Безудержное соперничество

Самолет компании Emirates, выполнявший рейс из Лас-Вегаса в Монреаль, был почти пуст. Бизнес-класс напоминал призрачный корабль, плывущий в ночи — приглушенный свет, монотонный гул двигателей и лишь несколько пассажиров, разбросанных по просторным креслам. Судьба, казалось, решила довести до абсурда их вынужденное сближение, усадив их в соседние кресла у иллюминатора. Первые два часа полета прошли в гробовой тишине. Макс уткнулся в планшет с телеметрией, Шарль делал вид, что спит, положив голову на прохладное стекло иллюминатора и наблюдая за проплывающими внизу облаками. Воздух между ними был густым и тяжелым, насыщенным невысказанными словами, которые повисли в лифте и теперь летели с ними через пол-Земли. Перелом наступил, когда принесли ужин. Шарль молча отодвинул свой поднос, смотря на конденсат на стакане с водой. «Помнишь, как мы летели в Сочи? В тот первый год? В карттинге». Макс медленно опустил планшет. Он не ответил, но Шарль почувствовал, как его внимание стало острым, как бритва. «У того самолета отказал двигатель, — продолжил Шарль, все так же глядя на стакан. — Помнишь? Нас всех трясло. Ты сидел у окна и...» «...и держал тебя за руку, как девочка», — тихо закончил Макс. Его голос был лишен насмешки, только усталое признание. Шарль наконец поднял на него глаза. «А потом ты сказал,что если мы разобьемся, то по крайней мере нас найдут вместе. И это было... черт, это было так романтично, что я чуть не расплакался тогда». Уголок губ Макса дрогнул в подобии улыбки. «Мне было семнадцать.Я был идиотом». «Нет, — покачал головой Шарль. — Ты был искренним. Это разные вещи». Они снова замолчали, но лед был сломан. Воспоминание, как призрак, село между ними в третье кресло — неловкое, наивное, но бесконечно дорогое. «А помнишь, как мы тренировались в тот дождь в За́ндоворте? — негромко начал Макс, отодвигая свой планшет. — Ты три раза вылетел с трассы. Я смеялся до слез». «Зато я тебя потом обогнал на сухом асфальте! — парировал Шарль, и в его голосе впервые за многие дни прозвучала не злоба, а знакомое, азартное возмущение. — И ты чуть не разбил карт, пытаясь меня догнать!» «Я бы догнал, если бы не этот проклятый поворот...» «Всегда во всем виноват поворот, да, Ферстаппен?» Их взгляды встретились, и на секунду в них не было ни ненависти, ни обиды. Была лишь ностальгия по тому времени, когда все было проще. Когда они были просто двумя мальчишками с одной мечтой, а не заклятыми врагами, которых свела вместе жестокая судьба и еще более жестокий спорт. Разговор потек сам собой, подчиняясь странной, забытой логике. Они говорили о первых победах, о смешных провалах, о тренерах, которые сводили их с ума. Они избегали главного — того, что случилось потом. Той статьи. Того предательства. Но само это молчание стало между ними мостом, а не стеной. «Знаешь, — сказал Шарль, когда в салоне выключили свет, оставив лишь синюю подсветку потолка. — Иногда я думаю... какой была бы наша жизнь, если бы...» «Не надо, — резко, но без злобы, оборвал его Макс. — Не надо об этом. Мы не можем это изменить». «Но мы можем изменить то, что сейчас», — тихо настаивал Шарль. Макс посмотрел на него. В полумраке его лицо казалось моложе, уязвимее. Все те маски — чемпиона, железного человека, неприступной скалы — были сняты. Остался только усталый мужчина, который семь лет нес на себе груз непрожитой боли. «Я не знаю, как, Шарль, — честно признался он. — Слишком много всего произошло. Слишком много ран». «А что, если попробовать начать с чистого листа? — Шарль повернулся к нему в кресле, его колено почти касалось колена Макса. — Прямо здесь. В этом самолете. Забудем все, что было. Все обиды. Все обвинения. Просто... два пилота. Летящих в Монреаль». Макс долго смотрел на него, его взгляд блуждал по лицу Шарля, будто впервые видя его за все эти годы — не соперника, не врага, а того самого парня из За́ндоворта. «Ты все еще тот же идеалист», — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала нежность, от которой у Шарля перехватило дыхание. «А ты все тот же циник». «Это меня и держит на плаву». Они замолчали, глядя друг на друга в синеватом полумраке. Расстояние между их креслами внезапно показалось огромным и в то же время ничтожно маленьким. Шарль медленно, давая Максу время отстраниться, протянул руку и положил ее на подлокотник между ними. Его мизинец оказался в сантиметре от руки Макса. Макс посмотрел на эти пальцы, затем на Шарля. Что-то в его глазах дрогнуло — последний бастион обороны рухнул. Он не стал убирать руку. Не стал отдвигать свою. Они не говорили больше ни слова до конца полета. Но когда самолет пошел на посадку в Монреале, и Шарль инстинктивно вцепился в подлокотники, его мизинец на секунду коснулся тыльной стороны ладони Макса. И Макс не отдернул руку. Это было ничто. Сущая ерунда. Просто случайное прикосновение в темноте. Но для них обоих, после семи лет войны, это чувствовалось как первое, неуверенное перемирие. Как начало чего-то нового. Или, может быть, возвращение к чему-то очень старому и бесконечно дорогому, что они оба считали навсегда утраченным.