Обратная сторона шерстяного занавеса

Если бы Модди когда-нибудь кто-то сказал о том, что к нему прицепится блохосборник, он бы не поверил. Никогда в жизни. Посмеялся бы, швырнул в героя с длинным языком карандаш и забыл через два дня этот разговор. Ну глупо же звучит. Словно ему делать больше нечего. Увы. Жизнь суровая и очень несправедливая штука. Возле подъезда перманентно прилип кот. Не просто кот — рыжее создание с глазами цвета старого коньяка, в которых плещется наглый, почти человеческий интеллект. И вредная, отполированная до блеска харизма. Даже смотреть в эти два блюдца жутко, потому что кажется, что они видят тебя насквозь. Читают мысли с такой наглостью, с какой и люди-то не могут. Он преследует, кажется, еще от самого офиса. Идет в ногу, тычется мордой в заляпанные грязью штанины, как будто проверяет их на прочность и чувство стиля. Модди пытается отмахнуться: «Пошел вон». Кот в ответ вцепляется когтями в его потертые джинсы и карабкается по ноге, словно это дерево, предназначенное самой судьбой именно для него. — Ты серьезно? — Модди останавливается, глядя на зверя, устроившегося у него на плече, как попугай. Он говорит с животным, которое его не понимает, как с человеком. Кажется, работа способна выматывать людей настолько, что протекает крыша. Кот мурлычет, и звук этот — не нежность, а шум работающего маленького, довольного собой механизма.— слезай! Приехали. До квартиры — три этажа. Кот не слезает. Он едет на плече, как на лифте, поворачивая голову и с интересом разглядывая облупившуюся краску на стенах. Модди чувствует на своем затылке пристальный, оценивающий взгляд. Получает хвостом по лицу, кажется, раза два. И то в лучшем случае. От зверья пахнет мокрой шерстью, пылью дорог и чуть-чуть дерзостью. Хоть бы не блохастый, иначе все ползучие гады окажутся на собственной голове. Пушистая лапа, уложенная на макушку, с определенной периодичностью выпускает когти. Подгоняет, падла такая, перебрасывая все свои болячки на вполне здорового человека. И прогнать хотелось до безумия. Куда одному лбу, вечно пропадающему на работе, животное в доме? Дворовый кот, к тому же еще и наглый настолько, что использует тебя как подставку и личный лифт для Его Величества. Кормить, ухаживать, вымывать. Когда Модди этим заниматься, если у него нет времени даже нормально поесть самому, не перебиваясь доставкой и первым, что выпадет из холодильника? — Брысь, иди мышей лови, — громко рявкает он. Отчаянная попытка напугать кота эхом проваливается с треском о два блюдца. Желтые и такие, мать его, уверенные в себе. — кыш отсюда. Возможно, это не будет целой катастрофой, если в одинокой квартире окажется еще один житель? С Модди ведь не убавится кормить его, да воду менять в миске хоть иногда, когда вспомнит. Обычно ведь дворняги приставучие, но спокойные и забитые, если верить всем рассказам, что когда-то довелось слышать. Наверное, такого разочарования в жизни еще не доводилось испытывать. Стоило открыть дверь, как рыжий комок спрыгнул со спины, разодрав при этом шею, и рванул вглубь с изучающим видом. Влетел так, словно всегда тут жил. Деловито прохаживался в каждой комнате, принюхивался к спертому воздуху и в итоге устроился на стуле на кухне. Самое лучшее место, которое любил и Модди. До коликов смешно наблюдать, как тощая кошка вылизывается. Лапы — что спички — длинные-длинные. То на стол хвост закинет, то на спинку. Бешеное создания с шилом и энергией в теле, которой хватит чтобы зарядить маленький реактивный двигатель. Судьба решила все сама. Вряд ли ведь это все принесет столько проблем? А проблемы были. Кот, окрещенный как «Ржавый», оказался диктатором с обостренным чувством справедливости и огромной каплей вандализма. Обладал нюхом сапера и настойчивостью следователя НКВД. Сначала были маленькие трудности — принять то, что утро начинается теперь не с усталого кряхтения и попыток отодрать себя от подушки, а с отчетливого ощущения шершавого языка на изгибе шеи, стало самым простым. Постоянно казалось, что кожу трут крупнозернистой наждачкой и маленькие пятнышки выглядели как дурацкий зуд. Если на шерсть все же есть аллергия, то спать блохастому на улице. Но Модди привык. И проверился у врача на аллергены. Просто позволил этому случаться, как и когтям на своей спине, пока кот взбирается на плечо, цепляясь за одежду. Как и крошечным укусам на пальцах, не заживающим слишком долго. Упрямо терпел и недовольную рыжую морду сгребал в охапку по ночам. Тот даже не мявкал, если повода не было. Тыкался мокрым носом в солнечное сплетение и постоянно пытался всунуть лапы в рот. Обычно именно котам суют палец в пасть, когда те зевают, тут все наоборот. Появилась привычка закрываться ладонью, только бы не вдохнуть полные легкие короткой шерсти. Хоть не линяет, на этом уже спасибо. Потом Ржавый стал борзеть. Это была настоящая диверсия. Если раньше он просто осматривал нового хозяина с ног до головы, то день на третий явно стал находить его безнадежно ущербным. Он переворачивал все, что стояло криво и лежало косо. Кажется, в дом пробрался либо ЗОЖник, либо перфекционист с нездоровой манией. Тихие вечера редких выходных, раньше проводимые за телевизором и с бутылкой пива, превратились в догонялки со смертью на мягких лапках. Принеся один раз пачку чипсов удалось узреть целый акт насилия. Отвернулся на секунду — зажечь сигарету. Обернулся — чипсов нет. На полу сидел Ржавый. Он не ел их. Он методично, с наслаждением, вытряхивал содержимое пачки на пол, а затем размазывал жирные крошки по линолеуму лапой. Его действия были не хаотичными. Они были педантичными. Настоящая церемония уничтожения, продуманная до мельчайших деталей вплоть до путей отступления под низенький диван. Тощий, длинный кот пролезал абсолютно везде, в любую щель и баррикаду, крал и кромсал зубами пачки сигарет. В подарок на подушке оставлял вырванную зверски из фильтра кнопку. Как доказательство того, что так теперь будет всегда. Казалось бы, обойти игривость дворняги легко. Ну что сделает животное человеку? Он сильнее, больше, имеет власть и крышу над головой. Ржавый оказался умнее. Покурить не выходило даже на улице. С порога, учуяв запах табака, он кричал. Вопил так, что слышали соседи и грозились вызвать отлов. Кто-то думал, что тут мучают бедного-несчастного, милого котика. Мучили человека. В отместку за вредные привычки Ржавый долго вырабатывал тактику. Сначала Модди даже казалось забавным то, как по-умному кот смотрит своими золотистыми глазками и бегает везде-везде. По столу, по полу, по полкам в шкафу и на кухне. Даже Модди по голове, обязательно заряжая тощим хвостом в лицо. Было проще не реагировать и тихо смеяться. Стало не весело, когда в зале красовалась пустая пивная бутылка — памятник единственному за две недели выходному вечеру. Ржавый ночью запрыгнул на стол, долго целился, а затем столкнул ее на пол. Грохот был оглушительным. Модди вскочил с дивана, готовый на убийство. Воры! Убийцы! Кот, сидя среди стеклянных осколков, лишь медленно моргнул. Этого вора и самого страшного убийцу спокойствия знал теперь весь район. Довольный собой черт стал контролировать все, что попадало в дом. Это стало системой. Пачка пельменей в целлофане? Превращалась в решето, а сами пельмени катались по полу, как снаряды. Полбуханки хлеба обнаруживалась в коридоре, основательно обгрызенная с одного бока. Кому-то на голову чуть не упала дешевая колбаса, которую чудом доволочили до раскрытого окна за ниточку. Кот не просто воровал еду. Он словно вел тотальную войну против всего, что считал неподходящим для своего хозяина. Сначала хотелось ругаться. Кричать и биться головой о стены, от которых Ржавый прыгал на шкафы, а оттуда — на спину. Были мысли вызвать экзорциста, ветеринара, психиатра. Кого-нибудь, кто успокоит монстра и заставит его хотя бы десять минут посидеть спокойно на полу, а не на клавиатуре поверх ладоней Модди, зажимая все горячие клавиши. Выносить топот когтей, когда кот в три часа ночи гонял по ламинату с грохотом падающих кастрюль, стало сложно. А потом то ли дебет с кредитом сложился, то ли свихнулся окончательно, но в телефоне стало подозрительно много фотографий. Вот Ржавый в раковине спит. Вот смешно застрял в щели между кухонным столом и холодильником. Погрыз отчет. Даже на главном экране стоит рыжий метеор, промчавшийся как комета прямо перед объективом. Голос взлетал до смешных визгливых нот, когда кот приходил и с громким мурчанием устраивался на груди, тыкаясь мокрым носом в бороду. Подумать только! Модди начал сюсюкаться с ним и по вечерам устраивал целые светские беседы! Теперь вместо шума телевизора колыбельной был ручной трактор, заводящий свой моторчик как лечебное средство от шалящих нервов. Свихнулся. Окончательно и бесповоротно. Оставалось на прущих из ушей эндорфинах смиряться и с тем, что в нем, оказывается, присутствует материнский инстинкт. Именно материнский, иначе объяснить паранормальное волнение за вполне себе самодостаточного кота, порезавшегося об очередной осколок от пивной бутылки, было сложно. Пока Ржавый с упорством борца сумо пытался всунуть раненую с боем лапу в чужой рот, Модди оставалось кудахтать, ворчать и обещать в пустоту то, что с этого дня бутылки исключительно пластиковые. Если бы травма оказалась серьезной, то было бы лучше. Потому что уже через пару минут рыжий комок молнией взлетел на стол, с размаху врезался в пепельницу и отправил ее в полет одним точным пинком прямиком через дверной проем. Как целился. Стекло разбилось о стену, пепел и окурки веером разлетелись по полу, как печальное конфетти. Следующим днем в доме не осталось почти ничего стеклянного, что кот мы бы счесть опасным. Еще пару дней назад Модди бы отстаивал свою территорию как бешеный и ужаленный явно нездоровой мухой. Теперь прощался с кем-то подаренной пепельницей и перекручивал полку с ножами и посудой повыше. Как-то слишком быстро все перевернулось в жизни, если так подумать. Вчера ты живешь себе спокойно, пьешь пиво по вечерам и ночами пропадаешь в бесконечных строках кода. Сегодня становишься отцом очень надоедливого, высокоактивного пятна Ржавчины, которое использует тебя как личного коня, прыгает по голове и сшибает собственным телом все, что к столу не приклеено на самый крепкий суперклей. На работе коллеги эту бестию заботливо окрестили как «глиста с ушами». Модди искренне считал это чем-то оскорбительным и грубым, как бы сильно не присматривался к коту. Похож ведь. Длинный, тощий, сплошняком рыжий с одним единственным пятном на шее. Трудно даже сказать, сколько оно терлось с мыслями, что это прилипшая намертво грязь. Потом уже дошло, что Ржавый кричит далеко не из-за того, что ему вода не нравится, а просто хозяин с мочалкой в руках выглядит угрожающе. Ржавый вообще покричать любил в любое время суток. Словно очень ненасытный, настырный сосед. Цели у него, как и у самурая, не было, только путь: по свитеру Модди забираться к нему на спину, херачить когтями по шее и с воплями подстреленного животного визгливо мяукать прямо в ухо. Так, что барабанные перепонки разрываются. Еще и скручивался в такую гульку на плечах, что висел как самый модный французский воротник с одним единственным пятнышком под головой. То ли в этом отбитом наглухо животном не было костей, то ли кошки все же жидкость. Модди несколько раз фотографировал его в самых странных и дурацких позах, каким позавидуют даже гимнасты. То протиснется в узенькую щель в шкафу и застрянет, то на вешалке повиснет вверх лапами, то скрутится в бублик и уснет, придавленный тяжелой хозяйской рукой. Каждый раз — как в первый. От щемящего чувства умиления хочется визжать, словно впервые увидевшая пушистое нечто девочка. А Модди, вообще-то, бородатый мужик. Бородатый мужик, который позволяет рыжей твари бегать у него по голове и весело раскачиваться, повиснув на свитере, как на качели. Серьезный программист, который улыбается по-идиотски, делая очередной кадр и слушая, как с каждой секундой Ржавый в ухо вопит все громче, пока на него не обратят внимания. К Ржавому не проникнуться в целом было крайне тяжело. И совсем не важно, насколько ты суровый, несуразный и жутковатый на вид. Все равно в итоге ползаешь на коленях по полу, играясь с котом привязанным к веревке фантиком. Ржавому все равно было с чем играть. Бросался на ладони, ноги, игрушки, пустые пачки из под кошачьего корма. Раздирал руки когтями до кровавых подтеков и с огромными глазками-блюдцами под них же и ластился, шершавым языком зализывая оставленные раны. Милый до ужаса, когда спокойный и не кричит так, словно его в этом доме не обожают до визгливых криков, а насилуют и грозятся засунуть как минимум в блендер. Он явно был садистом в глубине свой крошечной, алчной душонки. Доказательств этого у Модди не было, собственно, как и сомнений. Любить эту бестию приходилось со всеми ее странностями. Для него ведь новый хозяин — вся жизнь, и рушить ее из-за порванных штор и расцарапанной шеи очень не хотелось. Прощались укусы, заживающие странными синяками и все равно остающиеся двумя точками на коже. Словно два комариных следа рядом. Почти даже забавно. Иногда становилось стыдно и грустно: что, если бы Модди задержался на работе в тот день и кота подобрал бы кто-нибудь другой? Если бы Ржавый все же испугался хриплого гарканья и убежал, остался бы спать в подъезде? — Ржавый, кушать! — хмыкал каждый раз Модди, в блюдце насыпая только что купленный корм. В их доме теперь стояла своя собственная идиллия. Военное воспитание, привить которое коту оказалось даже проще, чем отучить его сидеть на клавиатуре. — иди, мой хороший. И так по кругу. Изо дня в день. Садиться на коленки сразу же после того, как закроется входная дверь, стало привычкой. Из спальни тут же слышался топот шустрых лап, несущихся на всех парах встречать хозяина. Личного коня и того, кто с радостью поднимет тощее тело к потолку, чтобы поймать назойливого паука. Его человека. А потом случилось что-то. Просто что-то, потому что название этому было дать невозможно. Поверить, собственно, тоже. В коридоре было повешено зеркало в пол. Здоровое такое, грязное и заляпанное чем-то еще в магазине. Изначально — чтобы видеть из спальни спящего на холодильнике кота, методично срывающего когтями магнитики на пол. За вандалом нужен был постоянный надзор. Ржавый, законно выбравший себе место на чужом плече в качестве любимого, впервые начал спрыгивать, стоило выйти в коридор. Сначала думалось — просто кажется. Нет в этом ведь никакой закономерности, не будь дураком, Модди. Неужели его помешательство на кото-сыне переросло уже через грань нормального? Легко сказать, пока не начинаешь наблюдать пристально. Пошли в ход опыты. Даже если взять кота на руки и попробовать подойти, тот сразу скручивался в бесовские зигзаги, шипел и с огромным упорством пытался убежать. Боится? Если его кто-то обижал на улице и теперь на хрупкой психике остался шрам, то колупать его с этим треклятым зеркалом будет бесполезно. Ржавый обходил зеркало дугой через соседнюю квартиру, а потом еще и обижался. Воротил нос от привычной еды, переставал ласкаться и даже спал на отдельной подушке. Задобрить оказалось сложнее. Попробуй еще придумать, как подлизаться к тому, кто показательно отодвигается от тебя ночью и кусает за протянутые пальцы при попытке погладить. Привереда, каких поискать еще в преисподней надо. Это создание определенно было посланником Сатаны за все мирские грехи, раз заставляло за собой бегать на корточках и подсовывать под нос всякие вкусняшки. Модди о себе не заботился так, как об этом коте. Но зеркало покоя не давало. Сначала Модди думал, что показалось. Всего лишь уставший, сонный мозг, пытается придумать хоть что-нибудь, чем можно взбодриться и перестать клевать носом в кастрюлю с макаронами. Человек. В зеркале. На долю секунды показалось, что отражение у Ржавого совсем не кошачье. Точно, просто показалось. Это паранойя и ничего больше. Нужно дожить до выходных, сгрести в охапку Ржавого и проспать часов десять под его мурлыканье. У Модди просто течет крыша от количества заданий, которые он взял на себя. Это ведь не страшно, что от недосыпа проявляются галлюцинации? Такое бывает. Как сонный паралич. Только сонный паралич проходит, а стойкое ощущение того, что у тебя медленно уезжают остатки здравого рассудка куда-нибудь в счастливое будущее — нет. С этим ты просто живешь, существуешь в материи из собственной паранойи и цинизма рыжего кота. Потому что ночью все повторилось. С огромным отрывом по времени Ржавый то ли забывал о существовании висящего в тени зеркала, то ли просто терял хватку. И Модди на долю секунды успевал увидеть высокую фигуру. Тощую, длинную, прямо подстать коту. Если бы он был человеком, то определенно таким. А точно ли это кот? Кот с чутьем сапера, обнаруживающий ошибки в документах, как минные закладки на поле? Кот с умными, человеческими глазами, безошибочно отличающий что такое «хорошо» и что такое «плохо»? Каков шанс того, что Модди шизофреник, представивший себе воображаемого друга от душащего одиночества? Любой бы тронулся с его графиком работы и отсутствующими практически выходными. Он просто устал. Заработался, вот и все. Ржавый хлопал глазками и вылизывал свои длиннющие лапы, рассевшись на рабочем столе. Обычный наглый кот. Просто жутковатый и слишком умный для бездомной блохастой твари. Что он, мать твою, такое? Модди осторожно наблюдал за Ржавым, как за подопытной крысой, начиненной динамитом: рванет или нет? Сожрет или просто оттяпает руку? Мозг спросонья включается в работу не сразу. Проснулся, даже не от привычного уже шума, а потому что вдохнуть выходило с трудом и чувство асфиксии не отпускало. Что-то дышит прямо в солнечное сплетение и давит похуже растянувшегося на груди кота. Оно сидит на постели рядом. Оно пыхтит в ухо, размазывает что-то по болящему острой болью плечу, и Модди искренне хочет верить, что это не кровь и его не собираются оперировать на живую. Оно придавило ладонями одеяло к голове и ногами прижало руки. Модди сильнее, он уверен. Модди скинет это, чем бы оно ни было, если дернется и заставит соскользнуть. Потихоньку начинает задыхаться. Истерично дергает руками и вслепую пытается схватиться хоть за что-то. Лодыжки. Холодные, как у трупа, и тощие, как у силуэта в зеркале. Ржавый. Других вариантов, собственно, больше нет. Модди за ноги ледяные хватается, как за якорь, и тянет как попало, пытаясь скинуть с себя тело. Сонно возиться приходится долго, пока этот когда-то окрещенный «Ржавый» дышит в ухо через ткань плотного одеяла, облизывает кожу на шее и пытается зажать нос. Стоило хватать сначала руки. Чтобы скинуть. Чтобы сорвать прилипалу и монстра с себя, как пиявку. И ведь и правда срывает. Что-то с чмокающим звуком отлепляется от плеча и с грохотом падает вниз головой с постели. Лодыжки, плотно сжатые в руках, так и остаются, поднятые вверх. Зрение понемногу привыкает к темноте. У Модди голова кружится от того, как резко он подрывается на кровати и пытается не перевалиться лицом в пол. Не тот уже возраст, не то уже давление. Горящие золотым глазки-блюдца теперь сверлят так, что сжаться хочется невольно, отпустить чужие ноги и выпнуть подальше из квартиры. Дикий взгляд, как у рыси, поймавшей добычу. Кого звать в таких случаях? В какие инстанции жаловаться? В полицию? В психиатрию? Священнику? Маме? Но то, что лежит спиной на полу, смотрит вполне реально и скалится измазанными тонкими губами, даже не пытаясь вырвать ноги. Кровь до самого подбородка ползет кляксами по коже. Ржавый. Улыбается. Это была та же самая старая, умная, хитрая ухмылка, которую он отпускал, стащив кусок ветчины со стола. Ухмылка существа, которое все просчитало и которому все до лампочки. И, о боже, оно имеет мужские гениталии и не имеет одежды. Это действительно был все же кот. И сомнений в поле больше не осталось. Что делать вообще в таких ситуациях? Мозг отключился на секунды. Куда смотреть? Пальцы сжимали лодыжки, и Модди понимал, что должен что-то делать. Удержать? Отбросить? Прикрыть его одеялом? Это же Ржавый. Его кот. Который час назад мурлыкал у него на груди, свернувшись мило калачиком. «Ржавый» сверкает глазами особенно ярко. Бьет босой пяткой по челюсти так, что где-то во рту теряется маленький, откушенный кончик языка. Железный привкус травит ядом. Противный звон в ушах. Модди рефлекторно валится на спину. Жмурит глаза и схлопывает от боли челюсть. Открывает рот. Закрывает. Как щелкунчик, пытающийся проверить работоспособность механизма. Перед темнотой пляшут звездочки и два горящих золотых фонарика. Даже сейчас рыжая сволочь играет грязно и набрасывается со спины тогда, когда не ожидаешь. Вцепился, как плющ, обвил длинными ногами тело и держал. Его сбросят снова — он слабее. Но оказался умнее. Острые коленки надавили на грудь и Модди даже не сразу почувствовал, что зубы сжали тонкую кожу на чужом запястье. В рот хлынул омерзительный вкус железа, перемешанный с мхом. Кажется, сейчас его вырвет. С подбородка капает что-то вязкое, скользкое, отдаленно напоминающее стоячую кровь, и течет по губам. Ну и смрад. На не хилый толчок в грудь «Ржавый» двинул с дуру пяткой по бедру. Прямо по хрупкой кости. Когти полоснули по ребрам. Попытки подорваться отброшены — сейчас бы не блевануть прямо на кровать и не оказаться вскрытым острыми ногтями. Мать твою, оно мурчит, прижимаясь губами чуть ниже артерии. Жутко, крипово до дрожи в ногах. Утробный звук из человеческой груди звучит неправильно. Не должны люди так делать. Не дол-жны. В глотку проскальзывает вязкий комок и в изгибе чужие зубы мешаются с языком. Что происходит? Это то, что Модди гладил так долго и ласково называл «мой хороший»? Теперь оно улыбается и облизывает губы, шею, свои собственные испачканные в крови пальцы. Льнет к горячей, живой груди и беззастенчиво укладывается на нее сверху. Ну и жуть же. Голова варит с трудом. Это было страшнее любого триллера. Это был абсолютный, тотальный трэш, и Ржавый — нет, оно — наслаждалось каждым его секундой. — Неловко вышло, да? — скрипит осипшим голосом существо, поддевая пальцем воротник свитера. Блядский боже, оно еще и шутит. Модди глазами хлопает и кажется, что сейчас потеряет сознание. То ли от омерзительного привкуса во рту, то ли от боли в плече и потери крови. Хочется глаза закрыть и забыть это все, как страшный сон. Как кошмар, приснившийся при температуре. Вот бы проснуться сейчас и погладить Ржавого против короткой шерсти, чтоб взбесился, почесать место с пятнышком на шее и просто жить дальше. — Ржавый? — единственное, что выдает заплетающийся язык. Голова кружится и потолок плывет. — Ржавый, — кривится нечто, когтями вспарывая полосу на шее. Больно. Словно вскрывают тупым скальпелем, — мяу. Говорящий ответ. Вполне. Оно улыбается привычно. Прижимается щекой к груди и давит-давит-давит, не позволяя ни встать, ни улечься. А ведь человеческих формах действительно есть то, что напоминает о любимом коте. Тощий, длинный, скрутившийся в какую-то букву зю. — Зато теперь мы с тобой связаны, — оно —он? — лезет с ногами. Укладывается сверху, словно свернется сейчас калачиком, как раньше, и замурчит. Только теперь имеет пальцы, вырисовывающие узоры на коже. — ты мой кормилец. И хрен куда денешься. Буду еще тщательнее следить за тем, какую дрянь ты ешь. Модди рефлекторно забрасывает руку на холодную спину. Вполне себе человеческая, с тонкой кожей и выпирающим рядов позвонков. Ледяная только, трупная и совсем немного синюшная. Может так кажется в темноте. — Конечно, мне же не хватило выходок Ржавого, — существо хихикает. Реально хихикает на эти слова, чужую ладонь перемещая себе на затылок. Как обычно нагло. Волосы под пальцами мягкие, гладкие. Как шерсть. Начнешь гладить против — получишь горящую царапку под ребра, словно нож. Сейчас это кажется еще более бредовым. — Отвратительное имя. Неужели ты не мог ничего лучше придумать? Рыжик там, — лижет внутреннюю часть предплечья, выкручивая голову. Хоть бы не цапнул, — я Пугод, вообще-то. А ты Модди. Будь вежлив и зови меня правильно. Словно оно было вежливым, когда кусало кожу и вытирало свои грязные руки о постельное. Светло-зеленое, чистое, сука, постельное. Которое теперь уже не было ни светло-зеленым, ни чистым. Как назло, определенно. — Когда ты уйдешь отсюда? —Модди жмурится, когда холодные губы касаются где-то под яремной веной. Мурашки бегут по позвоночнику и даже на пятках. — Кто сказал, что я уйду? — оно недовольно поднимает глаза с таким искренним осуждением, словно объяснял ребенку очевидную вещь по десятому кругу, как терпеливый взрослый. Боже, его срочно нужно одеть или просто спрятать. Куда-нибудь. В шкаф, например. Пусть сидит там, как стухший носок среди клетчатых рубашек и единственных брюк.— говорю же, теперь ты мой кормилец. Значит я не уйду до тех пор, пока ты не помрешь. Будем всегда вместе. Ты же так много нылся, что тебе одиноко, а твой "хороший котик" стал неплохим развлечением. Пугод смеется хрипло, подлезая слишком высоко. Царапает кожу под бородой острыми ногтями и улыбается гаденько, скаля острые зубы. Клыки. Настоящие, поблескивающие в свете уличных фонарей, клыки. — Ты-то теперь не кот, — если это существо заменит кошачьи мяуки на вполне себе осознанные монологи, то Модди точно сойдет с ума. Оглохнет, вырвет себе уши и поставит в баночку с красивым желтым бантиком, чтобы не слушать. — Нашел проблему,— он удивленно хмыкает и возится. Смотреть страшно даже на то, что происходит снизу.— я все так же лежу, так же мурчу на ухо. Стало только лучше. Хоть бы это был сон. Отвратительный, мерзкий, кошмарный сон. Вот бы проснуться и увидеть Ржавого, растянувшегося на груди у хозяина и тихо мурчащего что-то на своем языке, как маленький трактор. Но нет. На утро все то же — тощая, дышащая, ледяная тварь. На нем лежит голое тело, прижавшееся как осьминог и придавившее немалым весом. Пугод, использующий Модди вместо подушки и кровати одновременно. Его холодные ноги, поджатые и переплетенные в непонятный узел. Ладони, обнимающие поперек. Какой ужас. Это просто ебучий ужас. Модди захотелось провалиться. Всосаться в постель, испариться, исчезнуть. Схлопнуться в маленький атом. Он приютил не кота, а.. вампира? Кто он? Что оно такое? Неужели это теперь всегда будет здесь? Если стерпеть на собственной спине Ржавого было просто, то удержать там Пугода, вцепившегося руками и ногами, уже нет. Страшно думать, что будет дальше. Просыпаться каждый раз в окровавленной постели, как на поле битвы, хочется не слишком. Пугод мурчит во сне. Мажет губами по солнечному сплетению. Кто-нибудь, пожалуйста, спасите.