Призрак с чердака

      Дверь из этой жалкой недопрачечной, бывшей когда-то чуланчиком для прислуги, со скрипом отворилась, словно нехотя выпуская их в объятия темноты. Коридор второго этажа тонул в густых сумерках, лишь бледный лунный свет ленивыми прямоугольниками падал из окон на паркет, выхватывая из мрака позолоту рам и бархат обивки. Воздух был неподвижным, густым, пах пылью и временем. Шатен, затаив дыхание, вместе со своим новым, невероятным другом-призраком побрел на цыпочках к лестнице. Каждый нерв в его теле был натянут струной, а в ушах стоял звенящий звон от притихшего дома.       — Третья ступенька скрипит, - прошелестел у него над ухом голос Саши, похожий на шелест старых страниц, - и седьмая. - Наступай ближе к перилам.       И в таком странном тандеме, где один видел в темноте будто днем, а второй чувствовал каждую скрипучую доску под ногами, они, словно призрачные диверсанты, благополучно добрались до первого этажа. Прокравшись в гостиную, они замерли. В огромной, роскошной комнате, утопающей в бархате и темном дереве, царила гробовая тишина. Тиканье маятника в напольных часах-громадине било по барабанным перепонкам, а собственное сердцебиение Вадика грохотало в его ушах, как набат. Они, прижимаясь к тенистым стенам, подкрались к прозрачному шкафчику-витрине с медиатекой и начали лихорадочно искать нужную коробку.       — Ого! - не удержался Саша, и его голос прозвучал как легкий, восхищенный ветерок, заставляя пылинки на полках вздрогнуть. - Сколько здесь дисков! Целая вселенная! Полки буквально ломились от коробок в ярких обложках, целый мир звуков и красок, от которого его отрезала непроницаемая стена времени. В его прозрачном голосе звучала такая жадная, детская радость, что у Вадика сжалось сердце.       — Тихо ты! - прошипел он, озираясь с настоящим ужасом. - Если нас поймают, я просижу в той комнате еще неделю, а ты останешься без Гарри Поттера.       — Сомневаюсь, что кроме тебя меня еще кто-то видит и слышит, - возразил призрак, но все же понизил голос до почти неслышного шепота, в котором плескалось смущение.       — Шансы малы, но никогда не равны нулю. Нашел! - В его руках блеснула долгожданная коробка. Они пулей вылетели из гостиной и помчались наверх, по сердцу заливал сладкий, пьянящий восторг риска. Дверь на чердак с противным, рвущим душу скрежетом открылась, и прямо навстречу им, из темноты, выпорхнул маленький мотылек, будто крошечный страж этого места. Вадик отшатнулся, сердце ушло в пятки.       — Черт! - вырвалось у него, перехватывая дыхание. Саша тихо рассмеялся, не в обиду другу, а от переполнявшей его, буйной, почти болезненной радости. Здесь, на чердаке, было прохладно и таинственно. Сквозняк гудел в щелях крыши заунывную, старую как мир песню, а в центре помещения, в столбе призрачного лунного света, просачивавшегося сквозь круглое окошко-иллюминатор, кружились мотыльки, их серебряные крылышки отбрасывали на стены мистические, танцующие блики.       Вадик взобрался на шаткий деревянный табурет и с верхней полки старинного шкафа, с трудом, стащил пузатый, покрытый вековой пылью телевизор.       — Дай я помогу! - Саша сосредоточил всю свою волю, вся его эфирная сущность напряглась, сгустилась в воздухе, и вместе, медленно и осторожно, они спустили тяжеленную, неповоротливую конструкцию на пол. Грохот, тем не менее, получился оглушительным, раскатившись эхом под самыми сводами крыши. Они замерли, прислушиваясь, вжимаясь в тени, превратившись в два испуганных сердца, отчаянно стучащих в унисон. Но шагов так и не последовало, лишь тихое, насмешливое тиканье часов снизу. Выдохнув с облегчением, похожим на падение в бездну, они включили телевизор. Механическая коробка зашипела, замерцала и выдала на экране ослепительно белый, гипнотизирующий шум. Вадик с замиранием сердца, с почти религиозным трепетом вставил диск.       И вот, сквозь помехи, словно сквозь толщу лет, полилась знакомая, волшебная, до слез узнаваемая мелодия. На экране появился мальчик-очкарик, и мир магии ожил.       — Повезло, - прошептал Вадик, чувствуя, как с плеч сваливается тяжесть, - я уж побоялся, что не заработает.       Он посмотрел на призрака и замолчал, пораженный. Саша застыл, его прозрачные очертания дрожали от немого восторга. Глаза его, широко раскрытые, были прикованы к экрану, в них горели целые галактики изумления и счастья, а по щекам текли сияющие, жемчужные слезы волнения. Он что-то тихо бормотал себе под нос, сравнивая картинку с образами, которые много лет жили лишь в его воображении. Вадик с нежной, теплой улыбкой наблюдал за ним, пытаясь понять саму магию этого момента: как он вообще его видит? Почему именно он? Надолго ли это дарованное чудо? И как он умер, этот юный парень, застрявший между мирами? Попал в аварию? Заболел? Прерванная судьба...       — ААА, Северус Снейп! - внезапно взвизгнул Саша, забыв о всякой осторожности, и его голос прозвучал как чистый, радостный колокольчик. - Божечки, это шедевр, Вадик! Спасибо тебе большое! Ты чего не смотришь, тебе не интересно?       — По правде говоря, я его смотрел уже тысячу раз и знаю наизусть, - признался Вадик, пожимая плечами.       Лицо призрака на мгновение омрачилось легкой, но такой понятной тенью разочарования. И Вадик с пронзительной ясностью осознал: «Он сделал это для меня. Всю эту сумасшедшую, рискованную авантюру он затеял только ради меня, чтобы подарить этот момент».       — Но я с удовольствием гляну еще раз, - быстро, искренне добавил он. - Это же, как ты и сказал, шедевр. И смотреть его с тобой - совсем другое дело.       Когда финальные титры поплыли по экрану, на старинных часах на стене пробило два. Саша не умолкал ни на секунду, с восторженным энтузиазмом комментируя и сравнивая фильм с книгой, жестикулируя прозрачными руками. Тот, кто впервые увидел бы этого призрака, никогда бы не подумал, что бесплотный дух может быть настолько эмоционален, стремителен и... по-человечески жив.       — Ну что, - устало, но с неизменной теплотой в голосе спросил Вадик, когда в комнате воцарилась тишина, - есть что-нибудь еще, что бы ты хотел сделать, пока... пока ты видим? Пока я тебя вижу?       — Эм... есть, - прошептал Саша, и вдруг его прозрачное тело начало переливаться совершенно новыми, незнакомыми оттенками. Не такими, как раньше, а нежными, стыдливыми, трепетными, розовыми, как первая улыбка зари, которые постепенно вспыхивали ярким, смущенным алым румянцем, словно живописный закат, заливающий все небо. Это было одновременно трогательно, забавно и немного щемяще.       — Давай, говори, не стесняйся, - мягко подбодрил его Вадик. - Не сделаешь сейчас - не сделаешь и потом. Чудо не вечно, правда?       — Я... я хотел бы с тобой станцевать, - выпалил призрак и тут же, в порыве стыда, закрыл лицо руками, не в силах вынести молчаливого вопроса в глазах друга.       — Что, еще раз? - Вадик не понял, переспрашивая скорее от неожиданности, чем от нежелания.       — Станцевать с тобой хотел я. Вот... - голос Саши почти угас, стал тише шепота падающего лепестка.       Вадик улыбнулся - широко, по-доброму, чувствуя, как по телу разливается странная, сладкая нежность. Он встал и с театральным, галантным поклоном протянул руку в пустоту перед призраком.       — Ну, вставай тогда. Давай станцуем. - И тут пространство чердака озарилось новыми, еще более яркими и чистыми цветами, вспышкой золота, лазури и изумруда. Призрак с робкой, сияющей улыбкой имитировал пожатие и встал напротив, его контуры стали чуть четче, чуть реальнее.       — Но я, к сожалению, не уме... - начал Саша и резко замер, глаза его расширились от изумления.       Он почувствовал это. Легкое, едва ощутимое, но совершенно реальное, неоспоримое давление на его спину. Теплое? Нет, прохладное. Касание. Он ощутил касание другого существа за такое долгое, бесконечное время тотального одиночества! Это чувство невозможно было передать словами - это была смесь шока, восторга и щемящей боли от прикосновения. В его глазах, помимо его воли, выступили призрачные слезы. Это надо было только пережить.       — Расслабься, - прошелестел голос Вадик прямо у его уха, и в нем слышалась улыбка. - Просто будь свободным. Доверься мне. Я веду.       И они начали двигаться. Сначала неуверенно, робко, но с каждым мгновением все плавнее, все гармоничнее.       Призрак угадывал и подстраивался под движения юноши, а Вадик, повинуясь незримым, но таким ясным импульсам, мягко вел его в медленном, импровизированном вальсе. В их головах звучала нежная, никому не ведомая мелодия, и Саша тихо ее напевал, его голос был похож на шелест листьев в ночном саду, на журчание далекого ручья.       Прокружившись так несколько кругов, Вадик почувствовал, как на него наваливается свинцовая, непобедимая усталость. Сон, как теплая волна, смывал его сознание, веки наливались свинцом, глаза сами закрывались, погружаясь во тьму. Они закончили танец, и Вадик, почти без сил, рухнул на старое пыльное кресло, которое с гулым вздохом взорвалось облаком вековой пыли. Саша, не замечая этого, сиял, как майское утро. Его фигура пульсировала мягким, радостным светом.       — Мы сделали это?! Ура! Господи, моя мечта сбылась! Вадик, спасибо тебе большое! - Увидев, что парень уже спит, сбежав в царство сновидений, он мгновенно затих. Его сияние смягчилось, стало приглушенным, похожим на лунный свет, льющийся на спящее озеро. Он порылся в коробке со старыми вещами, достал потертый, но еще мягкий и, казалось, хранящий следы тепла плед, с невероятным усилием встряхнул его, что было настоящим подвигом для призрака, и накрыл Вадика с нежностью и заботой, бережно поправив складки.       — Пусть и твои мечты сбудутся, - прошептал он, и в его голосе звучала вся невысказанная грусть прощания и вся надежда на счастье для друга. И, наклонившись, он легонько, как дуновение, как прикосновение бабочки, прикоснулся нематериальными губами ко лбу спящего юноши. Место поцелуя на секунду окрасилось в серебристый, сказочный цвет, оставив на коже мимолетную, прохладную точку - печать их дружбы.       Яркие, наглые солнечные лучи, пробившиеся сквозь пыльное, закопченное окошко, безжалостно слепили в Вадика, заставляя морщиться и отворачиваться. Он потянулся, с наслаждением чувствуя в мышцах приятную усталость, и, улыбаясь, открыл глаза, чтобы поделиться восторгом от вчерашнего приключения.       — Саш? - В ответ лишь тишина. Густая, звенящая, абсолютная. Пылинки, подхваченные утренним воздухом, лениво танцевали в солнечных лучах.       — Саша, ты где? - его голос прозвучал громче, с ноткой нарастающей тревоги. Он вскочил, скинув плед, и лихорадочно обвел взглядом чердак. Никого. Пустота, которая вдруг стала давить на виски. Сердце сжалось от холодного, неприятного предчувствия, уколовшего ледяной иглой. Он обыскал каждый темный угол, заглянул за каждый шкаф, под стол. Только пыль да паутина. Пусто. «Наверное, просто скрывается. Появится следующей ночью», - с наивной, отчаянной надеждой подумал он, пытаясь заглушить поднимающуюся с дна души панику.       Но следующей ночью его не было. И через неделю, когда Вадик прокрадывался на чердак с припасами печенья. И через месяц, в дождливый вечер, когда он просидел здесь до самого утра. Вадик стал приходить на чердак чаще, почти жить здесь. Он садился в то самое, ставшее родным кресло, укрывался старым пледом, от которого, как ему упрямо казалось, все еще веяло тем самым, знакомым до слез, приятным холодком - эхом прикосновения друга, и выводил углем розы на пожелтевших обрывках страниц старых книг. Каждый лепесток, каждая извилистая линия были немым вопросом, мольбой, обращенной в безответную, безмолвную пустоту. ***       4 года спустя...       Воздух Парижа был напоен терпким ароматом свежесваренного кофе, сладковатой дымкой от круассанов и дорогих, изысканных духов. Вадим, теперь уже стройный, уверенный в себе молодой мужчина с усталой мудростью в глазах, наконец-то исполнял свою заветную мечту, поднимаясь по мраморной, сияющей золотом и хрусталем лестнице Оперы Гарнье. Величественные кариатиды, расписные плафоны, бархат лож - все это кружило голову, сливалось в ослепительный калейдоскоп роскоши. Он занял свое место на балконе и, взволнованно прильнув к биноклю, жадно разглядывал каждую позолоченную лепнину, каждую алую складку драпировки, чувствуя, как сердце бьется в унисон с ожидающим залом.       Представление уже началось, волшебная музыка наполняла зал, когда сквозь уже занятые ряды начал протискиваться запыхавшийся молодой человек с симпатичной девушкой, беспрестанно и смущенно кивая и извиняясь перед зрителями. Он плюхнулся на соседнее кресло, и они с Вадимом на мгновение встретились взглядами - случайно, мимолетно. Вадим попытался сосредоточиться на изящных, невесомых балеринах, порхающих по сцене, но его взгляд, будто против его воли, снова и снова возвращался к соседу. Черты его лица... невероятно, до мурашек, до холода в спине, напоминали того самого призрака. Та же линия подбородка, тот же разрез глаз, тот же овал лица. Невозможное, мистическое сходство.       Когда закончился первый акт и зажегся свет, зал наполнился гулким гулом голосов. Вадим, не в силах терпеть дольше это жгучее любопытство, повернулся к парочке, чувствуя, как глупо и нелепо звучит его вопрос.       — Извините, - голос его дрогнул, выдавая волнение, - вас случаем не Саша зовут? - Белокурый парень обернулся и удивленно, но доброжелательно улыбнулся. Его глаза были яркими, живыми.       — Ох, нет! - рассмеялся он. - Вы, наверное, обознались. Я Жюль Бернар. Но мне будет очень приятно познакомиться с вами.       Они пожали друг другу руки. И в этот миг Вадим почувствовал его. Тот самый, знакомый до боли, прохладный, легкий, едва уловимый холодок, исходящий от ладони Жюля. Не морозный, не мертвенный, а свежий, как утренний ветерок в горах, как прикосновение к гладкому речному камню. Тот самый холодок, что веял от старого пледа на чердаке.       Сердце Вадика екнуло, сделав в груди сальто. В глазах потемнело от переполнивших его чувств. Может быть, он и не помнит. Не узнает. Но это точно была его частичка. Та самая, что когда-то рисовала розы углем на грубых досках и танцевала с ним в пыльном сиянии лунного света на заброшенном чердаке, подарив ему несколько часов абсолютного чуда.       — Я Вадим, - сказал он, глядя в бездну удивленных, но по-доброму расположенных, очень земных глаз Жюля. - Можно просто Вадик.