннего интереса взгляд Мише в лицо, внимательно слушала, вставляла замечания и задавала вопросы, а Саша смотрел на неё и на увлёкшегося рассказом Мишу, и от странного предчувствия тончайшие волоски у него на шее поднимались дыбом.  Официант поставил на столик бокал на высокой ножке, украшенный зелёной лаймовой спирально, и как только отошёл, Санна, не меняя тона и продолжая заинтересованно кивать, заговорила: — Слушайте внимательно: никаких порнографических съёмок не будет… — Как?! — сдавленным шёпотом воскликнул Миша, а у Саши будто лопнуло что-то в груди, что мешало дышать полными лёгкими в последние дни. Он шумно, прерывисто вздохнул.  — Тихо, тихо, держите лицо, джентльмены. Съёмок не будет — вместо этого ты согласился на приватную встречу с сыном сенатора, юным Никки, в интимной обстановке, если ты понимаешь, о чём я.  — Что за дикость, — процедил Саша, изображая непринуждённую улыбку, которая вышла похожей на оскал загнанной в угол псины, — и это называется решением проблемы?! Это же банальная проститу… — Умерь пыл, — осадила его Санна. — Приватная встреча ещё не означает, что твоего драгоценного Мишеля загнёт раком и отсношает молодой необузданный жеребец… — Слышь, это самое, — засопел Миша, мгновенно наливаясь краской от груди в вырезе расстёгнутой по  третью пуговицу рубашки до корней волос.  — И ты уймись. Сынку сенатора уже сообщили, что ты предлагаешь личную встречу взамен пикантной кинокартины, и, разумеется, он согласился, почти не раздумывая. Щенок, похоже, влюблён в тебя по самую макушку. Панкер об этой договорённости не будет знать — ему полагается думать, что мы едем к нему на виллу, там у него оборудована студия для всех этих дел, там же я снимал Алексиса и, по замыслу, буду снимать тебя… И Алексиса. Он, к слову, в деле.  У Саши дёрнулось в тике веко и зашумело в голове. Мелькнуло перед внутренним взором уже ставшее привычным расплывчатое видение — Миша и Алексис, сплетённые в объятии. Он снял очки, зажмурился изо всех сил и надавил на сомкнутые веки пальцами. Наваждение исчезло, сменившись пляской чёрных и красных кругов.  — Нетопырь этот тоже?! — захлебнулся возмущением Миша. — Ни хрена не понимаю! Что вообще задумали, ты по-человечески можешь объяснить?! — Пока это всё, что вам надо знать. Остальное — по ходу дела. Позже, уже дома, Миша кружил по спальне, на ходу снимая одежду и кидая на пол, и громко негодовал: — Нет, ну нельзя было, что ли, рассказать по-человечески, что да как?! Один раз с Князем поговорил — и уже нахватался шпионских манер! “Это всё, что вам надо знать”... — Он возмущённо фыркнул, остановился, чтоб снять штаны, поочерёдно балансируя на одной ноге, и сердито пнул их в сторону. — Не-е-ет, ты или вовсе молчал бы, или уж выкладывай целиком! А то что это такое… Дело как бы моей жо… Жизни касается, мне надо всё знать, всё — понимаешь, да?! Саша наблюдал за ним некоторое время, сидя на краю кровати в одних очках, после вздохнул, поймал его за руку и потянул к себе: — Ложись спать, Мишель, иначе… — Что “иначе”?  — Иначе я тебя придавлю к постели и буду удерживать, пока ты не уснёшь, — преувеличенно зловеще пообещал Саша. — И ты тоже… — Миша страдальчески свёл брови. — Все кругом только и мечтают, чтоб меня как-нибудь придушить. И всё-таки он лёг, повозился, тихонько ворча, у Саши под боком, и совсем скоро размеренно засопел, оставив Сашу наедине с темнотой, дурными предчувствиями и беспокойными мыслями почти до самого рассвета. И мысли эти становились всё более тревожными. До самого назначенного Панкером дня им так и не удалось поговорить с Устюговым наедине в его гримёрке, и Саша всей душой надеялся, что виной тому дичайше плотный распорядок их жизни в последние дни. Бешеный темп рабочих смен, а после — обязательная к посещению Мишей и Марго светская вечеринка, встреча с газетчиками, интервью для радио, куда даже Сашу милостиво пригласили переводчиком… И всё-таки Сашу терзали ужасные предположения, что Панкер каким-то образом прознал об их сговоре с Устюговым и лишил их возможности встретиться в гримёрке, этой убогой штаб-квартире жалких, глупых заговорщиков, и поговорить обстоятельно. Эти подозрения довели Сашу до изжоги и дрожи в пальцах от недостатка сна и постоянного нервного напряжения. Миша, как ни удивительно, держался получше, только стал чрезмерно раздражителен и угрюм. Оба они постигали на своём опыте горькую истину: ожидание казни куда хуже самой казни.  Наконец, настала назначенная дата. В работе над “Цирюльником”, которая бурно кипела без выходных уже которую неделю, был объявлен перерыв на день, и вся съёмочная группа получила возможность перевести дух. Кроме Миши — Панкер ещё накануне объявил, что их заберут из дома в час пополудни. — Тебя нужно будет ещё подготовить, олрайт? Дело не быстрое, — сказал он, окинув Мишу критическим взглядом.  — К-как это ещё — подготовить? — внезапно осипнув, спросил Миша. — Привести в порядок, — пояснил Панкер, ухмыляясь. — Навести блеск и лоск. Клиент солидный, надо сделать всё красиво. А ты что подумал? — Ничего я не думал, — поспешно выпалил Миша и гулко сглотнул. — Вот и правильно, — одобрительно кивнул Панкер. — Тебе думать и не надо. Ты не для того нужен.  Саша стиснул кулаки в карманах от ненависти.  В назначенный час бандиты Панкера усадили их в автомобиль и отвезли в “Бархат”, где сопроводили до дверей гримёрки и, к огромному облегчению, удалились. Устюгов, в свободных штанах на подтяжках и рубахе с подвёрнутыми рукавами, без галстука, повернулся к ним, когда они вошли, отвлёкшись от своего занятия — тонкой кисточкой он как раз подводил тенями веки Алексиса, который сидел за гримёрным столиком, подставляя Устюгову бледное лицо и сжав алые — явно уже подкрашенные — губы.  — А, уже? — Устюгов кинул взгляд на часы. — Рановато, ну да ладно. Погоди, Мишаня, сейчас закончу с твоим партнёром по фильму и примусь за тебя. Можешь пока выпить, но только чуточку, чтоб расслабиться. Надерёшься, когда всё кончится. — Не надо за меня приниматься,  — вскинулся Миша, схватился за предложенную выпивку, налил себе стакан чуть не до краёв и плюхнулся в любимое кресло. — Я чё, баба, морду красить?! — Ну на съёмках же ты в гриме ходишь, — резонно заметил Устюгов. — Алёша, голову повыше ещё немного, я снизу подрисую… Вот так, да. — Так то грим! — воскликнул Миша и выдохнул, явно намереваясь выхлебать всё залпом, но Саша мягко перехватил его за запястье и отрицательно покачал головой: не надо. Миша нахмурился, вздохнул и, сделав один большой глоток, скривился и отставил стакан в сторону. — А это что, не грим? — Нет! Это, как его… Макияж! — Да? — Устюгов воззрился на него с лукавой усмешкой. — А какая разница, как понять? Вот скажи, когда я Дикая Санна, я в макияже или в гриме? Миша запнулся. Брови его сошлись к переносице, после сложились домиком, взгляд сделался растерянным , и наконец он проворчал: — Да шут его знает… Устюгов хмыкнул, положил кисть и отступил на шаг, оценивая результат своих трудов. — С ресницами как хорошо, посмотри — не глаза, а чёрные бриллианты! Как думаешь, может, надо румян немного?.. — Я бескровная нежить, Саша, я вампир, какие румяна? И кому нужны румяна на монохроме, если только теней под скулы добавить, — холодно сказал Алексис и взмахнул ресницами — неестественно длинными и густыми. Накладные, догадался Саша. — Довольно, для этого фарса сойдёт. Он встряхнул головой — волосы рассыпались гладким  чёрным шёлком по плечам — поднялся и, шагнув к Мише, бесцеремонно взял его стакан. Глотнул, глядя на Мишу поверх края с недобрым прищуром. — Чего вылупился? — мрачно спросил Миша. — Это где тебя научили чужую водку без спросу жрать? — Меня хоть где-то чему-то учили, — ответил Алексис, оторвавшись наконец от выпивки. — Я бы даже охотно побеседовал о своих университетах с кем-то, кто бывал где-то, кроме казарм, борделей и кабаков.  — А что ж, давай всё же попробуем побеседуем, давно руки чешутся, понимаешь, да, — начал заводиться Миша, подымаясь.  — Мишель… А-алексис… — беспомощно воззвал Саша, но тут вмешался Устюгов:  — Да, Мишаня, давай уже начинать, с тобой подольше придётся повозиться. А все ваши диспуты вы сможете продолжить в самое ближайшее время в непосредственном контакте, в горизонтальной плоскости. Он ловко шагнул между Алексисом и Мишей, подтянул его за руку к столику и усадил на стул. Миша упрямо засунул ладони под мышки, сгорбился и заявил: — Не дамся!  — Ну, полно вести себя, как ребёнок… — Не дамся, и баста! Пока не расскажешь всё! Ты же говорил, не будет съёмок, а теперь вон, — он кивнул на Алексиса, — этого размалевал и меня собираешься, а если не будет ничего, то зачем? Хорош мне голову морочить, выкладывай давай! — И правда, мы ведь до сих пор почти в полном неведении, что нас ожидает,  — подхватил Саша. — Не самое удачное время нагнетать интригу или же делать вид, что всё идёт как должно, ведь мы уговаривались не об этом… — Как раз собирался! — Устюгов извлёк из-под стола устройство, которое будто вышло из средневековой пыточной — щипцы с металлическими широкими пластинами на концах —  и маленькую спиртовую горелку. Зажёг её, приладил странный инструмент над пламенем и начал рассказ.  — Изначально задумано было вот что: Панкер отвезёт вас с Алексисом к себе на виллу. Поеду я, потому что я режиссёр и оператор кинокамеры в одном лице, и Александр, потому что он… Впрочем, мне плевать, почему. Сопровождать нас будет охрана — те самые два мордоворота, которые постоянно вас пасут — они вам, наверное, уже стали как родные. Другой охраны не будет — на время подобных съёмок Панкер отпускает всю прислугу, и даже эти двое в дом допущены, разумеется, не будут, останутся сторожить в машине снаружи. Панкер обычно присутствует на съёмках от начала до конца — во-первых, вносит свои свежие идеи, а во-вторых, из чистой любви к искусству, так сказать… Ему нравится наблюдать за процессом.  — Тьфу, блядь, вот сразу по морде видно — извращенец, кому такое понравится… — сердито пробормотал Миша, весь красный. — Ну, зря ты так резок, даже здесь, с нами, по меньшей мере один человек, которому…  — Дальше!  — резко оборвал его Саша, в момент отчаянно  вспыхивая до кончиков ушей. — Ты ведь сказал, что никакого фильма не будет, пока что твой рассказ противоречит этому обещанию. — Не будет. Я бы сказал “к сожалению”, редко попадаются два таких фактурных актёра на главных ролях, но Мишаня так на меня смотрит… Короче говоря, начать съёмку всё же придётся.  — Да ты издеваешься?! — взревел Миша.  — Нисколько. Придётся, дружище, потерпеть. Христос, как говорится, терпел… — Вот этого он точно не терпел.  — Пару минут всего, ну, ты же русский офицер, Миша, в тебе же сила духа и что там ещё, ты сможешь! И тут вступает в игру тот самый верный человек Танго, и Панкер вынужден будет покинуть нас, чтобы решить одну внезапно возникшую проблему. Как только он уйдет, Митька контрабандой протаскивает внутрь сенаторского сынка — он в контрабанде толк знает, так что тут точно обойдётся без осечек… — И что, мне придётся с этим сопляком это самое…— Миша передёрнулся. — Вот уж хрен на редьку променял, тьфу… — Не придётся, — пообещал Устюгов. — Эта часть комбинации на мне, и я тебе обещаю: никакого “это самого” не будет.  — Мне всё это не нравится, — громко заявил Саша. — Это дико опасно! А если Панкер никуда не уедет? Или, что ещё хуже, вернётся неожиданно?  — Ну, придётся тогда твоему дорогому артисту положить задницу на алтарь дружбы, так сказать, под зорким оком кинокамеры, — развёл руками Устюгов. — А почему это мне, а не ему?! — взвился Миша, тыча пальцем в Алексиса. Тот фыркнул презрительно и закатил глаза.  — Эти нюансы вы уж как-нибудь между собой по ходу дела решите, — отмахнулся Устюгов, поплевал на палец и осторожно потрогал накаляющиеся на спиртовке щипцы. — Всё, нагрелось. Ну, Мишаня, давай свои кудри, будем распрямлять. — Зачем ещё это?! — Давай-давай, между делом дальше всё объясню. Ну-ка, повернись спиной, да не дёргайся, а то прижгу ненароком.   Через некоторое время автомобиль, за рулём которого сидел неприлично довольный для всего этого рискового мероприятия Устюгов, нёс прочь из города всю компанию — и Панкера, который занял место рядом с шофёрским и время от времени грозно поглядывал в зеркало на заднее сиденье.  А там, зажатый между Алексисом и Мишей, отчаянно потел смятенный Саша. Миша с выпрямленными до атласной гладкости волосами внезапно обрёл поразительное, едва ли не родственное сходство с Алексисом, к тому же оба одеты были в почти одинаковые шёлковые рубахи — совершенно чёрная у Алексиса и чёрная в белую булавочную полоску у Миши. Саше казалось, что он попал в волнующий сон, ужасный и прекрасный одновременно. Он поворачивал голову к одному, потом к другому, и разумом понимал, что не так уж они и похожи, он даже не смог бы определённо сказать, в чём именно сходство — но их как будто ваял один скульптор, чья рука угадывалась в гармонии линий и углов безошибочно. Оба смотрели вперёд — Алексис скучающе, Миша — хмуро сдвинув брови и поджав губы. Он с негодованием отказался наклеивать предложенные Устюговым фальшивые ресницы, но позволил подвести нижние веки красным, что придало сумрачную глубину его взгляду при этом — удивительную мягкую томность всему облику. О последнем Миша, похоже, не догадывался, потому что, полюбовавшись на себя в зеркале, удовлетворённо проворчал: “Ну вот, это — какой надо грим, а не как баба какая-то…”.  Вскоре их авто и следующая за ним, как привязанная, вторая машина, в которой сидели бандиты, подъехали к уединённой вилле. Автомобиль охраны остался стоять снаружи высокой кованой изгороди, и один из бандитов выбрался из него, чтоб распахнуть ворота.  Устюгов подрулил к самому крыльцу с белыми колоннами, и вот уже вся компания вступила в обиталище Панкера, где творились грязные дела и заключались дьявольские сделки. В который раз Саша поразился, какую уродливую, нелепую обстановку способно создать сочетание больших денег и абсолютной безвкусицы. Панкер превзошёл в этом многих: в его жилище соседствовали бронзовые светильники с хрустальными подвесками — и головы лосей и кабанов на стенах, шёлковые обои с изысканным орнаментом — и тёмные, будто закопчённые, деревянные потолочные балки, кожаные диваны — и груды пёстрых парчовых подушек с золотыми кистями, чучело медведя — и картина с обнажённой женщиной, в тяжёлой позолоченной раме, прямо над ним. Густо пахло въевшимся табачным дымом и тяжёлым, сладким одеколоном.  Саша невольно сморщил нос и поправил очки. — За мной, — скомандовал Панкер и двинулся на второй этаж по мраморной лестнице, устланной кроваво-красным ковром с зелёным узором. За белой с золотом дверью скрывалась настоящая съёмочная площадка — сцена, софиты вокруг, камера, за ней, в тени — кресла режиссёра и ассистента. Только и сценой, и единственной декорацией была необъятных размеров кровать с лиловыми простынями.  — Не будем тянуть, олрайт? — деловито сказал Панкер, прошагал за камеру  и остановился у режиссёрского кресла, засунув руки в карманы. — Мистер Леонтьев, что вы стали, как верстовой столб? Не мешайтесь, идите сюда.  Саша на деревянных ногах шагнул туда, в тень, и тяжело опустился в кресло ассистента, не дожидаясь приглашения.  — Живей, живей, начинаем, время — деньги, — поторопил Панкер Устюгова, и тот, кивнув, приобнял Мишу и Алексиса за плечи и шепнул им что-то. Саша беспомощно наблюдал, как округляются Мишины глаза и складываются домиком брови, как Алексис фыркает и, бесцеремонно схватив Мишу за рукав, выходит вместе с ним из комнаты.  — Куда?.. — пролепетал Саша. — Сейчас господа артисты переоденутся и вернутся, — нарочито бодро пояснил Устюгов.  Саша снял очки и, зажмурившись, потёр переносицу пальцами. Вдруг щёлкнуло, тихо загудело, и он, вздрогнув, открыл глаза: софиты вокруг кровати зажглись, заливая её ровным ярким светом, который вырисовывал каждую мелкую складочку на простынях.  Устюгов возился с камерой, когда вернулись Миша и Алексис — оба в шёлковых халатах, очень похожих на те, которые Миша так любил в прошлой жизни, в Стамбуле. Алексис уверенно прошествовал к кровати и возлёг посреди неё в грациозно-томной позе. Полы халата разошлись, явив крутой изгиб белого бедра, гладкую грудь с маленькими тёмными сосками и мягкую складку на животе, прямо над соблазнительной ямкой пупка.  Миша застыл, удерживая побелевшими пальцами полы халата на груди.  — Миша, Мишаня, — Устюгов подлетел к нему, — вспомни, как мы репетировали диалоги… — Какие, к ебени матери, диалоги, — едва слышно пробормотал Миша, уставясь немигающим взором на Алексиса. — Чё тут говорить-то, когда это самое… — Спокойно, Миша, ты же актёр, а это просто роль, ну так подойди к ней профессионально, — увещевал Устюгов тоном, каким успокаивают норовистых коней. — Ты ведь говорил, можешь хоть что сыграть, хоть… чучело медведя, хоть принца датского, а тут роль  — тьфу, пустяковая, войдёшь в неё — и дальше само по себе уже пойдёт, как по маслу! — Саня, ты молчи лучше, ей-богу… — Не время сдавать назад, Миша, от тебя всё зависит сейчас, — Устюгов встряхнул его за плечи.  — Ну! Соберись! Ты артист или институтка?! — Артист я, блядь, артист! — рявкнул Миша и скинул ладони Устюгова. — Бес вас всех подери, давайте, чего тянуть уже! — Вот и славно, вот и порешили!  — Устюгов нырнул за камеру и прильнул к объективу. — Одной сценой снимем! Мотор и — поехали! Алёша, давай! Алексис взмахнул веерами накладных ресниц, медленно облизнулся и простёр к Мише руку. Поманил пальцем и глубоким, вибрирующим голосом, ужасно похожим на Мишин, произнёс томно: — Подойди, смертный, не страшись. — Повёл плечом, и шёлк соскользнул, оголяя белую, как мрамор, округлость. — Я подарю тебе вечную жизнь, полную любви и страсти. — Господи боже, какая дикая пошлость, — вырвалось у Саши. Панкер повернулся к нему и уставился с насмешливым изумлением, будто только что обнаружил его присутствие: — Скажите пожалуйста, какой ценитель высокого искусства. Мог бы остаться в отеле или ждать в баре, не окунаясь в дикую пошлость. Или что? Захотелось посмотреть? Понимаю, не осуждаю.  — Нет! — воскликнул Саша, слишком громко и быстро для правдивого ответа.  — Ну-ну, — Панкер ухмыльнулся. — А изображал из себя  чёрт знает что. Выделывался, мол, не такой. Ладно, смотри, только тихо, олрайт? Саша его уже не слышал — в голове у него стоял звон, он намертво, как мошка в смолу, влип взглядом в залитую светом софитов постель. Миша, как сомнамбула, качнулся к кровати, всё так же вцепившись в ткань халата. Шажок, другой — и тут Алексис метнулся к нему, скидывая попутно своё одеяние, как змея пёструю шкуру. Тело его на лиловом атласе простыней мерцало живой, тёплой белизной, едва заметно отсвечивало нежным розовым на круглых ягодицах. Он схватил Мишу за запястье, дёрнул к себе с неожиданной силой, и тот не удержался, рухнул на кровать, едва успев выставить свободную руку перед собой.  — Не сопротивляйся, — низко мурлыкал Алексис, подтаскивая его ближе к середине, переворачивая на спину и рывком распахивая на нём полы халата. — Ты всего лишь человек, ты слаб и ничтожен в сравнении со мной, созданием тьмы… — Чё ж ты здоровый-то такой, а? Ну ни хрена себе! — возопил Миша, извиваясь в попытках спихнуть с себя Алексиса. — А с виду мягкий, как девка!  Но сладострастный вампир оседлал его, крепко сжав бока бёдрами, стремительно склонился и укусил за губу. — Ах ты… Змей! — взвыл Миша и схватился за вцепился в чёрные пряди Алексиса, свисающие ему на лицо. Тот зашипел — и снова впился в Мишины губы. — Ты чего творишь, совсем охуеммммм…  Звуки возмущения понемногу утихли, и теперь слышно было только исступлённое сопение. Мишины руки лежали на талии Алексиса, пальцы глубоко впились в плоть чуть повыше мягких ямочек на пояснице, и на белой коже медленно расцветали ярко-розовые росчерки царапин.  — Ничего себе родео, — одобрительно произнёс Панкер. — Только, судя по диалогам, наш вампир на этот раз подобрал себе жертву среди портовых грузчиков. Саша медленно повернулся, поглядел сквозь него стеклянными глазами — и вернулся к происходящему на сцене.  А там тем временем разворачивалась нешуточная борьба: Алексис содрал с Миши халат и пыхтя пытался перевернуть его на живот  — но всё равно это звучало ужасно порочно и соблазнительно: — Я… уф… овладею твоей душой… Но сперва — твоим телом, и ты будешь благодарен мне за это… пфф… и возжаждешь ещё!  — Да щас! — Миша спихивал его с себя, отталкивал его руки. — Овладеет он! Ты своей-то сракой не владеешь, а туда же! А ну-ка, я тебя сейчас, владетель херов… Он изловчился, вывернулся и подмял Алексиса под себя, захватив его шею в сгиб локтя — но вместо того, чтоб продолжать бороться, тот протяжно, сладко вздохнул, запрокинул голову, прогнулся в пояснице и потёрся задом о Мишино сокровенное. Миша ахнул и от неожиданности разжал хватку — и тут же оказался опрокинут на лопатки. Алексис восседал сверху, прижав его запястья к сбитым простыням, извивался, покачивался — и прошептал вдруг так, чтоб только Миша слышал: — Хер у тебя, конечно, на порядок больше актёрского таланта, такую ерунду сыграть толком не можешь… — Т-ты… — захлебнулся возмущением  Миша — и, рывком высвободив руки, схватил его за плечи, привлёк к себе и поцеловал, кусая губы так, будто сожрать хотел. Они катались по кровати, слившись в убийственно страстном объятии. Длинные ноги переплелись, тела в жарком свете софитов заблестели испариной. Тяжёлое дыхание и стоны заглушали стрёкот камеры. Вот вплелись в чёрные волосы Алексиса сильные Мишины пальцы, вот ладонь Алексиса скользнула по широкой Мишиной спине, сжалась на ягодице, Миша коротко рыкнул и впился ногтями в белое гладкое бедро Алексиса… Саша втянул густой горячий воздух со звуком, похожим на всхлип, и рванул тесный воротничок. Ему казалось, что ещё секунда… две… ещё один взгляд туда — и он перестанет существовать, от него останется только горстка пепла на полотняном сиденье.  Но тут в это жаркое наваждение ворвалась вдруг трель телефонного звонка. Саша вздрогнул и заморгал. Миша и Алексис, увлечённые своей страстной борьбой, ничего не услышали, Устюгов лишь на миг оторвался от камеры и снова прильнул к объективу, а Панкер вскочил и швырнул на пол погасшую сигару. — Чёрт! — Он яростно раздавил окурок носком ботинка. — До чего же невовремя… Саня! Стоп-мотор! Надо ответить, сюда случайные люди не звонят. Не расхолаживайтесь, джентльмены, продолжим через пару минут. Камера затихла. Панкер выбежал из комнаты, оставив дверь распахнутой.  — Господа актёры, можете передохнуть, — воззвал Устюгов.  Миша с Алексисом замерли на миг — и расцепились, отпрянули друг от друга и расселись, отдуваясь, на разных краях кровати. Раскрасневшиеся, потные, взлохмаченные и сердитые, уставились друг на друга полыхающими глазами.  —  Тьфу, — тяжело дыша, заговорил Миша первым. Грудь его, блестящая от пота, бурно вздымалась.  — Дайте хоть рот ополоснуть, а! — Он скорчил гримасу, выражающую крайнюю степень отвращения, и демонстративно сплюнул. — Обслюнявил всего, понимаешь… Как псина какая-то…  — Я, знаешь ли, тоже не в восторге, — парировал Алексис, кончиками пальцев трогая припухшую нижнюю губу и кривясь. — Никогда не мечтал целоваться с медведем.  — Что-о?! — возмутился Миша.  — А то-о, — передразнил Алексис. — Это не руки, это грубые лапищи, вот — полюбуйся, Саша, что этот дикарь натворил!  К кому из Александров он обращался, было не вполне понятно, но по тому, как он соблазнительно изогнулся, демонстрируя следы от Мишиных пальцев на гладкой белой спине и ниже, можно было предположить, что не к Устюгову.  — Да было бы на что любоваться! — ревниво воскликнул Миша. — Ты… Бланманже татарское!  — Почему бланманже?.. — Да потому что белый и… и… И скользкий! Да! И даже врёшь — не краснеешь!  —  Это где же я соврал, а? — Не в восторге он, ага, а у самого дрын… — Миша обличающе указал пальцем на пах Алексиса.  Тот проследил за этим жестом, гордо вскинул подбородок и отчеканил: — Это не восторг, а свидетельство того, что я, как настоящий актёр, всецело отдаюсь роли. И, знаешь, кто бы говорил…  Миша опустил глаза вниз, поспешно потянулся подобрать соскользнувший на пол халат и прикрыл им чресла. Вдохнул поглубже, соображая, чем ответить… Саша, замерший в кресле, вдохнул вместе с ним — и медленно выдохнул. В голове чуть прояснилось. Он снял наконец пиджак, под которым взмок так, что рубашка липла к спине, и тоже прикрыл им вздыбившиеся спереди брюки. Поёрзал, тщетно пытаясь найти положение, в котором натянувшаяся ткань не причиняла бы мучительного неудобства. — Возвращается, — негромко сказал Устюгов, который всё это время с ухмылочкой слушал перепалку своих актёров и курил.  И правда — Панкер ворвался, красный и дьявольски злой, прошагал к своему креслу и сдёрнул со спинки пиджак. — Чёртова кукла! — ругался он, не попадая в рукав. — Маленькая мексиканская дрянь! Клянусь, она получит по полной. Будет отрабатывать, пока я не решу, что хватит, а я решу так очень нескоро!  — Что стряслось, Гарри? — спросил Устюгов. — Марго, — отрывисто ответил Панкер, обхлопывая карманы. — Она напилась, взломала гримёрку, забралась в твои запасы и приняла какой-то порошок. Устроила дебош в “Бархате”, перебила кучу бутылок, полезла драться к какой-то бабе, которая, как ей показалось, не так на неё смотрела… — Господи помилуй! — воскликнул Устюгов без малейшей нотки беспокойства в голосе. — И что? С ней всё хорошо? — О, лучше не бывает! Лео пришлось вызывать копов, и её отвезли в участок, пытаясь обращаться с ней, как с порядочной дамой… Куда подевался бумажник?! А, вот он… Устюгов присвистнул. —  Я уже вызвал юристов, но бешеная девка оскорбила офицера, ударила в пах, обозвала всех "вонючими гринго"  и попыталась удрать. Мне срочно надо уехать! — Панкер перевёл дух и в задумчивости окинул взглядом замерших Алексиса и Мишу. — А вы тут… — Не беспокойся, Гарри, ты же знаешь, я вполне могу сам закончить фильм, — поспешил заверить его Устюгов. — Вернёшься — отсмотришь, что вышло. Пока всё идёт отлично, сам видишь — Михаил вошёл в роль и выдаёт совершенно замечательную игру, такой анархический наив, дикий и страстный… — Олрайт, — оборвал его Панкер. — Надеюсь, не придётся переснимать, клиент будет недоволен задержкой… — Ты обижаешь меня, Гарри, разве я хоть раз тебя подвёл? — сокрушённо вопросил Устюгов, прижав ладонь к груди.  — Всё, всё, ладно тебе, творец. Работайте! Надеюсь, я там управлюсь быстро. Он прогрохотал ботинками вниз по лестнице, продолжая ругаться на ходу. Щёлкнула входная дверь, и Устюгов повернулся к кровати: — Алёша, вы с Александром ступайте в курительную, посидите там пока… — Эй, а я? — взвился Миша. — Куда это ты их, зачем?!  — Это соседняя комната, Мишаня, не волнуйся ты так, твои дорогие друзья будут прямо за этой стенкой. Да мы ведь всё, вроде, обговорили заранее, забыл, что ли? А ты… — он окинул Мишу критическим взглядом. — Пойди умойся, освежись, пригладь волосы и возвращайся сюда. Алёша, сообрази коллеге выпить, пока он приводит себя в порядок, только не сильно крепкого. Ну-ну, полно фыркать, тут и твой интерес.  — А ты?!  Устюгов накинул на камеру чехол и растянул трёхстворчатую китайскую ширму, скрывая за ней оборудование. Потом повернул тумблер, выключая софиты вокруг кровати, и Мише показалось, что вся комната разом ухнула в непроглядную тьму. Он заморгал и закрутил головой, привыкая к мягкому рассеянном свету одинокого бра над кроватью.  Устюгов ухмыльнулся ему с порога.  — А я пойду к чёрному входу встречать дорогих гостей. Через краткое время Миша, умытый и причёсанный, плотно завернувшись в халат, сидел на краю кровати и, нервно поглядывая на дверь, без удовольствия цедил из высокого стакана слабенький коктейльчик — Алексис, то ли из мстительных побуждений, то ли повинуясь Устюгову, кажется, добавил в газировку напёрсток алкоголя, не больше. Было ему не по себе — и оттого, что предстояло исполнять тут через считанные минуты, а то и скорее, и оттого, что Саша сидел там с этим Алёшей наедине. Тут же вспомнилось, как вот только что с этим змеем-искусителем ему пришлось изображать лютое непотребство, и он яростно вытер губы рукавом и пробормотал: — До чего довели русского офицера, проклятые янки… Как блядь последняя, тьфу…Пропащая страна. Уедем — и в жизни ни ногой сюда больше. — И, тяжело вздохнув, тускло добавил: — Ещё живым бы уехать… Послышались с лестницы приближающиеся голоса — Устюгова и ещё другой, срывающийся от волнения. Говорили по-английски, так что Миша не понял ни черта. Устюгов коротко хохотнул, произнёс что-то игриво, и собеседник его тоже засмеялся, тихо и неловко.  Наконец они возникли в дверном проёме. Миша напрягся,  не глядя потянулся поставить полупустой стакан на тумбу у изголовья непослушной рукой — и промахнулся.  — Это на удачу, — жизнерадостно воскликнул Устюгов по-английски, кивая на осколки  в быстро впитывающейся в ковёр лужице. —  Пусть! Нам не помешает этот незначительный беспорядок, не звать же сейчас горничную, верно? Проходите, Ник.  Он сделал широкий жест и посторонился, пропуская вперёд сенаторского сынка. Тот сделал шаг — и замер, вперив в Мишу горящий недоверчивым восторгом взор.    Миша хмуро рассматривал его исподлобья — в первую краткую встречу он не особенно вглядывался и помнил его весьма смутно. Юнец был высок и плечист, с наивным, почти глуповатым лицом, и вовсе не оставлял впечатления богатенького развратника с сомнительными предпочтениями. Одет он был просто, хоть и очевидно дорого, и довольно тускло, выделялась только пряжка брючного ремня — массивная серебряная бляха с чеканной головой быка. Эксцентричным для молодого американца из высшего общества выглядел лишь этот аксессуар да причёска — длинные не по здешней моде волосы, до самого воротничка, и густая чёлка по брови. Примерно так выглядел сам Миша, когда после кадетского начал отращивать шевелюру, и, похоже было,  сенаторский сынишка тоже решил отпустить кудри, как у своего кумира, перед которым стоял сейчас, оробев от благоговения.   — Присаживайтесь, Ник, знакомьтесь с Михаилом. Он рад встрече, несмотря на суровое лицо, уверяю вас — вы же знаете, эти русские почти никогда не улыбаются. — Он перешёл на русский и, тепло улыбаясь Мише, произнёс задушевным тоном: — Мишаня, ты хоть вид сделай, что тебя не тащили сюда на аркане. Подари улыбочку парнишке, артист ты или кто? Пригласи сесть рядышком. Поласковей, дружище, а то сбежит сейчас, и весь наш план к чертям собачьим.  — Поперёк горла у меня всё это уже, Саня, тошно  — словами не передать, — пожаловался Миша. — Ты не забыл-то, что мне обещал? Что ничего этакого, ну, понимаешь, да? — что мне не придётся с этим сопляком… — Всё помню, Мишаня, не беспокойся, — заверил его Устюгов всё с той же благодушной приклеенной улыбочкой. — Раз обещал — так и будет! Ну, потерпи ещё чуток. Да расслабься, а то весь как деревянный сидишь. Я тебе налью коньячку сейчас, чтоб полегче было, а? — Давай, — согласился Миша, чуть оживляясь.  — Ну, вот и славно. — Он снова перешёл на английский, обращаясь к Николасу. — Хотите выпить? Исключительно чтобы растопить тонкий ледок неловкости. Виски, ром, текила, водка… Может, хорошего вина? Что желаете?  — Я… — Юнец растерянно хлопнул глазами. — Я не знаю. А что будет пить Майкл?  Миша, различив своё имя, встрепенулся, навострил уши.  — Вам того же? Окей, ровно минуту. А после я оставлю вас наедине, и вы познакомитесь поближе.  Он вышел. Миша проводил его сумрачным взглядом и повернулся к Николасу.  — Андестенд рашен? Совсем ни бельмеса, точно-точно? Ну, я уже так и понял. — Он вздохнул. — Это хорошо. Ладно… Садись, что ли. — И он, поколебавшись секунду, похлопал по кровати рядом с собой. Николас несмело шагнул к нему и сел — бочком, на самый краешек, сцепив руки в замок до белых костяшек. Сглотнул громко, облизал сухие губы и, запинаясь, заговорил по-английски, всё более горячо и быстро с каждой фразой: — Я мечтать не мог… Т-то есть, разумеется, я мечтал, много раз… Майкл, вы не представляете, что вы для меня, кто вы… Ваша музыка, ваш голос, ваш образ! Я повсюду за вами, по всей Европе… Всегда… Знаете, я сам пою, вы вдохновили меня, я грежу наяву, что когда-нибудь мы с вами, на одной сцене, дуэтом… — Да что ты тараторишь, я только и понял, что про себя и музыку, — проворчал Миша, слегка расслабившись и оттаяв от восхищённого тона. — Я б, конечно, про музыку тебе рассказал, только не понимаю ни черта, тут, чтоб беседа пошла — надо выпить… А вот и Саня!  Устюгов вернулся с двумя стаканами, наполовину полными напитком цвета хорошего крепкого чая. Миша потянул воздух носом, невольно подался всем телом вперёд, и Устюгов, заметив это, со значением двинул бровями: — А ты как думал? Настоящий французский, “Реми”. Нет, Мишаня, возьми из другой руки, для мальчишки коньячок особый. —  Что?.. — Ничего. Бери, говорю, этот. Ну, оставлю вас ворковать. Предлагаю начать с брудершафта, а дальше уже пойдёт как по мас…  — Подлец-человек ты всё-таки, Саня, молчи, доведёшь до греха, — оборвал его Миша. Устюгов незаметно подмигнул ему и удалился, деликатно притворив за собой дверь.  Они  остались вдвоём, в напряжённой неловкой тишине — поток восхищённых откровений Николаса оборвался при появлении Устюгова. Каждый уставился в свою выпивку и изредка поглядывал искоса на другого.  — Вот смотрю на тебя и думаю: хороший же вроде парень, — заговорил наконец Миша. — Лицо такое, — он покусал губу, подыскивая слово, — простое. И глаза добрые, как у щенка. Ну, не повезло в этом Содоме тебе воспитываться, понимаешь, да? А родился бы где-нибудь, скажем, в Воронеже — и был бы мужик что надо. — Поверьте, я никогда в жизни не причинил бы вам… Не заставил бы вас… Я вами восхищаюсь, — отвечал Николас на английском. — Вы мне снитесь! Я не горжусь собой сейчас, но мне затуманила разум одна мысль о близости с вами, не в том смысле, а — просто побыть рядом, может быть, прикоснуться… — Не понимаю я этого всё же, — покивал Миша. — Вот, говорили, у вас тут страна всеоюбщей свободы и возможностей, я уж навоображал почти анархию, какой она задумана, а тут самый что ни на есть поганый капитализм! Люди людьми торгуют, ко всему будто бумажка с ценой пришпилена, понимаешь, да? Меня никто купить не мог, а ведь были всякие, что и брильянты в карманы совали, и предлагали… Да чего только не предлагали, а я — нет, не продаюсь, у меня честь, понимаешь? Офицерская, горшенёвская! А теперь вот — сижу, как шлюха, и по приказу это самое, тьфу, блядь… — Он тяжко вздохнул и поднял стакан, приглашая Николаса чокнуться. — А, чего уж. Давай выпьем уже, что ли.   Выпили оба кощунственно залпом, не ощутив вкуса дорогого коньяка.  -...но вы не понимаете ни слова из того, что я говорю, так что я позволю себе откровенность, облегчу душу: и в том самом смысле тоже, Майкл… — продолжил Николас, стремительно краснея то ли от алкоголя, то ли от собственных речей.  — Да что ты заладил — Майкл, Майкл. Можешь уже Мишей звать, — добродушно вставил Миша. — А я тебя Колей буду тогда... — Я хочу вас… Миша. Хочу вами обладать, касаться, целовать и… У вас искры в волосах. Зачем вы выпрямили локоны? Вы с ними как сошли с картины Возрождения, а сейчас другой, будто бы надменней и холоднее, но не менее красивы, клянусь — можно коснуться? Пожалуйста. Он потянулся к волосам Миши. Пальцы его заметно дрожали, лицо пошло красными пятнами, зрачки расширились так, что глаза казались демонически чёрными. — Ты чего трясёшься? — с лёгким беспокойством спросил Миша. — И куда руку-то?! А впрочем, раз “плиз”, то ладно, только давай без всякого там, хорошо ведь сидим, понима… Э-э! Ты что творишь, паршивец?!  А Николас несмело коснулся волос Миши — и сорвался, не совладав с обуревающими его страстями, подогретыми ещё и выпивкой. Запустил пятерню в пряди на затылке, настойчиво привлекая Мишу к себе, ткнулся носом, почему-то холодным, как у собаки, в шею, покрыл суетливыми поцелуями скулу и бровь, свободной рукой потянулся под полу халата… И всё это одновременно, с неудержимым напором юности, нагло, торопливо и горячо.  — Куд-да?! — возопил Миша, пытаясь оттолкнуть его руки и отворачивая лицо от настойчиво ищущих влажных губ. Но под скромным пиджаком у распалённого юнца оказались стальные мускулы, он льнул, надвигался и прижимался, горячий, как печка, тяжко дышащий, с безумными от вожделения глазами. И получил своё — словил всё же Мишины губы и поцеловал, глубоко, долго и так неожиданно нежно и страстно, что Миша растерялся — и помимо своей воли ответил на этот поцелуй. Спустя несколько секунд, опомнившись, отпихнул Николаса — и тот вдруг, утратив за один миг всю свою нахрапистость, повалился на спину, да так и остался лежать. На губах его застыла рассеянная полуулыбка, а глаза устремились в потолок.  Миша в изумлении воззрился на него, чувствуя, как по спине крадётся неприятный холодок. — Коля, Николай… Ты чего это? Живой?.. Ответа не было. Тогда Миша протянул руку и осторожно похлопал его по щеке. Блаженная улыбка сделалась чуть шире, глаза забегали, будто следили за каким-то быстрым движением на потолке. Миша невольно глянул туда — ничего, чистая белизна да люстра на цепи. И тут же вздрогнул от неожиданности: рука юнца взметнулась, пальцы вцепились в рукав Мишиного халата — и тут же разжались, кисть вяло скользнула по ткани, безвольно упала и замерла на лиловой простыне.  — Саня! — заорал Миша. — Саня, тут что-то не то, давай сюда живо!  — Всё как надо, не волнуйся, Мишаня, — успокоил его Устюгов, распахнув дверь и с порога удовлетворённо озирая открывшуюся картину. — Однако же быстро его развезло… Он сел на кровать рядом с неподвижным Николасом, заглянул ему в невидящие зрачки, нащупал на шее пульс и кивнул:  — Прекрасно. А я уж думал, добавки придётся ему намешать, здоровый, как молодой бык. — Чего намешать? — нахмурился Миша. — Ты ему что, в коньяк чего-то насыпал?! А что ж меня-то заранее об этом не предупредил? Я уж думал, меня тут сейчас это самое… Всю надежду успел растерять на твои обещания, что не будет ничего! — Ну, Миша, прости, дорогой, надо было, чтоб всё выглядело как можно более естественно! Чтоб не заподозрил подвоха твой Ромео… — А иди-ка ты, Саня, в сраку к дьяволу, — обиженно заявил Миша, поплотнее запахивая халат. — А лучше почитай ещё что из Шекспира, а то все у тебя Ромео. И Санёк, и это вот недоразумение… Так чего ты ему там намешал, что он на потолке чертей смотрит и зубы сушит? — Есть тут одни грибочки, растут возле резервации… — туманно ответил Устюгов, споро складывая ширму и опять расчехляя кинокамеру. — Ты не переживай, ему сейчас хорошо, много лучше, чем нам всем. Витает в горних сферах, может, с эфирными созданьями поёт там про мадам Жоржетт. — Он обернулся на дверь: в проёме застыли Саша с Алексисом. — А, вы тут? тогда за дело. Ты, Саша, помоги раздеть это тело, а ты, Алёша, готовься. Да не гримасничай, за пять минут управимся, этого хватит — зато потом всё, свобода. — Мишель! — Саша кинулся к Мише, заглянул в его мрачное лицо. — Как ты? Этот… мальчишка ничего тебе не… — А, — только махнул рукой тот. — Как меня, Саня, это всё зае… Саша прижал его к себе, поцеловал в висок, поглаживая по спине. Миша прерывисто вздохнул и уткнулся лицом ему в шею. Алексис выразительно насмешливо фыркнул.  — Нежности потом, — громко воззвал Устюгов. — Мы не закончили.  Пока Устюгов менял катушку с плёнкой, Саша с Мишей перетащили безвольное тело на середину кровати и в четыре руки раздели донага.  — Хорошая бляха, — отметил Миша, возясь с ремнём Николаса. — Ручная работа, наверное… — Давай ты рубаху, а я тут сам… со штанами, — дрогнувшим голосом сказал Саша, не отрывая взгляда от его рук, уже расстёгивающих пуговицу на штанах Николаса.  — Ладно, — после паузы согласился Миша с лёгким недоумением. — Мне что то, что это… Разницы никакой.  Устюгов глянул на голое тело, кивнул и позвал:  — Алёша, твой выход! Алексис прошествовал к кровати, скинул на пол халат и тоже остался голым. Повернулся к Устюгову: — И?.. — Что “и”? Ну, не знаю, сверху давай.  Алексис закатил глаза: — Но ведь нужно,чтоб лицо было видно, или я неверно понял? — А, чёрт.  — Устюгов прильнул к объективу.  — Да, так не годится. Давайте-ка его к изголовью спиной… Миша с Сашей, пыхтя и старательно избегая смотреть на Алексиса, который ждал, сложив руки на груди, со скучающим лицом, усадили Николаса, как тяжеленную тряпичную куклу, подпихнули ему под спину подушки. Убедившись, что он не норовит завалиться набок, отошли за спину Устюгова.  — Годится, — одобрил тот. — Ну, Алёша, мотор — камера — начали! Смотри только, своё личико не свети, ты же у нас сейчас Михаил. Софиты полыхнули пронзительно ярким светом. Алексис раздражённо фыркнул, забрался на кровать и улёгся рядом с юнцом, закинув на него длинную белую ногу. Погладил по лицу, по широкой груди, пробежался пальцами по животу…  — Отлично, — негромко проговорил Устюгов. — То, что надо. И тут Николас тихонько мечтательно замычал, хлопнул глазами и уставился на Алексиса. Потянулся к нему, глупо улыбаясь: — М-м-миша…  Алексис замер. — Давай, давай, Алёша, всё как надо идёт, — прошипел Устюгов.  Николас тем временем, не переставая бормотать Мишино имя, ощупывал Алексиса: мял непослушными руками плечи, грудь, бедро — и наконец стиснул ягодицу крепкой лапищей.  Алексис вздохнул. — Дай-ка я тебя поцелую, — сказал он голосом, до того похожим на Мишин, что Саша невольно вздрогнул, и склонился к Николасу. — Ах? — отчего-то вопросительно выдохнул тот, глаза его закатились — и он лишился чувств.