Traitrise

Comment supporter l'insupportable Quand la douleur lacère l'âme ? Comment justifier l'injustifiable Quand l'innocence côtoie l'infâme ?

      Хелейна стояла посреди комнаты, некогда принадлежащей её матери Алисенте, как мраморное изваяние. Эти покои, ассоциирующиеся у Хелейны с уютом и домашним очагом, теперь стали позолоченной клеткой для неё.       Из настежь распахнутого окна долетал смрад пепельного дыма, воска свечей и ядовито-сладкого аромата страха, что проникал с улиц в Красный замок и пропитывал собой все стены. За тяжёлыми портьерами раскинулся захваченный город, но здесь, в Твердыне Мейегора, шла другая, тихая, незримая и беспощадная война.       На Хелейне был простой шерстяной халат, лишённый украшений. Он был туго затянут на её тонкой талии, словно был последним доспехом её чести. В сравнении с рыцарскими доспехами он был ничтожен, и всё же, будь на ней даже полное рыцарское обмундирование, оно бы не выстояло против того, что должно случиться.       Бледными и худыми пальцами она сжимала и разжимала складки ткани на животе, пытаясь усмирить трепет, который одолевал её всё это время. В её фиолетовых глазах была лишь пустота. Все слёзы она выплакала, стоя перед мраморными алтарями Девы и Воина. Теперь ей оставалось лишь одно — сделка, заключённая не на пергаменте, а её собственной плотью.       — Мейлор и Джейхейра спят, — из темноты отдалённого уголка покоев прозвучал голос Деймона Таргариена.       Он полулежал в резном кресле и медленно, с завидным наслаждением, потягивал тёмно-красное вино из материнского хрустального кубка. Его налитый тяжестью взгляд шагнул по её застывшей фигуре.       — Они накормлены, с ними обращаются в соответствии с их статусом. Покуда… их мать покорно выполняет свою часть нашего договора.       Он замолчал, давая ей прочувствовать всю неизбежность происходящего. Он не угрожал, а потому казался более опасным.       — Так бери то, что хочешь, — её собственный голос прозвучал откуда-то далеко, как будто не её губы произносили эти слова.       Непослушными, ледяными от страха пальцами Хелейна нашла пояс халата и поспешно развязала его. Когда ткань с шумом упала к её ногам, она даже не прикрыла свою наготу. Её тело было единственной данью, которую принимал жадный дракон Чёрных.       Деймон лениво покинул кресло. Он растягивал каждый свой шаг. Чёрный камзол на его теле сливался с тенями покоев. В тёмно-сиреневых глазах плескалось холодное, отстранённое любопытство. На этот раз Хелейна не увидела в них ни триумфа завоевателя, ни мужской природной похоти. Он точно изучал новое оружие.       Он поднял ладонь. Пальцы, мозолистые от долгой работы с рукоятью Тёмной сестры, коснулись её нежной кожи. Он сначала провёл ими вдоль ключицы, изучил изгиб плеча, упал вниз, вдоль рёбер, к впадине талии. Хелейна не ощущала страсти. Он делал это с безразличием и расчётом, точно тактильно исследовал территорию, что считал своей по праву завоевателя. Он ощупывал хрупкость её костей, чувствовал под тонкой кожей бешеное биение её сердца. Он искал не красоту. Его целью была её слабость. И он отыскал то, что ему нужно — там, где по её коже пробежали мурашки.       — Ты дрожишь, — заметил Деймон с чёрствым равнодушием.       Хелейна зажмурила глаза, стараясь увести себя от реальности. Из этих покоев, от его пронзительного взгляда, от собственного непрекращающегося унижения.       — Х-холодно… — прошептала она, глядя за его плечо, в далекий угол, где не было ни войны, ни плена, ни её самой.       — Как я велел тебе называть меня? — спросил он строго.       — Ваше величество…       Он прекрасно чуял, что она лжет. Побывавший в стольких битвах, командующий разными людьми: и хорошими, порядочными, и гнилыми, — Деймон был проницательным. Дрожь, что судорогой отзывалась в ее мышцах, шла не от холода, а из самой глубины души Хелейны, из центра страха. Но в эту ночь, как и во многих до неё, и во многих других, что должны были последовать, его удовлетворила сама формальность покорности. Ее тело было здесь, с ним. А её душа вольна бежать куда угодно. Пока что.       Хелейна терпеливо сносила каждое прикосновение Деймона, обжигающее холодом, и не отстранялась. Когда его рука надавила между лопаток, заставляя Хелейну прижаться к нему, она не оказала сопротивления. Её собственная воля была подавлена, укрыта в самой глубине сознания.       Деймон подвёл её к постели — небольшой, довольно скромной, укрытой зелёным бархатом, но так не похожей на её скромное ложе в Девичьем склепе, куда Деймон определил её с детьми. Шелка зашуршали под Хелейной, когда она легла на спину. Она тут же зажмурилась, ощутив, как шершавые рыцарские пальцы грубо разжали её челюсть.       — Не смей отводить от меня взгляда, — голос нового короля прозвучал негромко, но с железной повелительностью. — Ты платишь за это зрелище. Так смотри.       Она распахнула глаза, полные слёз. Его лицо, озаренное дрожащим от дуновения ветра светом свечей, висело над ней. Его сиреневые глаза в темноте превратились в чёрные и стали зеркалом её страха. Он изучал каждую ее гримасу, каждый след стыда на ее щеках.       Коленом он грубо развёл в стороны её сжавшиеся инстинктивно бёдра. Хелейна вцепилась в шёлк простыней, её ногти прочертили борозды на ткани. Она знала, что произойдёт дальше. Года брака с Эйгоном научили её терпению. Но это всё равно было иное. Эйгон был груб, быстр, небрежен, особенно, если приходил к ней напившимся. Деймон же… методичен.       Он погрузился в неё без предупреждения, уверенным движением. Острая и жгучая боль заставила напрячься, и Хелейна, как бы ни старалась, не смогла подавить вскрика. Потом она закусила губу, ненавидя себя за эту слабость. Слёзы, которые уже затуманили её глаза, обагрили щёки.       Деймон никогда не торопился. Его толчки были как будто ленивыми, словно он хотел растянуть этот момент, впитать каждую минуту её унижения. Одной рукой он придерживал её бедро, чтобы не дать ей отпрянуть, а другой продолжал сжимать её подбородок, не позволяя отвернуться.       — Вот так, — шептал он, а его дыхание, пахнущее вином и чем-то металлическим, обожгло ее щеку. — Твоя добродетель. Твоя хваленая честь Хайтауэров. Все это... лишь твоё узкое лоно. Слабый щит против меча и огня.       Хелейна молчала. Она плакала и не смела ничего сказать в ответ. Она смотрела на него без мольбы о пощаде, но внутри, в той крепости, где скрылась душа, она повторяла имена детей. Мейлор. Джейхейра. Это были ее заклинания, ее доспех против того, что Деймон с ней делал. Она платила за их безопасность каждым сбитым вздохом, каждой секундой боли. И она всё меньше терзала пальцами простынь.       С глухим рычанием Деймон закончил. На короткий миг его тело обмякло на Хелейне, тяжёлое, потное. Затем Деймон резко отстранился. Он поднялся, и его силуэт вырисовывался чёрным и грозным на фоне пламени догорающих свечей.       Хелейна лежала неподвижно, чувствуя, как из лона, по внутренней стороне бедра стекает струйка семени нового короля. Она жадно хватала ртом стылый воздух помещения. Хотелось прикрыть лицо подушкой или руками, но усталость от пережитого не позволяла и головы повернуть. Стыд горел на её щеках, но глубоко внутри шевелилось ясное удовлетворение. Она внесла очередной платёж. Её дети будут жить.       Пробудил её от мыслей плеск вина в кубке. Деймон сел на кровати спиной к Хелейне и тянул вино. Он снова стал завоевателем, а не мужчиной, который делил с ней ложе.       — Ступай, — бросил он, даже не обернувшись. — На сегодня хватит.       Хелейна не задумываясь поднялась с постели. Её тело горело и ныло от усталости. Она подняла халат, накинула на плечи, не пытаясь стереть с себя следы его взятия. Не оглядываясь, она вышла из комнаты.       Хелейна вышла в коридор, и дверь с глухим стуком затворилась за ее спиной, отрезав ее от кошмара, который теперь навсегда стал частью ее тела, до следующей ночи. В каменном переходе было холодно, однако и это не могло остудить жгучий стыд под кожей. Она сделала несколько шагов, ноги едва слушались.       У массивной арки стояли двое стражников в черных доспехах с трехглавым красным драконом. Один широкоплечий брюнет сально ухмыльнулся:       — Смотри-ка, королевская подстилка вернулась с ночного приема. Для неё это честь быть объезженной королём Деймоном.       Хелейна шла мимо, не глядя на него. Эти грязные слова долетали до нее будто через толщу воды. Насмехаются? Пусть. Её мать больше не услышит смеха. Вспышка памяти — алебарда, свист, и голова Алисенты, падающая на окровавленный камень тронного зала. Ее гордость не спасла ее. Покорность Хелейны спасет детей.       — Говорят, что его величество предпочитает горячих кобылиц, — продолжал стражник, — а эта еле на ногах стоит, будто болезная.       Из бокового прохода вышли служанки. Старшая, с жестким лицом, плюнула перед ногами Хелейны:       — Шлюха. Опозорила память короля.       Какую память оставил король? Эйгон, чья судьба неизвестна — то ли сгорел в пламени дракона, то ли бежал, подобно крысам. А Эймонд, пронзенный клинком Деймона в битве над Божьим Оком. Все мои защитники обращены в пепел. Отец... о, отец... Мысль о нем была слишком острой, и она отогнала ее.       Хелейна кое-как добралась до своей двери, заперлась и прислонилась спиной к сырому дереву. Тихие слезы потекли по ее лицу, но внутри росла стальная опора.       Насмешки стражников? Плевки служанок? Это были лишь букашки, жужжащие над развалинами ее судьбы. Самое страшное уже произошло. Она совершенно одна в огромном и безжалостном мире, у неё остались лишь дети, которых ещё можно спасти, и эта простая мысль была одновременно леденящей и дающей чуждую ей силу. Я — последний оплот. Я — стена между моими детьми и гибелью. И если цена этой стены — ее тело и ее гордость, она заплатит ее до последней капли.       Она будет отдаваться Деймону так часто, как он попросит. Она будет стоять перед ним на коленях. Она будет ублажать его руками, языком, грудью и промежностью — всем, чем он попросит его ублажать, лишь бы это гарантировало жизнь её детей. Лишь бы их светлый и беззаботный мир ещё долгое время оставался таким же светлым и беззаботным.