Роспись прямо под скулой

Кевин не желает думать, почему так вышло. Ему сейчас в принципе не до дум думных. Это крайне излишне. Особенно когда руки одного нахального, грубого француза очерчивают на нем влажный от пота пресс, что выл после всех силовых упражнений. Казалось, что его положили на пол, придавливая сверху настоящими кусками железа, которые прибивали его к земле, не смея дать и шанс подняться. Тренировка была горячей, иначе не скажешь. Она сожгла его мышцы до раскалённых прутьев, к о с т е й, с которых кусками сваливалась обжаренная плоть, а кровь кипела бордовыми каплями бездонного, пряного варева. Отвратительное сравнение, быть честным, но Кевин не способен думать дальше раздевалки, в поиске заумных, тривиально романтичных слов и идиом, ненужных в этом помещении и его голове. Его глаза прикрыты, открывая спасительный мир темноты. Такой глубокий, порожденный неведомыми страхами, которые Кевин отодвигает собственными чувствами, что щемятся в груди светлым щитом вокруг него. И этот «щит» греет, давая все тепло своего нутра, что покрыто коркой темного льда, и сердце его леденеет, отдавая все до единой капли и даже не думает сделать иначе. Кевин хочет выдохнуть и сказать Жану, чтобы тот прекратил это мучение. Сладкое, заставляющее его тело дрожать, а клюшку еще пару далёких и ушедших вперед минут упасть с громким стуком на пол. Тянущее, пробуждающее самые греховные грани Дэя, что он постыдно скрывал от лишних глаз тех посторонних, что посчитали себя шибко важными в его жизни, возымевшими над ним власть, когда ее имел лишь один человек. Долгое насколько, что Кевину хочется завыть от нетерпение, даже не догадываясь, что прошло от силы десять минут, слишком тягучих, пластичных, протекающих сквозь Дэя, словно он сосуд времени, изогнутые часы без песка времени. Жан целует смазано каждый миллиметр кожи, будто желая собственнически отметить всего Кевина, готовый расписаться у него на скуле, прямо под горделиво выбитым ферзем, что мозолит глаза Моро несколько долгих месяцев. Оставить красивые французские буквы, складывающиеся в завитки и линии, отображающие два заковыристых символа. «Ж. М.» Просто, лаконично. Как отзывался Кевин «в твоем духе», на что Жан фыркал, глядя на его роспись, что еле поддавалась прочтению. В его духе. Но тот след, что Моро желал оставить на своем драгоценном «друге» был другой. Вызванный эгоистичным желанием забрать, спрятать, украсть. Выколоть глаза каждой и каждому, чей неровный вздох и взгляд коснется его. И сделать тоже самое с Кевином, если он подарит искру своих опьяняющий очей кому-то другому. Жан не простит этого еще раз. Не позволит его устоям и страху разорвать эту связь, пряча ее под слоем ненужных воспоминаний, словно это пыль, которую можно стереть тряпкой или накрыть книгами. В тот вечер, Моро оставляет много следов. Безобразных, стыдных, грязных. И звуков. Громких, пошлых, хлюпающих. Кевин кончает три раза на полу раздевалки, когда Жан мягко целует его щеку, там, где могла бы покоится собственная роспись и он все еще об этом думает, смотря на уставшее тело, особенно алое в нескольких местах, и на улыбку Дэя. Кевин счастлив. И пока это будет рядом с Моро, француз не даст ему уйти.