Покупатель магии

За всё приходится платить.

Канун дня всех святых. Конец октября. Снег припорошил жухлую траву и теперь мерцает отражениями тысячи свечей, парящих в зябкой ночной прохладе. Озеро светится изнутри, где-то зазывая таинственной голубизной, где-то заманивая илистой зеленью. Арсений снимает капюшон, сбрасывает с себя робу и ступает вперед. Вода омывает его ноги теплом, тогда как воздух заставляет руки подрагивать. — Игнис. Озеро закипает, бурлит, привечает Арсения, как своего повелителя. На этот раз, однако, он не обнажен и не безоружен: у Арсения в косе маленькая заколка с аистом — гербом его колдовского дома. Далеко ему пришлось забраться, чтобы воззвать к своему мастеру. Но из года в год Арсений старается выбрать лучшее и лучшее место. Такое, чтобы магия свистела на кончике языка, а природа властью отпечатывалась на изнанке век. Внутри себя он ласково зовёт эти моменты «свиданиями». И сейчас, в сокрытом от глаз людей уголке Алтая, Арсений присваивает себе озеро, таит его магическим речитативом, стирая из памяти людей и карт. Член наливается теплом и подрагивает от предвкушения того, что последует в ближайшие часы или минуты. Вдох осеннего воздуха жжется прохладой, и Арсений шагает вглубь, елозя пальцами по нежно-илистому дну. Шаг, второй, третий — воды по грудь, и она укрывает теплым одеялом, плавно колыхаясь каждым его движением. Арсений поднимает голову, смотрит вверх на мутно блестящий из-под дымки облаков серебряный диск. Он ждет, когда ветер унесет нежеланную хмарь, и не скрывает ползущую на лицо ухмылку. Вода пузырится и плещется за его плечом, как только Луна оголяется перед ним. — Ну здравствуй. — Тело вибрирует предвкушением. — Мой маленький смертный. Арсений не оборачивается, когда чёрная когтистая ладонь ложится ему на грудь и прижимает к пылающему демоническими огоньками телу. Его пьяно ведёт, глаза жмурятся, и он глубоко вдыхает. Возбуждение заворачивается узлом, когда он представляет, что волосы еще несколько недель будут пахнуть сажей и дымом. Влажный неестественно тонкий язык очерчивает его ушную раковину, забирается внутрь и дразнит. — Се-е-ера, — тянет демон. — Где-то ты пахнешь мной. Мурашки сбегаются вниз, головка течёт, но это не так заметно в воде. — Может, ты представишься на этот раз? — запрокидывает Арсений голову и получает жаркие, кусачие поцелуи в шею. Клыки царапают кожу, вырывая стоны, и демон шипит в ответ нежно. — На новом месте в тот же час. Те же условия, милый? Демон: истинно-властный, дикий, неприрученный, всемогущий, способный спуститься в мир живых лишь на одну укромную ночь. Арсений отдает себя, соединяет плоть и кровь и получает магию в ответ на следующие двенадцать месяцев. Как же сладок этот час, как притягательно манящ. Поначалу Арсений только веселился безумием шабаша и их страстью. Будучи слабым, неопытным мажком, книжку запретную спер и ритуал организовал. Но повезло ему: не соврал демон, не наплел околесицы и со временем стал оставаться на подольше, начал нашептывать череду таинственных сказок и давать по-настоящему дельные советы, как в этом волшебном мире не помереть меж властью царя и церкви, — так Арсений стал по-настоящему эти встречи предвкушать. Он выгибает спину и трется задницей о члены, уже заведенные, уже ждущие арсеньевского энтузиазма. Мычание становится немым ответом на вопрос. Арсений не говорит, что не согласен на правила в этот раз, и талантливо изворачивается. Демон отвлекается на движение Арсовых бедер, пускает по его телу мурашки льющимся медом баритоном и кладет ладони ему на грудь. — Ждал меня, значит, колдун? — Ждал, лукавый, — поворачивает Арсений голову и льнет губами к чужим. Змеиный язык оплетает его спиралью, тянет и дразнит, и он позорно легко начинает хныкать. — Повер-р-рнись ко мне, человечек, — рычат ему на ухо, — дай увидеть, как ты готов. Тело откликается охотно, вода расходится кругами, и Арсений оказывается прямо перед ним. Каждый раз, как в первый: черные кожистые крылья распахнуты веером; длинные, уходящие вверх рога острыми спицами словно готовы проткнуть небосвод; низ живота, покрытый чешуйками; два члена — один над другим, уже сейчас бодро смотрящие головками в сторону Арсения. На его собственных плечах и шее выведенная вязь призыва, и Арсений ловит искреннюю улыбку, когда демон склоняет голову и зажигает руны на его коже огнем. Буквы шипят, и Арсений стонет, боль искрит, но влажный язык мягко проходится вдоль рисунка, успокаивая. — Вот так, — урчит его собственное чудовище, — отдайся мне, человечек. Хнык вибрирует в горле, демон забирает жертву и подтверждает договор, и Арсений чувствует, как шею перестает обжигать, а боль отдается мягкой пульсацией. Пухлые губы нежно целуют Арсения в шрам от прошлой встречи, и эта сентиментальность пробирает до костей — он тоже скучал! Ладони опускаются на покрытые чешуйками плечи, Арсений не может дождаться, жмурится и — запрыгивает демону на пояс. Вода плещется, а теплая улыбка шипяще приветствует его. — Щеночек, — ласково зовет его лукавый, и это первый раз, когда Арсений слышит это прозвище. — Вот отдашь мне душу через десяток лет — обращу тебя трёхголовым псом. Арсений хватается за рога, и демон стонет — сладкое место, отзывчивое на ласку. Ни в одном магическом талмуде демон не оставлял душу подле себя. Арсений знает о пожирании, о впитывании чужой жизни. А тут — щеночек. — У меня и одна голова безумная, демон, — целует Арсений в щёки, в нос, в лоб, благодаря за обещанную участь, — с тремя замучаешься. Демон подхватывает его наконец под ягодицы, неожиданное касание к чувствительным рогам утихает, и когти царапают нежную кожу. — Так бы и сожрал тебя, человечек, — шепчет ему лукавый. — Но ты такой хрупкий. Арсений лелеет мечту разузнать его имя. Жаждет больше всего на свете, лишь бы призывать его чаще, говорить с ним ночи напролет, лепетать глупости в уши. Но их договор прост: сила в обмен на душу. Знать тело до маленьких впадин, до потаенных желаний, и быть неспособным шептать в удовольствии имя. Разрывать им легкие, чтобы оно веяло ветром над гладью воды. Арсений ведет одну из рук ниже, обхватывает верхнюю из головок и мягко выводит круги пальцем. Демон запрокидывает голову, и Арсений утыкается носом ему в шею. — Может быть, и я бы тебя сожрал, знаешь, — шепчет он, присборивая кожу зубами. — Если бы зубы были поострее. Как бы Арсений старательно ни пытался оставить на коже засос, ни разу еще не вышло. Темная кожа не шла пятнами, не сохраняла следы зубов и была неестественно прочной. — Жадный человечек. Арсений кивает и приставляет верхний из членов ко входу. Демон не дает, тормозит, спрашивает: — Готовился? К щекам приливает краска. И не оттого, что готовился, а от ласкового тормозящего жеста. — Ну еще бы. Там всё… промасленное. — Я проверю, человечек, — усмехается демон, прикладываясь лбом ко лбу. — Вдруг ты там чего недомазал. Хвост оборачивается вокруг арсеньевской икры, массирует, тянется вверх спиралью, распутываясь. Подрагивающий кончик скользит вдоль ягодиц, щекочет и пускает дрожь по всему телу, пока не доходит до краев. Чувствительный вход пульсирует, предвкушая, а хвост входит внутрь лишь на секунду, дразня, покидая и забираясь вновь внутрь. Арсений пищит, крепче сжимая рукой рог, и демон стонет в ответ. Член в другой ладони подрагивает, и демонически черная смазка расходится кругами по воде. — Ну давай тогда, — задыхается тот вдохом, — человечек. Оранжевый зрачок кажется родным и безопасным. И не должно так быть, а должно: темному колдуну быть умным, хитрить и выворачивать договор в свою пользу, а демону — плести козни и грозиться расправой. Но, кажется, и чернокнижник из Арсения такой же, как из лукавого — демон. Мысль заставляет хихикнуть, Арсений целует чужой нос. — Ну, может, на этот разок останешься? И пусть будет один из них властью над другим обладать, но ведь знает Арсений, что они власть одеялом перетягивать не будут. Можно же ведь… согласно букве договора, а не его смыслу?.. — Меня братья-демоны засмеют, — смотрит на него сквозь ресницы лукавый. — Я ухожу, а ты мне ни одного проклятия в ответ, где это видано? Арсений шепчет заклинание и вводит член внутрь. Тот скользит магией легче, словно намасленный. Горящие огнем глаза жмурятся, а чужие бедра держатся неподвижно — не насаживают и не дают насадиться. — Жди, — шипит ему в ответ лукавый, — всего норовишь побольше да пожирнее. Арсений спускается поцелуями к шее и вдавливается носом в пульсирующую жилку. Пахнет огнем и домом. И ведь не тронул его лукавый, когда один год Арсений пришел понурый и брошенный. Когда магия стала не так важна и потоки перестали манить. Ночь провел, косы в волосы вплетая и сказки таинственные рассказывая, и без магии не оставил, несмотря на то что договор Арсений не сподобился сполнить. А ведь даже имя свое хотел Арсений бросить, душу свою отдать, а зажал ему поцелуем рот лукавый и не дался. Бедра вбиваются в него с силой, и второй член скользит вдоль яичек, пуская волну предвкушения по телу. Тепло воды, жар кожи, жадность движений — на лбу выступает капелька пота, и лукавый жадно слизывает ее немедля. Арсений скулит и молит: — Давай я тебе представлюсь? Я же и так твой, лукавушка, ну что же ты не видишь?.. Рукой зарывается в собственную косу: Арсений вытаскивает серебряный значок с гербом, готовый отпечатать его клеймом на чужой груди, дать намек на род свой. Когти царапают кожу ягодиц, Арсений екает, сжимая заколку в пальцах и не успевая приложить к чужой коже, и тут же смеется. — Ну чего же еще от тебя ждать, а, кроме отказов? Демон рычит и буравит его взглядом. — Не желаю из тебя раба делать. — Пальцы в ответ подрагивают, сжимая крепче серебро. — Придёшь ко мне в свое время, и ждать я тебя буду, как равный. Телу жарко; Арсений щиплет себе соски свободной рукой, раздразнивая картинкой и себя, и демона, и чувствует, как чужие бедра нетерпеливо дрожат. Хвостом лукавый обхватывает второй из членов и начинает входить. Арсений стонет. Он кажется себе кабанчиком на вертеле, неподвижный и нашпигованный. Пусть и знатно готовился, но два сразу члена идут нелегко, медленно. Его заполняет целиком, и что-то в нем обрывается в этой странной принадлежности кому-то родному. — Пожалуйста, демон, — шепчет Арсений. — Разреши мне позвать тебя, — заколка впивается в пальцы, и, несмотря на простоту действия, Арсений не решается. Бедра вбиваются крепко, быстро, безжалостно, а чужой взгляд ласкает его. — Не могу, человечек, — нежно шепчет ему демон. — Люблю же тебя, дурака. Пальцы разжимаются, и заколка со звоном падает в воду. Арсений пульсирует на чужой плоти, скулит и подвывает — в первый раз слышит это так прямо, так просто, так честно. Его тело принимает чужое глубоко и жадно, и хочется еще глубже, хочется слиться в одно и не прощаться никогда. — Молодец, — шепчет ему демон на выдохе. — Молодец, щеночек, что не предал. Арсения укалывает пониманием: знал о заколке и все равно не принудил, дал выбор. Тело дрожит отчего-то, пока демон держит его на весу. Его не отпускают ни на секунду, пока Луна висит над ними оберегом, и целуют-целуют-целуют, пока голова не кружится от недостатка воздуха. Или кружится — потому что Арсений избежал ошибки. — Дождешься, — целует его в щеку лукавый. — Проживешь смертную жизнь, человечек, и дождешься. А я приду к тебе и на следующий год.