苏州快 | Suzhoukuai

Когда в уютных стенах Лотосового Терема раздаётся неприступное «раздевайся», Фан Добин понимает, что доигрался. — Я был неправ, — будь у него уши и хвост, он бы непременно их сейчас поджал, но чего нет, того нет: остаётся лишь вымучить благоговейную улыбку и безуспешно пытаться слиться с обстановкой. — Несносный мальчишка, — Ли Ляньхуа опасно щурится, а голос его становится ниже и приобретает ту глубину, от которой в животе все внутренности скручиваются; сам лекарь подходит практически вплотную, и Фан Добин может ощутить, как произносимые им слова запутываются в тонкой ткани изысканных одежд. — Думаешь, так легко отвертишься? Наивный болван, — он знакомым жестом щёлкает его по лбу, и Фан Добин не уклоняется — некуда; он осмеливается перехватить руку наставника — тот не вырывается, но и тронутым показной преданностью не выглядит. — Тебя не учили в детстве не дерзить старшим? Только вышел за ворота родного поместья, так всё воспитание растерял. В Цзянху ты никого не подкупишь своей красивой внешностью, только ещё больше огребёшь, — коварно усмехается Ли Ляньхуа, походя сейчас на самого настоящего злодея: он хватает Фан Добина за подбородок и вращает его голову из стороны в сторону, словно работорговец, оценивающий стоимость товара. От убедительности его мимики воистину становится не по себе, однако отсутствие в движениях, пусть и раздражённых, гнева и грубости заверяет Фан Добина, что всё в порядке. — Ты находишь меня красивым? — самодовольно хмыкает он. Во взгляде Ли Ляньхуа, скользящем по чертам его лица, клубится тьма; улыбка Фан Добина каменеет, а кадык резко подпрыгивает, когда он нервно сглатывает, встретившись с ним глазами. — Конечно, — легко соглашается Ли Ляньхуа и подаётся вперёд, чтобы прижаться губами к уголку его губ, не давая повернуть голову и увлечь себя в полноценный поцелуй — его прикосновения всегда трепетные и нежные, и Фан Добин почти срывается на стон, так сильно он скучает по ним: его неимоверная любовь к поцелуям часто становится темой для снисходительных поддразниваний Старого Лиса, но тот, между прочим, ни разу не отказался ни от одного из них. Его губы смещаются к мочке уха, и выдох опаляет её: — Но это тебя не спасёт. Раздевайся. Отдав этот суровый приказ, Ли Ляньхуа отпускает его, после чего, будто бы уверенный, что его ни в коем случае не посмеют ослушаться, уходит к столу, безмятежно убирая с деревянной поверхности пиалы и чайник. Фан Добин испытывает противоречивые эмоции, среди которых наиболее ярко выделяются не подобающие приличному молодому человеку иссушающее нутро предвкушение и обиженное ребяческое смущение; преодолев эту невидимую преграду, он нехотя принимается развязывать пояс, позволяя ему, равно как и сброшенным с плеч верхним одеждам, небрежно упасть на пол, и вскоре отправляет туда же и средний слой. Ли Ляньхуа оборачивается и обводит его почти обнажённую фигуру пристальным взглядом. — Молодец. Штаны тоже. Щёки Фан Добина краснеют. — Что ты затеял? — прячет он неловкость за ворчанием, но подчиняется: пальцы самую малость путаются, когда он ослабляет тесёмки. — Воспитательную беседу, — невозмутимо отвечает Ли Ляньхуа, становясь рядом со столом и наблюдая за ним. — Отбившимся от рук лисятам необходимо объяснить, как отличать добро от зла. — Если бы твои руки чаще находились на мне, возможно, я бы от них и не отбился, — жалуется Фан Добин, грациозно переступая через валяющиеся у него в ногах одеяния, облачённый в одну лишь полупрозрачную накидку нижнего слоя — раз уж Ли Ляньхуа признал его красивым, то пускай получает по заслугам. — То есть, ты одобряешь рукоприкладство? — насмешливо вскидывает бровь Ли Ляньхуа; подошедший Фан Добин снова предпринимает попытку его поцеловать, но ловит только воздух и предсказуемо дуется. — Только если ты прикладываешь свои руки ко мне, — бурчит он, поёжившись — отчасти от прохлады, отчасти от смущения. — Тогда тебе понравится, — обманчиво-ласковое обещание и кивок. — Обопрись. — Может, есть какой-нибудь иной способ заслужить прощение? — не сдаётся он, трусливо пятясь. Глаза Ли Ляньхуа коротко отсвечивают хитрым блеском. — Пожалуй, есть один, — сладко отзывается он и льнёт ближе — Фан Добин привычным движением, высеченным на костях, обнимает его за талию и, ощутив ответные объятия на своей шее, радостно наклоняет голову к доверчиво открытому лицу — чтобы через мгновение потерять ориентацию в пространстве из-за неожиданного манёвра и очутиться грудью на столе: на заднюю часть шеи уверенно давит ладонь, не позволяя подняться. — Но твоя наглость давно перешла уже все границы дозволенного, — Ли Ляньхуа практически ложится на него, роняя ядовитые слова куда-то в затылок, и свободной ладонью проводит по волосам. — Я больше так не буду, — хнычет Фан Добин, стремясь вырваться из захвата, но неудобное положение сковывает его, лишая свободы действий; тем временем Ли Ляньхуа вытаскивает ленту из украшения. — Поздно, — воркует он, короткими ногтями чуть надавливая на кожу. — Вытяни руки над головой. Поколебавшись, Фан Добин следует указанию: запястья обматывают его же лентой, завязав её на неплотный узел, с которым, однако, он самостоятельно не справится. — Умеешь же быть послушным, — хвалит Ли Ляньхуа, чуть ослабляя давление, помогая своему ученику приподняться и опереться на локти — стол низкий, так должно быть удобнее, — но не отпускает. Он скользит пальцами вдоль позвоночника, вынуждает прогнуться в пояснице — Фан Добину приходится шире расставить ноги, чтобы не потерять равновесие. — Будешь и дальше слушаться, и я тебя награжу. — Чем? Очередным несъедобным творением? — фыркает Фан Добин, мотая головой, перекидывая высокий хвост, чтобы не мешал, и понуро утыкается лбом в сцепленные руки, смирившись со своей участью. Он не сразу осознаёт произошедшее: сперва до него доносится звонкий хлопок, и только затем по телу проносится волна тепла, исходящая от ягодицы. Дыхание непроизвольно застревает в лёгких. — Ты действительно лишён всякого стыда, Старый Лис, — стонет Фан Добин, предпринимая вялую попытку высвободиться, которая тотчас проваливается. — Я? — притворно удивляется тот, ласково проводя подушечками пальцев по месту удара. — Я — образец благочестия и добродетели, в отличие от тебя, — эхом его слов служит очередной шлепок. Фан Добин весь подбирается: ему не столько больно, ведь Ли Ляньхуа не станет намеренно вредить ему, сколько кошмарно неловко. И жарко. — Ты — бессовестный шарлатан и ужасный врун, — огрызается он, за что ожидаемо опять получает: ягодица принимается гореть огнём. — Мне кажется, ты неправильно понял, как работает принцип наказания, — с ноткой наигранного недоумения произносит Ли Ляньхуа, после чего впивается пальцами в покрасневшую кожу и оттягивает её в сторону — Фан Добин догадывается, что его уши сейчас алее любимых одежд Ди Фэйшена, и это невероятно злит. — Или ты испытываешь моё терпение? — Как этот господин смеет, — ехидничает он, подражая самоуничижительной манере прохвоста, и заранее напрягается перед неотвратимым ударом, получая от него какое-то странное удовольствие. — Иногда мне действительно любопытно, что закончится раньше: моё великодушие или твоё упрямство, негодник, — будто разочарованно вздыхает Ли Ляньхуа, обводя ложбинку меж ягодиц. — Куда уж мне тягаться с мастерством господина Ли, — ещё один хлопок. Фан Добин понимает, что привыкает к этому. — Какие льстивые речи льются из твоего рта, — немного шершавая от старых мозолей ладонь властно сминает чувствительную кожу. — Ты хочешь, чтобы я помог тебе занять его чем-то более полезным? У меня всегда найдётся для тебя работа. От пронёсшихся в мыслях образов на языке скапливается вязкая слюна — Фан Добин сглатывает, но не отступается: — Только если ты не хочешь слышать, как я умоляю тебя о пощаде. Ли Ляньхуа мычит задумчиво, очерчивая круг подле его взволнованно сжимающегося входа. — Ты прав, — признаёт он и наклоняется, чтобы из широкого рукава достать баночку с маслом и вложить её в ладони Фан Добина. — Помоги мне открыть, — просит он, целуя лопатку. — А то, боюсь, ты вознамеришься сбежать, если я тебя отпущу. — Как ты себе это представляешь? — ворчит тот, мучаясь с пробкой: из-за связанных рук задача приобретает невиданную ранее сложность, ведь надо ещё умудриться не разлить содержимое: Фан Добин категорически не согласен после всего пережитого мириться с неудовлетворённостью, а хитрый лис запросто может воспользоваться предлогом и уклониться от исполнения своих наставнических обязанностей. Вот когда надо, он постоянно отнекивается, а когда не надо… — Твой побег? — уточняет Ли Ляньхуа, кончиком носа рисуя линию по спине от одного плеча к другому: упавшие волосы щекочутся. — Весьма… впечатляюще. Только я опасаюсь, что появление тебя, раздетого и связанного, на улице средь бела дня может навредить безупречной репутации зала Тяньцзи. Я, конечно, заявлю, что ты был не в себе, поскольку тебя отравили... — И отравил меня ты! — не упускает случая обвинить Фан Добин, наконец справляясь с ёмкостью. — …но я бы не хотел, чтобы кто-то ещё смотрел на тебя, — заканчивает тот, влажно целуя покатые мышцы и забирая масло. — Спасибо, — благодарит он и, ловко окропив жидкостью пальцы, выпрямляется. — Никому другому я и не позволю, — тихо отзывается Фан Добин. Он выгибается, чтобы прогнать неприятные ощущения из начавшей затекать поясницы и заодно отвлечься от тех, что непременно последуют дальше — скользкий палец Ли Ляньхуа долго танцует возле входа, дразня предвкушением, оставляя остывающие на воздухе тонкие дорожки на истерзанной ягодице, прежде чем скромно протолкнуться внутрь и тут же исчезнуть. Фан Добин шумно дышит через нос, приказывая себе расслабиться, когда отвлекается на согревающие поцелуи, неспешно и целомудренно опадающие на его спину подобно тонким лепесткам. Он закрывает глаза, концентрируясь на мягких прикосновениях губ и тёплых выдохах, чутких движениях, что время от времени проникают в него и с каждым разом задерживаются чуть дольше, чтобы он мог привыкнуть. Фан Добин плавится. Он понятия не имеет, как Ли Ляньхуа умудряется превращать его натренированное тело в податливую глину, как тому хватает терпения — или жестокости — постепенно, размеренно, методично истязать его, доводить до пика и удерживать на грани, сводить с ума; вероятно, причина в самом Фан Добине, в выгравированной на его душе слабости — что, впрочем, не означает, что он не будет пытаться бороться или по крайней мере воздать должное впоследствии. Умелые ласки делают своё дело: Фан Добин смакует то, как костяшки вжимаются ему в кожу, как к первому пальцу добавляется второй, а в паху всё наливается жаром. Он не сдерживает стон, когда глубоко проникшие пальцы погружают каждую его частичку в краткую вспышку наслаждения — он никогда не молчит, давая Ли Ляньхуа услышать всё, что он думает о нём и его способностях, будь то похвала или упрёк. — Не боишься поставить в известность всю округу? — мурлычет Ли Ляньхуа, массируя стенки. — Это нормально, когда из лечебницы доносятся вопли, — рвано смеётся Фан Добин, подстраиваясь, чтобы находящиеся в нём пальцы вновь задели нужную точку. — Не слишком-то это похоже на болезненную агонию, — Ли Ляньхуа дразнится, реализуя его желание, а потом всецело переключает внимание на расширение входа. — Но признаю, голос у тебя необычайно мелодичный. Будь моя воля, заставлял бы тебя срывать его снова и снова, петь моё имя до хрипоты, — соблазняет он, почти вынимая пальцы, подушечками потирая приветливо раскрывшееся ему отверстие, после чего решительно добавляет третий — Фан Добин едва ли замечает столь бесцеремонное вторжение, больше сконцентрированный на том, чтобы устоять на подгибающихся ногах. — Только после того, как ты осипнешь, крича моё, — он упрямо не даёт возможности оставить коварному мучителю последнее слово за собой и позорно всхлипывает, когда три пальца без труда проникают в него на все фаланги. — Это мы ещё посмотрим, — обещает Ли Ляньхуа, шаг за шагом обрушивая его сопротивление. — Ты только послушай, как ты звучишь: такой восприимчивый, раскованный. Видел бы ты, как отчаянно сжимаешься сейчас вокруг меня, лишь бы только урвать крупицу низменного утешения, — расписывает он, раз за разом касаясь клубка эмоций внутри. — Кто мог предположить, что самоуверенный герой Фан такой отзывчивый, что ему так нравится подчиняться… — Ли Ляньхуа, — перебивает тот, принимаясь крупно дрожать. — Кончай трепать языком и прикоснись уже ко мне, — рычит он: его руки связаны и в данную минуту служат для него опорой, так что ситуация складывается плачевная. — Я и так тебя касаюсь, — отвечает Ли Ляньхуа, строя из себя оскорблённую невинность. Фан Добин скрипит зубами. — Проклятый Лис, — ругается он, сгорая изнутри. — И всё равно продолжаешь обзываться, — Ли Ляньхуа расстроенно качает головой и растягивает его до предела, отчего Фан Добин задыхается. — Какой непокорный. — Прикоснись ко мне, — ещё раз требует он, зажмуриваясь: под веками возникают белые пятна — невыносимо. — Тебе хватает наглости ставить условия? — сетует Ли Ляньхуа, говоря так ровно и невозмутимо, словно это не он вынуждает юношу под ним извиваться. — Разве ты заслужил? Ты был послушным? Что-то я не припомню, — он чуть сильнее давит на шею, отчего Фан Добин прогибается пуще прежнего, впрочем, не оставляя попыток глубже насадиться на пальцы. — У тебя совсем плохо с памятью стало? — кашляет тот — он ожидает, что ему опять прилетит за дерзость, но Ли Ляньхуа лишь холодно отнимает руку, наказывая его разочаровывающим ощущением пустоты — хоть Фан Добин ожидал подобный расклад, он тем не менее стискивает связанные вместе кулаки. — Какой трудный ученик, — слова Ли Ляньхуа истекают иронией, а влажная кисть рисует витиеватую тропинку на всё ещё горячей после звонких шлепков ягодице, обжигая контрастом температур. — Похоже, придётся-таки преподать тебе более суровый урок. — Куда уж суровее, — шумно выдыхает он, от охватившей его тело тоски переминаясь с ноги на ногу. Ли Ляньхуа пахом прижимается к нему, зная, что Фан Добин сквозь множество слоёв ткани почувствует его влечение, так близко, так рядом, и скользит освободившейся рукой по втянутому животу, спускаясь ниже. — У меня есть сотни способов заставить тебя умолять, — шепчет он. — Хочешь опробовать их все? — Ты сдуешься на первой же десятке, — парирует Фан Добин, качаясь в сторону в попытке добиться хоть какого-то, пусть случайного трения, но Ли Ляньхуа удерживает его на месте и только оглаживает проступающие тазовые косточки. — Справедливо, — признаёт он, сильнее вжимая его в себя. — Но ты не продержишься и на первых пяти, — якобы в доказательство своих слов он задевает его головку, и Фан Добин резко дёргается, как от удара. — Ли Ляньхуа, — не то просит, не то заклинает он, смешивая стон со всхлипом. — Да, родной? — с показным радушием тот невесомо ведёт скользкими пальцами по стволу. — Пожалуйста, — Фан Добин зарывается лбом в руки. — Пожалуйста. — В чём дело? — насмешливо-обеспокоенно спрашивает он, поднимая ладонь выше, прислоняя её к широкой груди. — Я хочу соединиться с тобой, — признаётся Фан Добин, кусая губу, рискуя повредить её до крови. — Или освободи меня наконец, иначе я получу отклонение ци, — клянётся он. — Этого никак нельзя допустить, — преувеличенно серьёзно произносит Ли Ляньхуа, оставляя поцелуй меж лопаток, и вынуждает его выпрямиться. Фан Добин надеется, что хруст в позвоночнике ему мерещится, и всё это — лишь гул в ушах; ослабший, он безотчётно откидывается спиной назад — Ли Ляньхуа обнимает его за талию и, поддерживая на ходу, утягивает к кровати. Дезориентированный, едва способный стоять, Фан Добин жалко волочится следом: он чувствует тёплое прикосновение, когда его, спотыкающегося о край, подтаскивают выше, и практически теряет сознание от того, что складки чужих одежд задевают возбуждение. Борясь с подкатывающей эйфорией, спустя долгое шуршащее мгновение он с вялым изумлением обнаруживает себя сидящим на своём мучителе; из-за связанных рук и слабости размякшего тела удержать равновесие непросто, но Ли Ляньхуа не даёт ему упасть — впрочем, как и всегда. — Покажи мне, как глубоко твоё раскаяние, — в глазах его лукавых пляшут хитринки, однако за ними Фан Добин без труда различает алчное желание и чуткость, с которой Ли Ляньхуа неизменно относится к нему, которая неотделима от его сути, заботливой и сопереживающей. Фан Добин хрипло усмехается, звучно сглатывая скапливающуюся слюну: уж что он в совершенстве умеет делать, так это демонстрировать свою искренность. Он устраивается удобнее на красноречиво подпирающем его бугорке и улавливает, как на дне тёмных, прикованных к нему глаз вспыхивает яркий огонёк — Ли Ляньхуа проворно ныряет под его руки, оказываясь ближе, чтобы Фан Добин мог на него облокотиться, и запрокидывает лицо, внимательно смотря. Фан Добин склоняется, отчего хвост скользит по плечу — льнёт к манящим губам, ощущая, как чужая ладонь трепетно повторяет изгиб его поясницы, и от ранимости жеста сердце затапливает приливом нежности. Ли Ляньхуа позволяет его языку хозяйничать у себя во рту, делится рваным выдохом и невольно улыбается от того, как рьяно Фан Добин рвётся доказать ему чистоту своих помыслов. Его лисёнок до безумия влюблённый и до смешного доверчивый — Ли Ляньхуа отнюдь не выкован из стали, хоть отчаянно и делает вид. Ладонь исчезает со спины, пересекает живот и накрывает твёрдый орган, провоцируя у Фан Добина дрожь по всему телу; намереваясь подарить немного ласки, она замыкает его в кольцо, но Фан Добин с лихорадочным блеском в глазах пытается отстраниться. — Подожди, — шепчет он в полубреду; Ли Ляньхуа вопросительно мычит, оставляя тёплый поцелуй на открытом горле. — Ты хочешь так? — Ты против? — Ли Ляньхуа старается сохранить расслабленный настрой, чтобы не смущать ученика без надобности, и в знак готовности услышать перемещает руку на внутреннюю часть бедра. Фан Добин настойчиво ловит его взгляд, а поймав, облизывает пересохшие губы, очаровательно краснея. — Я хочу слиться с тобой, — втолковывает он. Ли Ляньхуа чувствует, как собственный пульс сбивается с ритма. — Для этого мне придётся раздеться: уверен, что дождёшься? — подшучивает он, касаясь горящей щеки ученика. — Я помогу, — хмыкает Фан Добин и мажет губами по фалангам. — Сам всё сделаю, ленивый ты Старый Лис, — укоряет он без тени обиды. Ли Ляньхуа смеётся. — Хорошо, я с удовольствием посмотрю на это. Стащить с него верхний слой не представляет сложности: Фан Добин неуклюже, поскольку его руки по-прежнему скованы, но упрямо воюет с чужим поясом — Ли Ляньхуа только улыбается, наблюдая за его стараниями, и ведёт плечом, давая упасть и среднему слою. Проворно распахнув на нём нижний, Фан Добин целует обнажившуюся грудь, отдельно задерживаясь на шрамах, покрывающих её — некоторые из них зажили давно, но есть и несколько относительно новых, среди коих особенно выделяется аккуратный тонкий шрам подле сердца, оставшийся после клинка Юнь Бицю. Фан Добин хмурится, прикасаясь к нему и выдыхая с печалью и тоской — Ли Ляньхуа успокаивающе зарывается пальцами в его волосы, ненавязчиво подталкивая дальше. — Ты на удивление замечательно справляешься, будучи связанным, — дразнит он; Фан Добин горделиво фыркает. — До какой же степени ты нетерпелив? — Ты себе и представить не можешь, — отзывается тот, натужно пыхтя над кромкой штанов: вот их стянуть не так-то просто, хоть Ли Ляньхуа и оказывает ему должное содействие, приподнимая таз. В раздражении Фан Добин даже подцепляет ткань зубами — Ли Ляньхуа прыскает, донельзя развеселённый: его маленький голодный хищник. Опасаясь, что тот банально испортит ему одежду, он решает всё же пойти навстречу. — Иди сюда, — он ослабляет узел на его запястьях, снимая ленту — Фан Добин с облегчением разминает конечности и, навалившись на Ли Ляньхуа всем весом, чтобы не сбежал, мстительно кусает изящный бок, стискивая челюсти, стремясь оставить яркий след, исчезать который будет достаточно долго. Ещё и место выбрал, подлец, где обычно ложится пояс — чтобы Ли Ляньхуа наверняка чувствовал и вспоминал каждый раз, как слишком туго повяжет. — Это тебе в благодарность за мудрые наставления, — скалится он и, забравшись руками под кромку штанов, теперь уже без труда лишает Ли Ляньхуа самого мешающегося, по его мнению, элемента одежды. Он широким ласковым движением оглаживает ноги по всей длине, чуть надавливая, словно восхищаясь заключённой в них грацией, и преданно целует каждый цунь, согревая голень, колено, бедро. Ли Ляньхуа щурится: от такого количества любви он необратимо разомлеет, и тогда Фан Добин, счастливый, примется вить из него верёвки. — Для прилежного ученика ничего не жалко, — отвечает он, прибиваясь взглядом к его лицу, находящемуся возле сгустка возбуждения. Фан Добин в кои-то веки не спорит: сперва обволакивает основание ладонью, вызывая у Ли Ляньхуа рваный выдох, а затем аккуратно льнёт к кромке губами, тягуче раздвигая их и выталкивая наружу влажный язык. Он ведёт им по всей окружности, прижимает плашмя, позволяя ощутить жар и влагу собственного рта, кончиком давит на головку, оголяя её. Он одновременно ласкает верхушку губами, прочерчивает контуры проступающих венок языком и массирует ствол рукой; когда он целенаправленно задевает уздечку, Ли Ляньхуа с трудом проглатывает стон: с одной стороны, ему хочется откинуться и отдаться во власть ощущений, а с другой — оторваться от представшего взору зрелища будет сущим преступлением. Фан Добин хитро смотрит, прекрасно догадываясь, в какие пучины смятения низверг сейчас своего наставника, лижет чувствительную поверхность, обильно смачивая её слюной, которая уже начинает стекать, пускает головку юркнуть внутрь своего рта, и всё это время не разрывает зрительный контакт, с упоением наблюдая, как Ли Ляньхуа тонет в густом тумане вожделения. — Язык у тебя хорошо подвешен, этого не отнять, — хрипит тот, прикрывая веки. — Если бы ты мечом так орудовал, давно покорил бы весь Цзянху. — Разве не ты Первый в Цзянху? — усмехается Фан Добин, и тембр его голоса оседает приятными вибрациями в паху. — Тогда мне достаточно покорить тебя. — А как же мечта взобраться на вершину мира боевых искусств? Он хмыкает. — А чем я, по-твоему, занят прямо сейчас? — Фан Добин выпрямляется; он опирается на руки, нависая над ним, порывисто целует в челюсть и, проверив, что на его заботливо растянутом входе сохранилось достаточно масла, примеряется, обхватывая ублажённую им плоть и направляя её в себя. Ли Ляньхуа замечает, как его брови коротко дёргаются при первых признаках вторжения — он пристально следит за всеми изменениями в мимике, чтобы по мере возможности помочь уменьшить дискомфорт, и отвлекает его тем, что рисует ноготком узоры на груди, в линиях коих угадываются мотивы, украшающие дом. — Не торопись, — советует он, проявляя терпение и преодолевая пронизывающий конечности рефлекс; Фан Добин кивает, осторожно опускаясь и приподнимаясь, мелко содрогаясь, когда орган упирается в стенки. Он плавно покачивается, постепенно вбирая всё больше и больше; в его теле тесно, жарко и уютно, как бы странно это ни звучало — Ли Ляньхуа зажимает меж пальцев его сосок, невесомыми прикосновениями щекочет кожу, повторяет волны рёберных дуг, когда Фан Добин вдруг с тихим звуком решительно принимает в себя полностью. Ли Ляньхуа успокаивающе гладит его по руке — Фан Добин ласково ловит кисть и переплетает их пальцы, бросая мягкую ранимую улыбку, от которой душа раскалывается. Привыкнув — или, подозревает Ли Ляньхуа, не желая более откладывать, — Фан Добин устанавливает неспешный темп, равномерно скользя по всей длине, и покорно прогибается в пояснице, когда Ли Ляньхуа, придерживая его, аккуратно направляет под нужным углом. — Ты так крепко обнимаешь меня, — судорожно выдыхает тот. — Воспитательная беседа прошла успешно? Или это ты настолько жадный? — Из нас двоих скупердяй здесь ты, — огрызается Фан Добин и внезапно прерывается на жалобный всхлип, когда трение достигает нужного места внутри: смена эмоций на его лице завораживает. — Щедрость господина Фана не знает границ, — посмеивается Ли Ляньхуа, прикладывая небольшое усилие каждый раз, когда Фан Добин снижается, чтобы чуть глубже войти в него. Хочется резче, мощнее, но пока он разрешает своему лисёнку играть так, как тому угодно. Хоть он и не без иронии называет Фан Добина щедрым, это на самом деле правда: выросший в достатке и любви, его Сяобао поразительно великодушный и бескорыстный; конечно, порой он ластится в расчёте на вкусный ужин или похвалу, а также периодически откровенно требует внимания, как и положено избалованному ребёнку, но он никогда не отнимет последнее — скорее, сам поделится. Фан Добин не скупится, когда дело касается его близких — как, например, он беззастенчиво отдаёт и отдаётся Ли Ляньхуа, вверяя ему своё тело, своё сердце, свою жизнь, и взамен просит только немного тепла, больше заботясь о том, чтобы важный ему человек был здоров и счастлив. Ли Ляньхуа надеется, что сумеет — нет, он приложит все силы, чтобы уберечь его от зла и боли, предательства и разочарования, сделает всё, чтобы сохранить в Фан Добине это яркое пламя, чтобы его огонь никогда не потух и не перегорел. Приноровившись и действуя уже куда смелее, Фан Добин вздрагивает от стимуляции, посылающей крохотные разряды молний по телу, и фокусируется на будоражащем ощущении того, как проникающая плоть растягивает его, согревает изнутри. Стремясь поймать идеальное положение и в очередной раз хвастливо подчеркнуть, что Ли Ляньхуа признаёт его красивым, он отклоняется назад и, опираясь ладонью о стену, двигается почти по строгой вертикали, даруя Ли Ляньхуа возможность любоваться тем, как его часть, поблёскивающая от смешавшихся жидкостей, то исчезает в нём, то вновь появляется. Он вызывающе качает тазом, заставляя Ли Ляньхуа подавиться воздухом, однако когда головка упирается в эпицентр наслаждения, Фан Добину самому едва удаётся удержаться на краю. Его подъёмы становятся короче и хаотичнее, рука приближается к собственному клубку скопившейся неги, чтобы помочь достичь разрядки, но Ли Ляньхуа ловко убирает её прочь. — Я не разрешал тебе себя трогать, — безжалостно припечатывает он; полуприкрытые глаза Фан Добина распахиваются в ошеломлении, и он сбивается с ритма, чуть не заваливаясь неуклюже вперёд. Изувер Ли Ляньхуа ухмыляется и, видя, что утомление потихоньку берёт над его учеником верх, наполовину садится, помещая ладони Фан Добина себе на плечи. — Продолжай, — подначивает он, подбадривающе целуя в солнечное сплетение, — поработай ещё немного, и получишь свою долгожданную награду. Явно балансируя на пределе, Фан Добин не тратит энергию на бессмысленную болтовню и охотно вцепляется в него; он запрокидывает голову, обнажая шею, на которой ярко выделяются мышцы и проступающий кадык, смыкает веки и, помогая себе руками подниматься, возобновляет неспешные движения, тлея от чувства наполненности. С поддержкой в лице Ли Ляньхуа гораздо легче: он раньше срывается на быстрый темп, каждый раз смачно ударяясь о его бёдра, и влажные шлепки кожи о кожу заглушаются громким стоном — Ли Ляньхуа смотрит, как размыкаются раскрасневшиеся от поцелуев и укусов губы. — Ляньхуа, — не то поёт, не то рычит Фан Добин, удивительным образом ломая интонацию между слогами. — Я здесь, — откликается тот и кладёт ладони на его ягодицы, поглаживая их и сминая. — Я прямо здесь, внутри тебя, — словно в подтверждение своих слов он оттягивает мягкие половинки в стороны — Фан Добин всхлипывает, отчаянно насаживаясь на него. — Ты такой пылкий, такой отзывчивый и гибкий, — он проводит пальцами вверх, ощупывая уголок тазовой косточки, и наконец дотрагивается до источника напряжения Фан Добина. — В тебе так хорошо, — шепчет он, сжимая его и вторя заданному ритму. — Ляньхуа, — воет Фан Добин, беспорядочно царапаясь короткими ногтями. Конечности сводит вязкая судорога, он по инерции продолжает подниматься и опускаться, когда экстаз настигает его вместе с тем, как рука Ли Ляньхуа стискивает головку: Фан Добин растворяется в агонии страсти, превращающейся в бесформенное удовольствие. Пальцы соскальзывают, испачканные белёсой жидкостью, и отстраняются — его, потерявшегося в пространстве и времени, обмякшего, крепко обнимают, останавливая дёргающиеся рывки, и нежно целуют в ключицу. По телу прокатывается новая волна дрожи: Фан Добин шумно выдыхает и, ослабив хватку, устало наваливается на Ли Ляньхуа, вплетается в волосы у него на затылке и рассеянно перебирает их в попытке успокоить своё бешеное сердцебиение. Горло немного саднит, перед глазами всё плывёт и кружится: осторожно стиснув пряди, он вынуждает Ли Ляньхуа запрокинуть голову и с жаждой заплутавшего в мираже путника приникает к его рту, чтобы вернуться с небес на землю. Ли Ляньхуа отвечает степенно, невзирая на сбивчивость поцелуя, встречает его язык своим и скромно стонет, когда Фан Добин, очевидно, частично придя в себя, подло ёрзает на нём, плотнее примыкая нутром. — Тебе всё мало, негодник, — ворчит он ему в губы. — Я обещал лишить тебя голоса, пока ты выкрикиваешь моё имя, — хрипло напоминает Фан Добин, борясь с настигающей его вялостью. — Громкое заявление для того, кто только что сорвал свой, — усмехается Ли Ляньхуа, трепетно оглаживая его спину. — Может, я просто покричу тебе со второго этажа инструкции по уборке дома? Такой вариант тебя устроит? Фан Добин прерывает очередной поцелуй, чтобы с хмурым осуждением посмотреть на одного бессовестного шарлатана. Осудить у него не получается, поскольку шарлатан только улыбается многозначительно; Фан Добин делает вид, что пропустил намёк. — Меня устроит, когда ты поделишься со мной своей ци, — упрямится он, толкнувшись бёдрами: всё ещё погружённая в него плоть вновь трётся о стенки, а глаза Ли Ляньхуа распахиваются шире. — Я ведь уже извинился, — обиженно дуется он. — Ты устал, — сомневается Ли Ляньхуа, и Фан Добин торжествующе хмыкает: отсутствие прямого категоричного отказа означает, что он уже победил. — Что я говорил тебе на мой счёт? — вскидывает он бровь и смещает ладони ему на шею, подушечками больших пальцев оглаживая основание челюсти. — Не недооценивай меня, — выдыхает он, склоняясь, и, в назидание опять сжав твёрдость внутри своего тела, увлекает Ли Ляньхуа в пылкий поцелуй. Не отрываясь от губ, он принимается методично скользить по нему, и Ли Ляньхуа, не выдержав, гортанно рычит, резко надавливая ему на ноги, пытаясь заставить его замереть. — Невыносимый, — ругается он, когда Фан Добин выпрямляется, давая ему возможность отдышаться. Тот пожимает плечами, но в его взгляде сквозит нахальство: «Да, и ты обожаешь меня таким». — Позаботься обо мне, — велит он, прекрасно осведомлённый, что выиграл в этом сражении, и с трудом слезает, морщась от холода и пустоты, когда их тела расстаются. Ли Ляньхуа помогает ему упасть на кровать и бережно проводит ладонями по животу и бокам, целует под рёбрами — тяжёлые волосы спадают с плеча, змеясь по обнажённой, липкой от пота коже. Ли Ляньхуа прочерчивает кончиком носа линию по груди, ныряет к основанию шеи, накрывая Фан Добина собой, и замирает, вдыхая его запах, смешанный с чем-то неуловимым, сладковатым и томным. Фан Добин без малейшего стеснения раздвигает длинные ноги, позволяя расположиться между ними, а руками тянется к его плечам, любяще обнимая. Ли Ляньхуа закрывает глаза, пропитываясь атмосферой доверия и близости. Однажды он уже почти потерял зрение: он не боялся трудностей, которые ждали его в связи со слепотой, и достаточно легко приноровился ориентироваться по звукам и потокам энергии, но настоящий страх он испытал, когда понял, что едва различает черты Фан Добина. Он был вынужден полагаться на интонации его голоса и прикосновения, а ещё никогда прежде так не радовался, что его несносный ученик носит исключительно белое — светлое пятно сильно выделялось на фоне размытой зелени или пёстрых разноцветных зданий. Невозможность увидеть эмоции, промелькнувшие на лице, родную улыбку, эти чарующие глаза, в отражении которых сам Ли Ляньхуа являлся ничем иным, как целым миром, смущённо покрасневшие скулы, сердито сведённые брови или манящие надутые губы — горечь и сожаление сковывали его сердце в те моменты, и с тех пор Ли Ляньхуа незаметно, шаг за шагом выжигал образ Фан Добина в своей памяти, постоянно добавляя и уточняя детали, корректируя, неизменно находя новые и новые очаровательные мелочи, поселяя их в укромном уголке души, чтобы в будущем, если зрение покинет его насовсем, он мог воссоздать их в своих мыслях. Это не заменит ему реальность, но послужит маленьким утешением. — Ты в порядке? — тихо спрашивает Фан Добин, обеспокоенный хрупкостью, которая вдруг окутывает прижавшегося к нему Ли Ляньхуа; тот утвердительно мычит и, помедлив, отстраняется — Фан Добин кладёт ладонь ему на щёку, гладит её и пристально изучает подёрнутые щемящей меланхолией проницательные глаза, тщательно выискивая признаки скрываемого дискомфорта, чрезмерного утомления или гнилой тоски. — Я надеялся, что ты уснёшь и отпустишь меня наконец, — привычно отшучивается Ли Ляньхуа, поворачивая лицо, чтобы согреть поднесённую ладонь поцелуем. Фан Добин фыркает. — И не рассчитывай. Давай уже, — он несильно пихает его коленом. — Не ты ли только что рассказывал, как тебе хорошо со мной? Почему же тогда всё сбежать пытаешься? Или ты мне соврал? — недобро щурится он и обхватывает пальцами подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Мне хорошо с тобой, когда ты молчишь и занят делом, — хмыкает Ли Ляньхуа. Фан Добин кривится и отталкивает его. — Ну так займи меня, — он кивком указывает вниз. — Торговаться на рынке будешь, — изображает Ли Ляньхуа строгость, но всё же больше не пытает ученика разговорами: Фан Добин умеет здраво рассчитывать свои силы, и он должен верить ему. — Но себя я тебе ведь продал, — смеётся тот, отрывая таз от скомканной простыни, когда ему подкладывают свёрнутое одеяло под поясницу. — И я жалею, что согласился на эту сделку, — притворно сетует Ли Ляньхуа, пальцами обводя вход, добавляя туда ещё немного масла и подготавливая расслабившиеся было мышцы к повторному вторжению. — Признай: это была лучшая сделка в твоей жизни, — Фан Добин прогибается, чтобы упереться в кровать лопатками, и, вальяжно запрокинув голову, закрывает глаза. Ли Ляньхуа улыбается и оставляет поцелуй на внутренней стороне бедра, прежде чем помочь поднять ноги. — Признаю, — шепчет он, подводя головку к отверстию и плавно, одним движением свободно проникая сразу на всю длину. Тело Фан Добина на мгновение напрягается, но тотчас вспоминает знакомые ощущения и перестаёт сопротивляться. Ли Ляньхуа ждёт немного, давая им время заново привыкнуть, и наклоняется, опираясь на руки по бокам — Фан Добин обхватывает его ногами за пояс, привлекая к себе ещё ближе. — Ненасытный, — Ли Ляньхуа подаётся назад, грозясь покинуть пределы его тела, после чего совершает мощный толчок, погружаясь до упора — Фан Добин сладострастно скулит. Ли Ляньхуа задаёт тягучий, но сильный темп, пользуясь податливостью разработанного входа, заставляя растянутые стенки обволакивать и ласкать его; обычно ему терпения хватает надолго, но сейчас, благодаря стараниям его испорченного ученика, заряженная ци пульсирует, рассыпая крупицы жара по телу, мечтая схлестнуться с той, что циркулирует внутри Фан Добина, а потому Ли Ляньхуа не торопится ускоряться, мучая своего чересчур самоуверенного лисёнка наигранной леностью и степенностью. Фан Добин под ним подбадривает его тихими судорожными вздохами, держится за плечи и подмахивает бёдрами, ища положение, в котором снова сможет поймать за юркий хвост ускользающее наслаждение. Он громко ахает, когда это ему наконец удаётся, и опускает руку на собственное желание, пламя которого распаляется пуще прежнего. С плоским звуком кожа ударяется от кожу; эхом служат шумное дыхание, редкие сдавленные возгласы и шелест скомканной ткани. Давая им обоим короткую передышку, Ли Ляньхуа замирает, плотно примкнув, и опускается, чтобы поцеловать остро выпирающий кадык — мелко содрогнувшись, когда плоть притирается к чувствительному месту внутри, Фан Добин ловит свободной рукой кромку его челюсти и поворачивает голову, чтобы смять его губы, не переставая при этом касаться себя. — Ты такой тесный, — нашёптывает ему Ли Ляньхуа, встречая искрящийся вожделением взгляд. — Такой горячий, — он следует поцелуями ниже к груди, и выпрямляется, мягко взирая сверху. — Такой красивый, — улыбается, замечая, как очаровательно-стыдливо вспыхивают кончики ушей Фан Добина. — Драгоценный Сяобао. Судя по выражению лица, Ли Ляньхуа даже делать ничего не нужно, чтобы довести того до исступления — он находит это ужасно забавным и милым. Фан Добин, сущее дитя в душе, обожает видеть и ощущать себя любимым, обожает, когда его нежат и обнимают; но, стоит отдать должное, он обязательно возвращает всю полученную заботу и ласку сторицей, отчего Ли Ляньхуа всерьёз опасается захлебнуться под таким напором, а потому строго дозирует то количество внимания, которое уделяет своему пылкому лисёнку. Он кладёт одну из ладоней ему на плечо и, крепко за него удерживая, принимается резко и часто двигаться, сокращая амплитуду, но увеличивая интенсивность — Фан Добин мелодично стонет, его собственные рывки становятся хаотичными и грубыми, и он, ломаясь от бушующих чувств, картинно изгибается, ногами стискивая талию Ли Ляньхуа. — Сяобао, пусти, — устало смеётся тот; Фан Добин хнычет, беспокойно мечась, но подчиняется, разводя бёдра шире, чтобы не мешать. Ли Ляньхуа смещает ладонь к ключице и останавливает её прямо над сердцем; не прекращая погружаться вглубь упругого, беспощадно терзаемого им тела, он концентрирует ци и, неровно нарисовав печать, загоняет её в меридианы Фан Добина, запуская его Яньчжоумань. И без того измождённый, тот сразу достигает пика: его практически подкидывает, когда лопается последняя, до предела натянутая струна, удерживавшая его подле обрыва, и на Фан Добина обрушивается поток неги, переплетаясь с шустрым и бесформенным потоком ци, хлынувшей внутрь. Потеряв над собой контроль, он резко сжимается, чем выбивает у Ли Ляньхуа воздух из груди, и тот неожиданно для себя тоже переступает черту, за которой начинается царство самозабвения. Из горла непроизвольно вырывается слабый стон, а распиравшее его возбуждение трансформируется в эйфорию, растворяясь в затихающих импульсивных толчках. Рука, прислонённая к груди, мелко подрагивает, но Ли Ляньхуа упрямо стимулирует вращение ци, пока не убеждается, что в меридианах Фан Добина нет и намёка на отравление — из-за яда Бича он обычно не разрешал тому впитывать его ци, испорченную и повреждённую за десятилетие мучений, однако развратный подлец всё равно всегда всё делал по-своему, и тогда Ли Ляньхуа нашёл способ нейтрализовать возможный негативный эффект с помощью печати; однако это, как и все остальные техники, требовало усилий. Яньчжоумань, непосредственно сама близость — всё это моментально истощает его, конечности подгибаются, и он тяжело опадает, отчего Фан Добин испуганно ойкает, когда на него сваливается полубессознательная туша, но тотчас обнимает её и прижимает к себе, роняя утешающий поцелуй в макушку. Ли Ляньхуа прислушивается к стремительному стуку его колотящегося сердца и закрывает глаза, мысленно заклиная это сердце продолжать биться как можно дольше. Он ведь заклинатель. Тишина и умиротворение поглощают их; под кожей тлеет рассеивающееся удовлетворение, расплавляя остатки разума; пульс постепенно приходит в норму, дыхание успокаивается, а тела вновь обретают чувствительность. Фан Добин морщится и неловко извивается; Ли Ляньхуа сперва терпит его ёрзания, но в итоге не выдерживает и вслепую хлопает его: — Прекрати дёргаться. — Не мог бы ты… высвободиться? — просит Фан Добин, прочищая слегка саднящее горло. Ли Ляньхуа фыркает, но с трудом приподнимается, разъединяя их и ложась рядом на спину, прикрывая глаза; он не видит, чем занят Фан Добин, но догадывается, что тот осматривает себя на предмет не то следов, не то повреждений. Юный нарцисс. — Нам придётся искупаться, — озвучивает Фан Добин свой вывод с ноткой отвращения в голосе. Ли Ляньхуа отзывается глухим мычанием. — Ты знаешь, где найти всё необходимое, — он нашаривает рукой первый попавшийся элемент своих одежд, укрывается им, закутываясь, как в кокон, и поворачивается набок, демонстрируя ученику свои незаинтересованные лопатки. — Ты собираешься спать? — удивляется Фан Добин. — В таком виде? — Разумеется, нет, — сонно хмыкает Ли Ляньхуа. — Я отдохну, пока ты всё подготовишь, приведу себя в порядок, после чего приготовлю ужин. Скоро должен вернуться А-Фэй. Застань он меня в таком виде, боюсь, его тонкая душевная организация не перенесёт шок от увиденного, он обезумеет от голода и попытается съесть нас с тобой, чтобы мы больше не вздумали проказничать. Ответом ему служит потрясённое молчание. — Что за чушь… — бормочет Фан Добин. — Ладно, отдыхай, лентяй, — он гладит его по изящному бедру, после чего с кряхтением выбирается, перелезая через бесцеремонно разлёгшегося у края Лиса. На полпути он замирает — по упавшей на него тени Ли Ляньхуа понимает, что Фан Добин навис над ним, и приоткрывает один глаз, чтобы узнать, что тому нужно. Фан Добин улыбается ему, наклоняется, чтобы радостно поцеловать в щёку, и, донельзя довольный, наконец встаёт, запахивая на себе нижние одеяния и направляясь к шкафу. Ли Ляньхуа из-под полуприкрытых век наблюдает за ним, в очередной раз запечатлевая в памяти красоту, заключённую в каждой линии тела, и поражается тому, что этот шедевр так бескорыстно вручили ему, велев любить и оберегать. Задача оказалась более изматывающей, чем можно было предположить вначале, но Ли Ляньхуа считает, что неплохо справляется с возложенной на него миссией, и с чувством выполненного долга проваливается в дрёму.

🔥

— Где твой ученик? — любопытствует Ди Фэйшен, кивая на последние три кусочка, оставшиеся в миске, и бросая устроившейся у него в ногах Хулицзин угощение. — Он не будет ужинать? — Понятия не имею, — безразлично пожимает плечами Ли Ляньхуа, доедая остатки риса с овощами в своей тарелке. — Он, вроде, собирался купаться. — Будем надеяться, он не утонул, — хмыкает Ди Фэйшен, пользуясь шансом и накладывая себе ещё мяса: в кои-то веки Ли Ляньхуа приготовил вкусненькое, а Фан Добин не здесь, чтобы оценить его старания по достоинству! Нельзя упускать такую возможность. — Что случилось? Ты весь вечер какой-то... вялый. С утра ты казался бодрее. — Всё в порядке, всего лишь устал, — отмахивается Ли Ляньхуа и прячет зевок. — Чай будешь? Ди Фэйшен скупо кивает, когда в дверном проёме возникает Фан Добин: его белые одежды скрупулёзно перетянуты поясами, слои плотно и ровно прилегают друг к другу, тонкая ткань рукавов свободно колышется при ходьбе, волосы украшает очередной гуань сложной работы с несколькими крупными драгоценными камнями — идеальный образ богатого господина портит только намокший кончик хвоста, который Фан Добин безуспешно пытается вытереть насухо. — О, А-Фэй, ты давно пришёл? — удивляется он, завидев товарища, как взор его падает на поверхность стола, и глаза распахиваются в неподдельном ужасе. — Эй, вы что, без меня всё уже съели?! — оскорблённо вскрикивает он, бросая хвост за спину, стремглав подбегает к ним, хватает палочки и падает на скамью, намереваясь успеть урвать последний кусок мяса — вот только, приземлившись, застывает и резко меняется в лице, не смея более и дёрнуться. Не без коварного злорадства Ди Фэйшен вальяжно забирает у него из-под носа оставшуюся порцию и предусмотрительно отправляет её прямиком себе в рот. Фан Добин провожает её взглядом щенка, не понимающего, за что его предали и бросили на улице. — Меньше перед зеркалом крутиться надо было, — упрекает Ли Ляньхуа, убирая свою, уже пустую, посуду и ставя воду кипятиться. Фан Добин понуро опускает голову и без энтузиазма ковыряется в унылом рисе; сидящий напротив Ди Фэйшен с интересом изучает его. — Чем вы двое занимались, пока меня не было? — он с подозрением смотрит по очереди то на одного, то на другого. — Проводили воспитательную беседу, — невозмутимо отвечает Ли Ляньхуа, ища на полках чай. Ди Фэйшен хмыкает. — По поводу? — Ляньхуа разозлился, что я его не слушаю, — подаёт голос Фан Добин, смиренно жуя пустой рис. Ди Фэйшен вскидывает бровь. — Ты умеешь злиться? — уточняет он у Ли Ляньхуа. — О, ещё как! — авторитетно заявляет Фан Добин и демонстрирует свою миску. — Видишь? Он до сих пор злится на меня, хотя я из сил выбился, пока у него прощение вымаливал, иначе бы он приберёг для меня что-нибудь, зная, что я опоздаю. Ди Фэйшен понимающе мычит. — Надо будет и мне тебя как-нибудь вывести из себя, — озвучивает он; Фан Добин чуть не давится едой. — Я могу просто вам не готовить, — напоминает Ли Ляньхуа. — Не обязательно при этом доводить меня. — Я хочу послушать, какие наставления ты мне дашь, — не унимается Ди Фэйшен. — Сяобао кратко изложит тебе основную мысль, — Ли Ляньхуа машет рукой и отходит к плите, где кипит вода. Фан Добин встречает вопросительный взгляд главы Ди и задумывается. — Меньше слов, больше дела, — резюмирует он и возвращается к рису. Ди Фэйшен низко смеётся. Ли Ляньхуа подходит к ним, ставя по центру горячий чайник с заваривающимися в нём листьями, после чего подталкивает ещё одну миску по направлению к Фан Добину — тот с недоумением поднимает голову и видит целую порцию тушёного мяса. — Ешь, — усмехается Ли Ляньхуа, садясь за стол. — Ты наверняка смертельно голодный. Фан Добин чувствует подлое желание расплакаться, но, будучи взрослым мужчиной, вместо этого с аппетитом и благодарностью принимается за ужин. Ди Фэйшен качает головой и улыбается едва заметно, подкармливая собаку. — Злится, говоришь, — переводит он взгляд на Ли Ляньхуа. Тот растерянно разводит руками в ответ и переворачивает пиалу, чтобы налить себе чай.