Призрак с чердака

      Воздух в этот октябрьский вечер был густым и влажным, пах прелыми листьями и обещанием дождя. Сам вечер ничем не отличался от других пятничных вечеров - такой же протяжный, усталый и безразличный. Но для шестнадцатилетнего шатена эти полчаса были островком свободы в бурном море обязанностей и чужих ожиданий. Он приходил сюда, на чердак, в это время, потому что только сейчас дом затихал, затаив дыхание, и принадлежал ему одному.       Чердак был его святилищем. Пространство под самой крышей, где в лучах заходящего солнца танцевали мириады пылинок, было наполнено тишиной, густой, как мед. Здесь пахло старым деревом, воском и чем-то неуловимо грустным, может быть, забытыми воспоминаниями. Он доставал с полки старого деревянного серванта, хранившего следы былого шика, виниловую пластинку. Его пальцы, привычные к движению, бережно опускали диск на крутящийся стол проигрывателя, которому было уже лет за двадцать. Раздавался мягкий щелчок, и затем... Затем рождалась музыка. Первые ноты пьесы «Умирающий лебедь» Камиля Сен-Санса из цикла «Карнавал животных» наполняли пространство, почти осязаемыми нотами. Мелодия виолончели - трагичная, пронзительная, полная неизбывной тоски - струилась по закоулкам чердака, окутывая его, как саван. Она была похожа на стон, на последний вздох. А аккомпанемент фортепиано был подобен воде - холодной, мерцающей бесчисленными бликами, подернутой рябью от крыльев умирающей птицы. И парень начинал танцевать.       Он не просто двигался - он сбрасывал с себя кожу затравленного юноши и становился тем лебедем. Его тело, гибкое и послушное, рассказывало историю отчаяния и надежды, борьбы и покорности. В этих движениях была вся его душа, неприкрытая, ранимая, жаждущая красоты. Он ненавидел чопорные бальные танцы, на которые водила его мама. Его манил балет, мир возвышенной грусти, где каждое движение было стихом, наполненным изяществом, нежностью и беззвучным, сердечным плачем. В этом танце была иллюзия иного, божественного мира, и его самой сокровенной, несбыточной мечтой была Опера Гарнье. Он лелеял ее в сердце, зная, что это всего лишь мечта, сладкий самообман, которому не суждено воплотиться.       А с крышки массивного шкафа, из полумрака, за ним наблюдали. Призрак дома, юный Саша, чья сущность была соткана из лунной пыли и воспоминаний, не отрывал от него взгляда. Для призрака эти пятничные вечера были тем, ради чего стоило «существовать». Его привлекал не только танец, этот гипнотический, обворожительный поток движений, но и сам танцор. Его широкие плечи, обещавшие силу и надежность, изумрудные глаза, в которых плескалась буря непрожитых эмоций, и весь его облик, дышавший какой-то трогательной, юношеской мощью. В тот вечер Вадик был одет с особой тщательностью: рубашка с кружевными оборками, делавшая его похожим на маркиза из старинной сказки, штаны на высокой талии, подчеркивавшие стройность его фигуры, и туфли на невысоком каблуке, довершавшие образ изысканности. Казалось, он не просто репетировал, а играл роль из той жизни, о которой тосковал. Когда последняя нота, дрогнув, растворилась в тишине, наступила пронзительная пустота. Вадик замер на мгновение, словно возвращаясь из далекого путешествия, затем вздохнул и посмотрел на часы. Привычными движениями он убрал пластинку, поправил рубашку, собрал непослушные пряди волос в небрежный пучок и, закинув на плечо потертый кожаный портфель, направился к выходу. И тут он почувствовал леденящий холод, пронзивший его насквозь, словно кто-то провел сосулькой по позвоночнику. Сердце сжалось от внезапной, иррациональной тоски. Ему показалось, что сквозь него прошел ветер, но ветер не простой, а несущий в себе шепот. Заметив движение, он опустил взгляд на нагрудный карман своей рубашки и ахнул. Там, словно материализовавшись из воздуха, лежала маленькая карточка из грубого картона, а на ней углем - удивительно живо и нежно - была вырисована роза. Ее бутон был полураскрыт, а лепестки, казалось, трепетали. Удивление на лице Вадика сменилось растерянной, а затем сдержанной, но искренней улыбкой. «Сквозняк, - решил он, - принес со старого сундука». Но в глубине души шевельнулось смутное, теплое чувство.       Дверь с тихим стуком закрылась, и вновь наступила всепоглощающая тишина. Призрак медленно сполз со шкафа и улёгся на потертый коврик прямо перед дверью, словно верный пес, ждущий хозяина. В его прозрачных глазах стояла бесконечная тоска. Он протянул руку, и в пальцах его материализовался кусочек угля. Один за другим на грубых половицах стали появляться розы. С каждым новым цветком его движения становились увереннее, а штрихи тоньше. Он вкладывал в каждый рисунок всю свою невысказанную нежность, всю немую преданность, на которую был способен.       Время, неумолимое даже для призраков, принесло новую пятницу. Вадик, включив проигрыватель, вновь погрузился в свой безумный, прекрасный мир. А Саша, призрак с именем и тоской в сердце, наблюдал, затаив дыхание. Его манили эти руки: плавные, говорящие, эти изгибы тела, полные грации и силы. В этот раз старая тоска пересилила страх. Он спустился вниз, его невесомая форма едва колыхала пыль на полу. Сначала он просто неуклюже следовал за Вадиком, пытаясь повторить его движения. Но его ноги, лишенные плоти, путались, а глаза не успевали ловить стремительные па. Он был тенью, пытающейся стать человеком. После десятой неудачи, он с беззвучным стоном отчаяния рухнул на пыльное кресло у стены. Он мог лишь наблюдать, и в этот миг ему показалось, что он понимает всю глубину своего небытия.       И тут лучи заходящего солнца, пробившись сквозь запыленное окошко, упали на лицо танцующего Вадика. Свет играл в его волосах, золотил ресницы, заставляя его щуриться. Он был похож на ожившую статую, на поэму, написанную светом и тенью. «Он как сама искренность», - прошептало призрачное сознание Саши, и в его груди, где когда-то билось сердце, что-то болезненно и сладко сжалось.       Когда музыка смолкла, Вадик, как всегда, ушел. И лишь после того, как дверь захлопнулась, Саша с ужасом вспомнил о новом рисунке - розе, над которой он старался всю неделю. Он рванулся к полке, схватил листок и помчался вслед, проскочив сквозь дерево двери, как призрачный ветер. Но через несколько метров он с досадой обнаружил, что листок остался по ту сторону. Он не мог пронести его сквозь материю. Протолкнуть рисунок под щель стало для него титанической задачей, на которую ушло еще полчаса мучительных усилий.       Затем началась бешеная погоня. Листок бумаги, ведомый невидимой силой, понесся по коридорам особняка, вызывая перепуганные вздохи и крестные знамения у слуг. Наконец, он нашел его комнату. Она резко контрастировала с богатым убранством дома: скромная, почти аскетичная, больше похожая на каморку для прислуги.       «Видимо, тебя снова наказали», — тихо произнес призрак, опускаясь на край его узкой кровати. Его голос был лишь шелестом в воздухе. Вадик молча разбирал стопку белья. Он встал и начал раздеваться, совершенно не подозревая, что находится в сантиметрах от другого существа. Для Саши время растянулось, стало вязким и густым. Каждая расстегиваемая пуговица на рубашке Вадика была маленькой пыткой и наслаждением. Наконец, ткань соскользнула с его плеч, обнажив подтянутое, упругое тело, кожу, освещенную мягким светом лампы. Призрак почувствовал, как его эфирная сущность заколебалась, потеряла четкость.       А когда длинные, уверенные пальцы Вадика дотянулись до ширинки брюк, Саша не выдержал. Волна жара, невозможного для призрака, прожгла его насквозь. Его прозрачно-голубое свечение вдруг вспыхнуло ослепительной радугой, заискрилось, как полыхающий огонь. От смущения и перевозбуждения он рванулся с места, стремясь назад, к своему уединению на чердаке. Но его сила, подпитанная бурей эмоций, вышла из-под контроля. Пролетая мимо стула, он с такой силой задел его, что тот с грохотом отлетел к стене. Вадик резко обернулся на звук. Подойдя к стулу, он с недоумением стал его рассматривать. Саша, придя в ужас от содеянного, попытался поставить его на место, но его взгляд снова упал на обнаженный торс юноши, склонившегося рядом. Голова закружилась, в висках застучало. Ему нужно было бежать, иначе он бы распался на атомы от переизбытка чувств.       Шатен, так и не поняв, что произошло, водворил стул на место. А Саша, тем временем, уже в коридоре, пытался «отдышаться», хотя дышать ему было нечем. Он видел, как Вадик, наконец, переоделся в домашние брюки, и только тогда смог вернуться.       Призрак остался в его комнате, прилег рядом на кровать, ощущая исходящее от тела тепло. Вадик взял книгу -детектив, нелюбимый жанр Саши. Но сейчас это не имело значения. Мерный шелест страниц, тихое дыхание юноши, сама его близость, всё это создавало иллюзию невероятной, почти семейной теплоты. Саша не чувствовал этого столетия.       Так прошли часы. За стеной часы пробили полночь, и календарный лист с шелестом перевернулся, открывая дату, обведенную красным карандашом - 31 октября. Хэллоуин. Вадик вдруг резко сел на кровати, а затем с глухим стуком свалился на пол. Призрак, ошеломленный, замер в ожидании. И тут прозвучали слова, которых Саша ждал, кажется, целую вечность.       — Ты кто? - выпалил Вадик, и его изумрудные глаза, широко раскрытые, смотрели прямо на призрака. Не сквозь него, а на него. У Саши перехватило дух. Мир поплыл.       — Ты... ты меня спрашиваешь? - его собственный голос прозвучал хрипло и невероятно громко в гробовой тишине комнаты. Он не верил своим ушам.       — Конечно, тебя! Тут в комнате еще кто-то есть? Почему вообще ты здесь! - голос Вадика дрожал, в нем смешались страх, злость и потрясение. Видение, которое он наблюдал десятилетиями, вдруг повернулось к нему лицом и заговорило. Это было ошеломляюще.       — Стой, стой! Успокойся! - Саша метнулся к нему, когда Вадик в панике схватил тот самый стул. Его прозрачные руки бессильно прошли сквозь дерево, но он сконцентрировался, и стул сам по себе плавно встал на место. - Я... я не могу передать, э-это чувство... Я Саша! Призрак этого дома. Приятно познакомиться. Ты не представляешь, как одиноко общаться самим с собой! Я даже с отражением не могу поболтать! Он говорил быстро, захлебываясь, боясь, что вот-вот все исчезнет. Он смотрел на Вадика, и на его лице читался полнейший, абсолютный шок.       — Чего?! Какой нахер призрак? Что происходит?!       — Все хорошо! - соврал Саша. - Точнее, я тоже в полном шоке! Давно на меня не обращали внимания... Я так рад... так рад, что меня увидели! - его голос сорвался на высокой, счастливой ноте. - Кстати, как тебя зовут? Я хоть и много десятилетий тут провел, но твое имя мне не доводилось услышать.       — Вадим. Можно просто Вадик, - тот машинально протянул руку для рукопожатия, а затем застыл, осознав абсурдность жеста. Саша посмотрел на его ладонь, живую, теплую, с проступающими венами, и его собственная, прозрачная рука бессильно прошла сквозь нее. В воздухе повисла горькая, неловкая тишина.       — И давно ты... призрак? Как вообще им стал?       — Я сам не знаю, - Саша отвел взгляд. - Я просто... не будем углубляться. Умер в юном возрасте. Можно сказать, по собственной случайности. - Он сделал паузу, а затем добавил, и в его голосе послышалась настоящая, неподдельная нежность:       —Кстати... я давно хотел сказать... ты прекрасно танцуешь.       — Ты следил за мной? - в голосе Вадика вновь зазвучала настороженность.       — Нееет! - Саша всплеснул руками. - Ну, то есть... да. Но я просто наблюдал. Ты... ты как музыка.       — А эти розы, разрисованные на полу чердака... твоих рук дело?       Саша лишь молча и виновато покачал головой, чувствуя, как по его щекам, будто бы, текут горячие, призрачные слезы, которые никто не мог увидеть.       — Хах, - неожиданно рассмеялся Вадик, и напряжение в комнате немного спало. - Так вот кто это был! Уборщица на тебя жаловалась, хотела экстрасенсов вызывать. По правде говоря... очень красивые цветы. Повисла пауза, но теперь она была не неловкой, а задумчивой, наполненной тихим удивлением друг перед другом.       — Слушай, - наконец сказал Вадик, глядя в ту точку пространства, где угадывалось сияние призрака. - Раз теперь я тебя вижу... чем бы ты хотел заняться, пока выпал такой шанс?       Саша замер. В его сознании пронеслось тысячу желаний - облететь весь город, прикоснуться к морю, снова почувствовать вкус шоколада... Но все они были несбыточны. И тогда он вспомнил самое простое, самое человеческое из всех желаний.       — Я бы...я бы хотел посмотреть вместе с тобой фильм. «Гарри Поттер и философский камень». Я давно прочитал книгу, а когда вышел фильм... так и не смог его посмотреть. - Вадик улыбнулся, и его лицо озарилось теплым, живым светом.       — Хорошо. У меня как раз есть диск. Надо тихо пробраться в гостиную, взять его, а потом на чердаке есть старый пузатый телек. На нем как раз и посмотрим. Ну, как тебе план? - Саша не смог ничего ответить. Вся его сущность, все его прозрачное тело вдруг вспыхнуло таким ярким, ослепительно-серебристым светом, что на мгновение в комнате стало светло, как днем. По его лицу текли струи счастливых, сияющих слез, которые испарялись, не долетая до пола. Эмоции, которые он копил десятилетиями, вырвались наружу этим немым, но красноречивее любых слов фейерверком. Ему не нужны были слова. Его сияние говорило само за себя.