чёрные птицы

— да что ты вообще от меня хочешь? — устало спрашивает аскеладд, вздыхает и закидывает ногу на ногу, сев в кресле чуть ниже, покачивает в руке бокал с виски. — чтобы я тебе всё на блюдечке с золотой каёмочкой предоставил? мадс меряет шагами его кабинет, взъерошенный, взмыленный, и явно с похмелья. — это просто нечестно, понимаешь? — всплёскивает руками мадс. это не нечестно, это тупо; мадсу уже не пять, чтобы закатывать такие истерики. поэтому аскеладд на самом деле его и не любит. и поэтому редко с ним видится. — у тебя есть всё, ты умеешь договариваться, со всеми находишь общий язык. почему я не могу? — продолжает мадс. аскеладд прикусывает край своего бокала и делает небольшой глоток. стекло в зубах помогает не сжимать челюсти слишком сильно. — потому что не научился. учись. — ты даже отцу сразу понравился! а это неправда. в первую встречу с олафом — ту, когда он аскеладда действительно заметил — аскеладду было всего двенадцать, и он думал, что олаф убьёт его. встреча была случайной, и ещё более спонтанным было принятое подкоркой решение заслонить мать, встать перед ней, когда её было некому её защитить. аскеладд тогда вцепился зубами олафу в руку, которой тот попытался ударить лидию. видимо, это сработало. это — и швы, которые пришлось наложить. — ну, сейчас ты его уже в любом случае не впечатлишь. — хотя, возможно, олаф там наблюдает как-то за происходящим и в гробу вертится от осознания того, насколько у него сыновья идиоты. все поголовно. мадс только отмахивается. зрачки у него узкие в полумраке комнаты, и от него несёт алкоголем и неприятным запахом немытого тела. видимо, это наследственная склонность. ещё одна великолепная семейная черта, перешедшая отчасти в семейный бизнес. — пожалуйста. — он поворачивается к аскеладду прямо, смотрит ему в глаза, и аскеладд отпивает ещё немного виски. — помоги мне. — почему я, а не рангвальд? у мадса дёргается в подобии оскала верхняя губа. — потому что он относится ко мне, как к грязи. будто аскеладд нет. он молчит, а потом пожимает плечами: — как ты это видишь? — я… — мадс прерывается, тянется к бутылке на столе и отпивает прямо из горла. просто прелестное зрелище — недолюбленный недоросль. — я не знаю, — выдыхает он после крупного глотка, — но знаю, что ты можешь. мы же дружили раньше, разве нет? помоги мне. талантливый мистер олафсон, какая ирония. — а если я не хочу? — всё же говорит аскеладд. даже его терпению и желанию ломать комедию может прийти конец; но сейчас он ожидает разве что того, что мадс ощерит зубы, разозлённый и униженный, и вылетит из комнаты, и аскеладд наконец останется в одиночестве, наедине с зарождающейся головной болью. снова недосып, снова алкоголь. вместо этого мадс, всё-таки оскалившись, ударяет по столу бутылкой, которую всё ещё держит в руке. — почему ты ведёшь себя так, будто я обязан перед тобой унижаться? мы же братья, разве нет? — голос у него истерически подрагивает, и аскеладд вспоминает мальчика, которого увидел впервые уже больше десяти лет назад. мадсу тогда было восемь, и его отчего-то жутко интересовало, каково это — жить практически на улице. работать за гроши. прикидывать, хватит ли денег на еду. аскеладд тогда улыбался ему, поддерживал его детский интерес, бегал с ним вместе по коридорам особняка семьи вольдстад, а потом наступал вечер, и он шёл на улицы воровать и подслушивать. мадс всегда казался ему маленьким избалованным засранцем, любимым младшеньким сыном, и с ним аскеладд всегда изображал самый искренний смех, когда старшие братья только фыркали. сейчас ему надоело. — возьми уже себя в руки. мадс замирает, словно оглушённый тоном более строгим, чем нейтральный. аскеладд знает, почему — их отец выражался так же. — артур… — вот именно. артур, а не мерлин; я не волшебник, и чудеса творить не умею. — но… — пошёл вон. он тоже недостоин звать его этим именем. у мадса вздрагивают губы, словно он сейчас заплачет, и аскеладд чуть прикрывает глаза, всё ещё следя за ним из своего кресла. чтобы пройти к двери, мадсу придётся пройти мимо него, и сейчас это, кажется, для мадса задача слишком сложная. но тот берёт себя в руки, оправляет пиджак из дорогой ткани с вышивкой и упрямо остаётся на месте, у стола. — нет. ты возьмёшь меня в долю. — ого, требования пошли? — аскеладд поднимает брови и показывает на мадса своим бокалом, потом отставляя тот на тёмный деревянный столик рядом с креслом. — докажи, что что-то умеешь. ты же знаешь, чем мы тут занимаемся. — я… — я, я, я, маленький эгоист. — мне уже приходилось драться. и я умею договариваться с людьми. правда. — пока что я этого не вижу. ну, у тебя же есть какие-то яйца? или ты такая размазня, как о тебе думают? аскеладд бьёт почти наугад, просто из-за раздражения и усталости, не слишком далеко всё планирует, но всё ещё надеется, что мадс сбежит. его личная вендетта против мужчин семьи вольдстад вполне может закрыть на мадса глаза. а вот мадс всё-таки его удивляет. — я не размазня! — движет им, вероятно, пьяное отчаяние, но он перехватывает бутылку за горлышко и ударяет ей о край рабочего стола аскеладда, разбивает, не сводя с него взгляда, бросается вперёд, и аскеладд подбирается, почти не меняя позы, готовится вскочить, но необходимости это делать нет. мадс пытается его атаковать, кажется, толком и не понимая, для чего именно — а потом спотыкается то ли о край ковра, то ли ещё обо что, и аскеладду оказывается достаточно только немного изменить положение тела, задеть его ноги ботинком, чтобы мадс запнулся и потерял равновесие. обломок бутылки со звоном падает на паркет, и запах алкоголя становится ярче, когда бутылка останавливается о ботинок аскеладда. он слышит этот звон стекла — и слышит глухой, чуть влажный звук, с которым голова мадса ударяется об угол столика рядом. он обмякает почти сразу же, и аскеладд молча смотрит на него. смотрит, смотрит и смотрит, пока мадс не пытается приподняться на непослушных руках, и неестественная улыбка налезает на лицо сама собой. — какой же ты дурак, мадс. у его брата пробит висок, и он не может встать, только болезненно стонет, словно не замечая крови. аскеладд подталкивает его подошвой в плечо, не вставая, не пытаясь помочь, и мадс заваливается на бок. кровь пачкает паркет. один из зрачков мадса расширяется, и дышит он неровно и сипло. бледнеет. — артур. — не голос; тень. — аскеладд. — но… гуннар звал тебя так. и олаф. — и где они теперь? мадс его словно не слышит. какая нелепая это будет смерть. апогей невезения. — и мама звала. аскеладд замирает. мадс явно говорит о диане, разумеется, о ком ещё, но огрызок сердца в груди аскеладда пропускает удар, и он склоняется к мадсу хищной птицей, ссутуливает уставшие плечи и смотрит ему в глаза. слова сами ложатся на язык, точно исповедь, для которой настал наконец подходящий момент: — я убил их. он никому этого не говорил; никогда. не проронил ни слова с той ночи, когда оборвал жизнь олафа. — что?.. — мадс еле переводит на него взгляд. его начинает потряхивать. — я убил твоего отца. руками рангвальда убил гуннара. убью рангвальда тоже. с тобой даже стараться не пришлось. собственный голос звучит как со стороны, и лицо ощущается застывшим, как и всё тело. аскеладд смотрит на то, как из мадса утекает жизнь, а потом наклоняется и похлопывает его по плечу. снаружи слышатся шаги нескольких человек. — спасибо, что сделал мою работу за меня, — он улыбается брату, а потом встаёт, встряхивается и, уже не глядя на мадса, повышает голос, бросившись к двери, распахивает её: — скорую! нужно вызвать скорую, срочно! он знает, что врачи не успеют. знает, что мадс, это подобие младенца с серебряной ложкой в заднице, умрёт прямо здесь, в его кабинете, провожая его расфокусированным взглядом. люди прибывают, кто-то звонит по городскому в скорую помощь, и аскеладд вынуждает себя дышать чаще, более напуганно, а потом сдержать это, словно он пытается спрятать обеспокоенность за чужую жизнь за маской собранного человека. когда приезжает диана, сорвавшаяся сюда чуть ли не из постели, аскеладд видит в её глазах боль, такую сильную, что эта женщина каменеет. оба её сына мертвы, осталась только дочь за океаном, и аскеладд осторожно кладёт руку ей на напряжённое плечо. мадса уже грузят в машину, прикрыв тело простынёй. — мне жаль, — тихо говорит аскеладд. — правда. он упал, и я не успел. опешил. диана прерывисто втягивает воздух сквозь плотно сжатые зубы, и аскеладд убирает руку. — ты мог успеть, — выдавливает она, стараясь держать голос ровным. — я знаю, что мог. он мог. просто не захотел.