Безудержное соперничество

7 лет назад. За́ндоворт, гоночная академия Red Bull. Дождь стучал по крыше общежития, заливая серым потоком окно комнаты на втором этаже. Макс, семнадцатилетний, с ещё не закалённым сталью взглядом, лежал на кровати, уставившись в потолок. В комнате пахло мокрой одеждой, пиццей и подростковым максимализмом. Дверь скрипнула. В проёме стоял Шарль — шестнадцать лет, глаза, слишком большие для его лица, полные того невыносимого идеализма, который так раздражал и притягивал Макса одновременно. «Опять один сидишь?» — голос Шарля прозвучал неуверенно. Он только недавно переехал из Монако и всё ещё чувствовал себя чужаком в этом суровом голландском пейзаже. Макс буркнул что-то невнятное, не отрывая взгляда от потолка. Шарль вошёл, прикрыв за собой дверь, и сел на краешек кровати. «Слушай... — Шарль запустил пальцы в свои идеально уложенные, несмотря на дождь, волосы. — Мне сказали, что ты видел мои результаты тестов в симуляторе». Макс наконец повернул голову. «А что? Хочешь, чтобы я тебя похвалил? Ты быстр. Поздравляю». «Нет! — Шарль покраснел. — Я... я хотел спросить, как ты делаешь тот самый поворот в Суке. У меня не получается. Я теряю три десятых». Макс сел, смотря на него с нескрываемым удивлением. Леклер, вундеркинд из Монако, просит у него совета? Это было ново. «Ты слишком резко бросаешь газ, — сказал Макс после паузы. — Нужно не бросать, а плавно сбрасывать. И добавлять его раньше на выходе». Шарль слушал, широко раскрыв глаза, словно Макс говорил на забытом языке богов. «Понял, — кивнул он. — Спасибо. Попробую». Он не уходил. Они сидели в тишине, слушая, как дождь бьёт по стеклу. «Мне здесь одиноко, — неожиданно признался Шарль, глядя на свои кроссовки. — Все такие... серьёзные. Все только о гонках». Макс фыркнул. «А ты о чём хотел говорить? О погоде?» «Нет. Не знаю. О чём-нибудь... нормальном». Их дружба началась так — с неуверенного предложения о помощи и признания в одиночестве. Она быстро переросла в нечто большее. Тайные встречи после тренировок. Совместные побеги в город на его мопеде, когда Шарль, смеясь, цеплялся за его талию. Ночные разговоры в его комнате, когда они делились мечтами — не только о Формуле-1, но и о простых вещах. О том, каково это — жить не в мире гоночных трасс и времени круга. Первый поцелуй случился там же, в его комнате, залитой лунным светом. Неловкий, по-подростковому неистовый, полный страха и восторга. «Ты не должен никому говорить, — прошептал Макс, прижимаясь лбом к его лбу. — Никто не поймёт». «Я знаю, — ответил Шарль. — Это будет нашей тайной». Их тайной. До того рокового дня. Настоящее время. Монреаль. Они сидели в номере Шарля, и прошлое витало между ними осязаемым призраком. После откровений в лифте и перемирия в самолёте нужно было договорить. Докопаться до сути. «Это был мой брат, Лоренцо, — тихо сказал Шарль, не глядя на Макса. Он сидел на подоконнике, обняв колени. — Не специально. Он... нашёл несколько наших фото в моём телефоне. Мы поссорились накануне, он злился на меня. Он показал их своему другу, который подрабатывал в той газете. Он не думал, что это опубликуют. Он просто хотел... напугать меня. Научить урок». Макс молча слушал, его лицо было каменной маской. «Когда статья вышла, — голос Шарля дрогнул, — мой отец устроил сцену. Он сказал, что я позорю семью. Что я разрушаю свою карьеру, прежде чем она началась. Что если хоть один спонсор усомнится во мне из-за... из-за этого, мне конец. Он забрал мой телефон. Отвези меня обратно в Монако. Запретил с тобой контактировать. Говорил, что если я хоть слово скажу тебе, он лично позвонит в Ferrari и разрушит мой контракт». Он наконец поднял глаза на Макса. В них стояли слёзы. «Я был в ужасе, Макс. Мне было восемнадцать. Я был мальчишкой, который думал, что мир крутится вокруг гоночной трассы. И я... я струсил. Вместо того чтобы бороться за нас, я сбежал. Потому что так было проще. Потому что так сказал отец». Макс встал и подошёл к окну. Он смотрел на ночной Монреаль, но видел, наверное, другое — лицо семнадцатилетнего Шарля, испуганное и растерянное. «Я ждал, — тихо сказал Макс. — Неделю. Две. Я звонил тебе с чужих номеров. Писал. Я думал... я не знаю, что я думал. Что ты объяснишь. Что ты скажешь, что это всё — ошибка. Потом пришло официальное письмо от твоего отца с угрозами подать в суд за «домогательства», если я не оставлю тебя в покое». Шарль закрыл лицо руками. «Я не знал. Я не знал ничего о письме. Клянусь». «Я тебе верил, — голос Макса был безжизненным. — Я верил тебе больше, чем кому-либо в своей жизни. А ты... ты просто позволил им всё разрушить». «Я знаю, — прошептал Шарль. — И я прожил с этим каждый день последние семь лет. С этим чувством вины. С этим стыдом. Ненавидя себя за свою трусость». Макс обернулся. Его лицо исказилось от боли. «А я ненавидел тебя! — его голос сорвался. — Я ненавидел тебя за то, что ты заставил меня поверить, что я кому-то небезразличен! За то, что показал мне, что может быть что-то кроме гонок, а потом отнял это! Я построил вокруг себя стену, Шарль! Потому что больше не мог доверять никому!» Они смотрели друг на друга — два человека, израненные одним и тем же событием, но носившие свои шрамы по-разному. Один — виной, другой — гневом. Шарль медленно поднялся с подоконника и подошёл к нему. «Прости, — сказал он, и в его голосе была вся боль семи потерянных лет. — Я знаю, что это ничего не изменит. Знаю, что не заслуживаю прощения. Но я прошу у тебя прощения за того испуганного мальчика, которым я был. Он был идиотом. Он не понимал, что теряет». Макс смотрел на него, и стена гнева в его глазах медленно трескалась, обнажая ту самую, старую боль, которую он носил в себе все эти годы. Он не сказал, что прощает. Но он и не оттолкнул Шарля, когда тот осторожно прикоснулся к его руке. Впервые за семь лет между ними не было лжи. Не было недоговорок. Была только горькая, неудобная правда. И в этой правде, как ни парадоксально, была их единственная надежда на исцеление.