Теория супер струн или эффект наблюдателя

Я всегда ухожу из лаборатории последней. Это привилегия завлаба. Я должна убедиться, что все, что не нужно, обесточено, и все, что нужно, подключено и работает в правильном режиме. Я биохимик и профессор в Колумбийском университете на факультете биохимии. Мне тридцать четыре года, и последние пятнадцать из них я живу, не вылезая из лабораторного халата и собственно из лаборатории. Не удивительно, что я не замужем, и в моей жизни никого нет, за исключением крайне редких встреч, которые ни к чему не ведут. Даже мое имя — про биохимию. Амина — аминокислота. Друзья подшучивают надо мной, что если я аминокислота, то у меня — аминогруппа, так как я заведую лабораторией и руковожу группой студентов, аспирантов и постдоков. Когда под винными парами шутки уходят еще дальше в мою личную жизнь, мне прочат в мужья темноволосого красавца по имени Карбон. Дескать, я аминокислота, а он карбоксильная группа. И вместе мы — молекула жизни, и родится у нас маленький Белок. В ответ я обычно огрызаюсь, что по крайней мере никто не скажет, что у нас союз без химии. Но я не обижаюсь. Мне просто грустно, что красавец или не красавец Карбон так и не появился на моем горизонте. И откуда ему взяться? Времени на личную жизнь у меня нет. Внешность самая обычная, заурядная. Фигурка а ля песочные часы мне не досталась. Я скорее похожа на пацанку — дрын с нечесаным хвостом из каштановых волос, узкие бедра, грудь нулевого размера и вечные пятна от химических реактивов на руках. Одеваюсь в джинсы и футболки. Какая разница? Все равно под халатом не видно. Так что ни один Карбон в мою сторону не глянет. Разве что если сама для себя в пробирке выведу. Впрочем, один мужчина в моей жизни все-таки есть. Это мой кот, по имени Леви Аккерман. Да, признаю! Я фанатка Исаямы. Леви пришел ко мне сам в прошлом году. Я сразу поняла, что он переболел кошачьей чумкой, потому что у него немного заплетались задние лапы, и его заносило при ходьбе. Я как раз досматривала долгожданный финал Атаки титанов. На экране была сцена, где капитан Леви в инвалидном кресле вместе с Оньянкапоном и Еленой раздает детям еду и конфеты в лагере беженцев. И тут появился этот каличный кот — он зашел в открытое окно с пожарной лестницы. Без страха и стеснения спрыгнул с подоконника, вышел на середину комнаты и громко мяукнул, глядя на экран телевизора. Голубоглазый сиамец — молодой, компактный, изящный и с проблемными ногами. Ну как было не назвать его Леви?! Он стал откликаться на свое имя сразу, будто его так звали с рождения. Говорят, что не хозяева заводят кошек, а кошки заводят хозяев. В моем случае именно так и произошло. Леви выбрал меня. Поспрашивав немного, не убегал ли от кого-нибудь сиамский красавчик, я оставила его себе. Похоже, что этот маленький бандит до болезни был эквилибристом и летал. И даже сейчас он может запрыгнуть очень высоко, хотя иногда промахивается и пролетает мимо цели. Я шучу, что у него барахлит УПМ. Однако, он этим совсем не обескуражен, и следующий прыжок, обычно, попадает куда надо. Я сделала ему все нужные прививки, и он ходит гулять, когда хочет, и, когда хочет, возвращается. Сегодня я особенно задержалась на работе, потому что днём ходила на День Студенческих Талантов. Это не моя обязанность, но я хожу на Студенческие Таланты каждый год, потому что мне хочется поддерживать творчество студентов и аспирантов. К тому же в этом году там было несколько моих. Это мероприятие всегда проходит во второй четверг сентября. Первый сентябрьский уикенд — это День труда, федеральный праздник и выходные с пятницы, а на следующей неделе, почему-то именно по четвергам, университет проводит этот день студенческого творчества. Я сходила на концерт, где пели и играли на музыкальных инструментах, потом заглянула на выставку художественных работ в студенческом центре. После этого я отправилась смотреть танцевальный конкурс в центре кампуса на зеленой площадке. Завершали программу дня выступления косплееров. Они были там же, где до этого танцевали, и танцы сменились фестивалем костюмов. Оказывается, у нас есть студенческая ассоциация по косплею. Чего только не узнаешь, если нос из лаборатории высунуть! Впрочем, оно и неудивительно, потому что Колумбия, в смысле университет, а не страна, — это как творческая лаборатория и одно из самых либеральных мест на земном шаре. Косплей — это очень занятно. Было ощущение, что я сошла с ума, и мой мозг смешал все известные книги и фильмы, создав толпу из героев, которые никак не могли оказаться в одном месте в одно время. Больше всего меня впечатлили два эльфа из Властелина колец — их костюмы выглядели «настоящими», и песни на синдарине под фонограмму с арфой уносили в стратосферу. Развлечения в середине дня вызвали задержку в рабочем графике, и мне пришлось на полтора часа задержаться в лаборатории, чтобы закончить все, что было запланировано на сегодня. И вот я выхожу из здания и бреду к автобусной остановке, чтобы ехать домой. Можно поехать и на метро, а в хорошую погоду, и когда у меня нет неподъемного рюкзака с ноутбуком и кипами статей, я приезжаю на велосипеде или прихожу пешком. Я иду по дорожке мимо студенческого центра и той самой площадки, где сегодня выступали косплееры и танцоры. Обычно здесь толпа народа, но сейчас уже довольно поздно, и людей немного. То, что произошло дальше, почти наверняка случилось потому, что я, как обычно, витала в облаках. Сначала просчитывала, как там белки размножаются в термостате. А потом стала думать, как устрою себе вечерний марафон из моих любимых сезонов Атаки титанов с пиццей и бутылкой хорошего красного вина в качестве друга на вечер. А еще пошарю на фанатских сайтах и почитаю последние посты, а может, и сама что-нибудь напишу. На этих сайтах у меня ник — Левиаза, фермент Леви, катализатор реакций. Окончательно потерявшись в своих планах, я налетела на человека в инвалидном кресле. Мне показалось, что он просто появился на моем пути ниоткуда — как из-под земли вырос. Хорошо же я отвлеклась, если не заметила, как он выехал передо мной с какой-то боковой дорожки. Я врезалась в него и больно ударилась коленом о раму кресла. От удара кресло прокатилось вперёд, и его хозяин, вращавший колеса руками в перчатках, этого не ожидал. Колеса резко крутнулись, и руки человека в кресле дернуло вниз по ободам колес. Послышалось шипение и нечленораздельная ругань под нос. Я ощущаю себя виноватой — влетела в инвалида — и начинаю бубнить извинения: — Простите, я вас не видела. Он не отвечает, и тогда мне хочется извиниться перед ним по-настоящему, глядя в лицо, а не мельком в спину. Я ускоряю шаг, обхожу кресло и поворачиваюсь к нему лицом. То, что я вижу, вызывает сначала недоумение, а потом — смех. Я только что представляла себе, как буду смотреть Атаку титанов весь вечер на диване под красное вино. И Вселенная словно подслушала мои мысли — передо мной в инвалидном кресле сидит косплеер, изображающий обожаемого мною Леви Аккермана. Сходство поразительное — костюм, андеркат на черных прямых волосах, грим со шрамами, виден один серо-голубой глаз, а второй скрыт под повязкой, и инвалидное кресло какой-то допотопной конструкции. Человек сидит, но даже в сидячем положении видно, что он ниже среднего роста, тонкокостный, с широкими плечами. — Вау! Наверное вы выиграли конкурс сегодня! Моему восторгу нет конца. Иллюзия капитана Леви настолько убедительна, что мне хочется его потрогать. Разумеется, косплееров трогать нельзя, разве что за отдельную плату. Если они разрешают. — Капитан Аккерман, я не видела вас днём! Я бы голосовала только за вас, как за самый лучший косплеерский акт. Вы так похожи на вашего персонажа, что просто мурашки по телу. Человек в кресле смотрит на меня одним глазом и спрашивает низким, густым и чуть хрипловатым голосом, очень похожим на голос Мэтта Мерсера — актёра, который озвучивал Леви в английском дубляже: — Откуда вы знаете моё имя? — косплеер рассматривает меня пристально и изучающе, словно я человек с другой планеты. — Очень убедительно играете. Голос копируете — закачаешься! Я в улете. Мне приходит в голову, что он профессионал — настоящий актер, а не просто энтузиаст косплея. Ведь косплей — это игра: костюм, грим, пара удачных жестов — и фанаты аплодируют стоя. Но этот человек будто вышел из экрана. Как он попадает в образ — словами не передать. У меня просто снесло крышу. Фанат умер. Фанат воскрес. Фанат побежал пересматривать сцены с Леви. «Леви» — для себя я уже называю его Леви — больше не смотрит на меня. Он сканирует пространство перед собой, как настоящий скаут по время разведки за стенами. «Не заметив ничего угрожающего», он морщится, потирает переносицу рукой в перчатке и снова обращается ко мне: — Что за чушь вы несете? Где я, и как я здесь оказался? — Что? Вы на кампусе. А где вы собирались быть? Мне смешно. Человек явно переигрывает, но жесты и манеру Леви копирует — просто отрыв башки! Даже поджал указательный и средний пальцы на правой руке, чтобы в перчатке была пустота там, где у Леви нет пальцев. Иллюзия человека «неотсюда» просто не может быть более полной. В результате этого неожиданного происшествия, у меня резко подпрыгнуло настроение. Подумать только — я втемяшилась в Леви Аккермана! Фанат превратился в смайлик с выпученными глазами и высунутым языком. Прищурившись, он смотрит на меня так, словно я на самом деле выгляжу как смайлик с выпученными глазами и высунутым языком, то есть совершенно съехавшая с катушек. — Вы с нашей театральной программы? Судя по возрасту, вы не студент, а педагог. Но я вас не помню. Хотя на все наши театральные события исправно хожу. И вдруг мне хочется познакомиться с этим человеком поближе и даже пригласить его провести со мной вечер. Я чувствую, что у меня с ним много общего — мы оба фанаты Исаямы и, судя по всему, работаем в одном университете. Я не приглашаю его к себе в постель, но почему-то мне кажется, что он бы не отказался посмотреть со мной несколько эпизодов Атаки титанов и выпить хорошего вина под пиццу. Разумеется, я не пригласила бы к себе домой первого встречного, но все говорит о том, что этот человек — мой коллега, сотрудник Колумбии с театрального факультета, и поэтому мне не страшно. Хотя, конечно, и среди нас отморозков хватает. — Как вас зовут? — Зачем вы спрашиваете, если уже знаете? — в его голосе я слышу раздражение и горечь. — Леви Аккерман, бывший капитан бывшего Разведкорпуса острова Парадиз. Меня, похоже, теперь каждая собака знает. Мне приходит в голову, что наш университетский театр ставит Атаку титанов в этом семестре, и этот человек работает над образом, потому что он будет играть Леви. Его голос — низкий, негромкий, без лишних интонаций — звучит точно как Леви в английской озвучке — сухо, монотонно и сексуально до взмокших трусов. Хорошо, что он прервал меня, и я вернулась в ум. Незачем первого встречного приглашать домой, если не хочешь на следующий день стать сюжетом криминальной хроники под заголовком: «Профессор Колумбийского университета обнаружена кусками в баке мусоропровода. Мотив не установлен». Над площадкой с негромким зуммером летает дрон, который запустили мальчишки от дверей библиотеки. Видимо, они только учатся им управлять, потому что дрон летает рывками и зигзагами, а потом падает прямо нам под ноги. «Леви» дергается в кресле и, повернувшись ко мне, спрашивает: — Что это за чертовщина? Его реакция очень реалистична — он говорит от персонажа. Действительно, в начале двадцатого века дронов не было. Мне смешно, и я решаю подыграть ему: — Капитан, это вон те дурачки у библиотеки нам на головы уронили дрон, — я показываю на мальчишек, уже бегущих к нам, а «Леви» поднимает устройство, лежащее у его ног, и начинает его внимательно рассматривать. Мальчишки подбегают к нам. Им явно неудобно, что они потревожили инвалида. — Шлепнулся все-таки, — виновато говорит рыжий парень в драных джинсах, а его приятель в конверсах с развязанными шнурками протягивает руку, чтобы забрать дрон у «Леви». — Он не задел вас? Извините, пожалуйста! «Леви» отдает им дрон и бросает взгляд, полный ледяного презрения, на художественную рванину джинс одного парня и развязанные шнурки второго. Вот так педант и по совместительству Сильнейший Солдат Человечества Леви Аккерман смотрел бы на мальчишек из очередного набора «сопляков», завербованных в Разведкорпус, ни к чему непригодных, неспособных даже завязать шнурки и залатать одежду. И вот-вот пойдущих на корм титанам. Мальчишки уносятся со своим дроном, а я соображаю, что их спектакль будет не Атака титанов, а постканонный арт-хаус — Леви Аккерман в большом городе, про то, как бедного Леви занесло в Нью-Йорк в наше время, на кампус Колумбии. Мегакайф! Обожаю истории про попаданцев! Настоящий театр — это страшная сила, когда иллюзия правдивей реальности. Метод Станиславского помогает актёрам вживаться в роль, чтобы достичь правдоподобия. А этот человек вжился так, что у меня плавятся мозги, и размывается грань между фантазией и реальностью. И все-таки мне очень хочется «расколоть» его, и я спрашиваю: — А когда планируется премьера вашего спектакля? Вы будете здесь или в городе? Это очень оригинально. Можете на все премии расчитывать. С кислой миной, будто уксуса напился, он смотрит на меня с непониманием и раздражением — как на недоумка, который пытается от него чего-то добиться, но не может объяснить, что именно ему надо. Я в восторге. Никогда не видела работающих актеров вблизи! Вот так бы Леви-попаданец и реагировал на все. Я чересчур увлеклась и потеряла счет времени. Мой автобус автобус ушел. Теперь придется ждать следующего. А раз так, то можно и с «Леви» поболтать подольше. Когда еще выдастся шанс вот так наблюдать актерскую игру, да еще по моему любимому аниме? — А что у вас по сценарию происходит дальше? Леви адаптируется в нашем мире? Его будут лечить? А почему он в кресле? Я помню, его титан, похожий на змею грызанул, когда он Конни спасал. У него раздроблено бедро? Если Исаяма поместил события в Атаке титанов в начало двадцатого века, то тогда это не лечили. Зато сейчас имплант махом вставят, и будет бегать как новенький. Ну расскажите про пьесу! Обещаю, никому не скажу! Он слушает меня так, как будто, чем больше я говорю, тем меньше он понимает, что происходит. В его реакции нет ни игры, ни позы. Тонкие брови напряженно сведены к переносице, челюсть сжата, и пронзительный, единственный глаз сверлит меня, как лабораторный лазер. Вот так и было бы у человека, который пытается найти смысл в обезумевшем мире. — Откуда вы все это знаете? Вы шпионка? Кто такой Исаяма? Что мне могут вставить, чтобы я мог бегать? Хотя бы ходить, и чтобы спина так не болела. Фантастика! Он поразительно импровизирует, отталкиваясь от моих реплик. И Леви, мой нарисованный краш, оживает прямо на моих глазах и, кажется, не собирается возвращаться обратно в мангу! Все это так правдоподобно, что мне хочется самой поучаствовать в этом чуде и по возможности продлить его. Ведь не будет никому вреда, если я с ним немного пофлиртую? Понарошку! Чтобы помочь ему работать над образом! И я «вхожу в кадр». Я отвечаю на его вопрос со всей серьезностью, на какую я сейчас способна, потому что меня очень тянет хихикнуть: — Я это все знаю, как и любой фанат Исаямы, потому что Атака титанов — мое любимое аниме. Люблю жевать стекло. — А-ааа? Я довольна — «Леви» очень натурально изумлен моим ответом, и с него махом слетает его «аккерманская» надменность. — Что вы любите жевать? — Стекло. Он смотрит на меня, словно не понимает, что происходит. Его реакция в стиле Леви очень правдива — современный сленг про «жевать стекло» он знать не может, и в аниме произносил это «А-ааа?» в растерянности, когда слышал что-то неожиданное или странное. Неплохо для первой в моей жизни импровизации! Никогда раньше не выступала на сцене. А что если пойти дальше и допустить, что я действительно встретила Леви Аккермана, попавшего в наш мир. Что нужно делать? Ну конечно, нужно рассказать ему, где он, и что произошло. Вот только с чего начать? Впрочем, какая разница? Поехали! Я выдаю свою реплику с энтузиазмом человека, принимающего иностранную делегацию: — Капитан Леви, вы перенеслись на сто лет вперед. Как вы здесь оказались, я вам объяснить не смогу. Но добро пожаловать в наш мир! Теперь его очередь говорить. Ведь импровизация так работает? Сначала говорит один актер, а потом другой. Я жду его ответ. Мне очень интересно, что он скажет. Как он будет дальше строить наш диалог? Но он молчит. Только медленно оглядывается по сторонам. На его лице такое напряжение, будто он взведенный курок. Правой рукой «Леви» сжимает обод колеса, словно боится, что разожми он руку, его унесет. Класс! Как он умеет держать паузу! Я не чувствую в его реакции ни малейшего наигрыша. Ему бы и сам Станиславский поверил. И вдруг он хмурится и цыкает, будто его достало все, что он видит. Леви цыкнул! Держите меня! Я умираю! Покачав головой, он обращается ко мне: — Похоже, я спятил. Я не должен верить в ваш бред, но вы откуда-то знали мое имя, и как мне не верить своим глазам? — жестом руки он указывает на панораму перед собой. — Я не могу объяснить то, что я вижу. Здания не похожи на наши, — он машет рукой в направлении небоскрёбов на горизонте и здания Лернер-центра из стекла и металла, — механизмы, назначение и принцип работы которых я не понимаю. Люди слишком высокие, и одеты странно. И светло, как днём, хотя уже ночь. Какой хороший ответ! Браво! Фанат хлопает в ладоши и пляшет кадриль за кадром! Теперь моя реплика. Моя роль, конечно, проще — мне не надо изображать изумление всем увиденным и дезориентацию попаданца. Я принимающая сторона. Я у себя дома. Я стараюсь улыбнуться поприветливее и продолжаю играть абсурдную роль экскурсовода в двадцать первый век: — Нет, это не безумие и не бред. Просто такого нет в вашем мире. Ещё нет. Ведь вы в будущем, — тут я начинаю путаться. — То есть вы находитесь в настоящем, но для вас это будущее. Он смотрит на меня, прямо, чуть прищурившись. Аккерманский прищур — я в фанатском раю. — Я вижу, что это не Либерио. — Нет, капитан. Это Манхэттен. Вы находитесь на кампусе Колумбийского университета в городе Нью-Йорк, в штате Нью-Йорк. — Ман-хэт-тен, — «Леви» повторяет за мной, словно пробует слово на вкус. — У вас здесь все на электричестве? Я знаю, что это. Один инженер рассказывал, как человечество учится держать молнию в банке. У нас это только начиналось, — он снова смотрит по сторонам. — Я вижу, что за сто лет все восстановили после Гула Земли. Он поворачивает голову и провожает глазами девушку, с ветерком пролетевшую мимо нас на электрическом самокате. — Здесь не было Гула Земли. — Не было? — тихо переспрашивает он. — Значит, мы остановили это раньше, чем титаны дошли сюда, — в его голосе я слышу глухую, выжженную боль. — Я один из всех увидел, каким будет мир без крови и без войны, за который они умерли. Его взгляд скользит по линии небоскрёбов, а потом он поднимает глаза к небу, очень светлому от отражения городских огней, и перестает обращать на меня внимание, словно погрузившись в свою скорбь. Я не могу отвести от него глаз. Городская подсветка делает черты его лица почти нереальными: свет скользит по волосам, по шраму, по губам. Ох, он хорош! Я никогда не смогу так играть. Меня вернул в реальность мой тяжеленный рюкзак — с ноутбуком, статьями и книгами, который все это время давил мне на плечо. Но я была так увлечена своим погружением в Исаямовскую Вселенную, что не обращала на него внимания. А сейчас плечо резко заболело, и я поняла, что мне пора домой. Закончим наш экспромт апофеозом про мир без крови и без войны, за который отдали жизни друзья и соратники Леви. После такой прелюдии вечерний просмотр Атаки под пиццу и вино особенно зайдет! Буду смотреть последний сезон и жевать стекло горстями. — Капитан Леви, мне пора. Спасибо вам за урок импровизации. Как большой фанат Атаки титанов, обещаю прийти на ваш спектакль и сидеть в первом ряду. Если у вас там все играют как вы, это будет сенсация. Удачи вам! Мне приходит в голову гениальная мысль — попрощаться с ним, отдав военный салют Парадиза. Я резко вскидываю руку и прижимаю к груди сжатый кулак, как заправский скаут. Тренировалась перед зеркалом в период особого обострения гиперфиксации. — Отдадим сердца! Я улыбаюсь напоследок и собираюсь удалиться. Мне немного грустно, что моя сказка закончилась, и пора прощаться с «Леви», но мне надо поспешить, пока следующий автобус не ушел, потому что вечером автобусы ходят редко. И вдруг он хватает меня за руку. От неожиданности я вздрагиваю и хочу выдернуть руку, но он держит как в тисках. А ещё я чувствую, что на его руке, затянутой в перчатку, на самом деле не хватает пальцев. Что за херня? — Не уходите. Какого дьявола вы паясничаете? Кто вы такая? — от его грубой хватки, властного приказного тона и тяжелого, сверлящего взгляда его единственного глаза, мне становится конкретно не по себе. И как назло, людей вокруг нет. Я пытаюсь выдернуть руку, но это совершенно бесполезно. Если я хочу освободиться, то руку придётся оставить ему. Зачем он меня схватил? Что ему от меня надо? Мне больше не кажется, что этот человек играет. Но если он не актер, то кто? Шизофреник, на самом деле считающий себя Леви Аккерманом? На секунду мне становится страшно, но только на секунду. Я не из робкого десятка. Я занимаюсь тайским боксом, и в кармане у меня перцовый спрей. — Отпустите, — я говорю спокойно и твердо. Оружия у него я не вижу, а в зенки я и сама могу посмотреть так, что мало не покажется. Я из Нью-Йорка. Из нас можно делать гвозди. Он отводит глаза и ослабляет хватку, но не отпускает меня. — Я сейчас отпущу вас, но обещайте не убегать. Я ничего вам не сделаю. Можете мне верить, я не могу встать с этого кресла и не смог бы догнать вас, даже если бы хотел. Скажите, как вас зовут? Он отпускает меня. Его рука в перчатке снова ложится на обод колеса. Я стою рядом. Я ничего не понимаю. Все-таки на сумасшедшего он не похож — у него слишком четкая, правильная речь. Наркоман? Зрачок не расширен. Но он по-настоящему дезориентирован и, похоже, что он в этом кресле не по сценарию. Ситуация начинает мне видеться совершенно по-другому. Я чувствую, что передо мной человек, которому нужна помощь. Мне неудобно смотреть на него сверху вниз, и я ставлю рюкзак на землю и присаживаюсь на корточки, чтобы моя голова была на одном уровне с его. — Меня зовут Амина Джойс. Я биохимик и работаю здесь. Скажите … чем я могу вам помочь? — Амина… Можно мне называть вас Амина? Я не помню, как я оказался здесь. Помогите мне понять, что происходит, — он смотрит мне в глаза, и мне одновременно кажется, что я на допросе, и что от моих слов зависит его жизнь. — Не бойтесь меня. Я ничем не наврежу вам. Что-то его взгляде заставляет меня поверить, что он не маньяк и не серийный убийца, и не вскочит сейчас с кресла, чтобы зарубить меня топором, который спрятан у него под сиденьем. — Вы не помните, как вы оказались здесь? Разве вы не приехали на конкурс косплея? Он отрицательно качает головой. Вот это да! Передо мной не актер и не косплейер, а человек, потерявший память. А я биохимик, занимающийся расстройствами памяти! При болезни Альцгеймера и других деменциях в мозгу нарушается синтез белков — вот это я и изучаю. Какова вероятность такого совпадения? Похоже, мне придется разбираться с внештатной ситуацией вне лаборатории. Но почему он считает, что он Леви Аккерман? Может у него инсульт случился, и его переклинило на почве любимого аниме? — Не волнуйтесь. Вам ничего не угрожает. Как вы попали сюда, и кто вы, я не знаю. Сейчас мы позвоним в службу спасения. Я достаю телефон и собираюсь набрать 911. «Леви» наблюдает за мной. — Амина … у вас в руках телефон? Я никогда таких не видел. Я прошу вас никого не вызывать. Я должен разобраться сам. Он просит меня не вызывать скорую помощь? Ок. Он нормально дышит и не истекает кровью. Со скорой помощью можно подождать. Я кладу телефон в карман. — А что последнее вы помните, перед тем как оказались здесь? — Я был вместе с друзьями в лагере беженцев и раздавал пайки и конфеты детям. Я тихо хренею. Это же эпилог Атаки титанов — Леви в инвалидном кресле вместе с Оньянкапоном и Еленой раздают конфеты и бейсбольный инвентарь детям в Либерио через три года после Гула Земли. Вот так Леви и был нарисован в этой сцене — белая рубашка, черные брюки, повязки на лице. Что это все значит? Почему этот человек вспоминает аниме вместо своей жизни? В случаях дезориентации парамедики обычно пытаются понять, насколько человек неадекватен. Для этого они задают простые вопросы: какое сегодня число, месяц и год. Вот сейчас и спросим: — Вы можете мне сказать, какое сегодня число, месяц и год? Он отвечает сразу, не задумавшись ни на секунду: — Сегодня 20-й день шестого месяца 857-го года от основания стен. Сезон урожая. Ох-ох… 857-й сезон урожая от основания стен… Пока я пытаюсь это переварить, я вижу, как его голова сильно дергается, и он говорит странным, пустым и тихим голосом: — Я вспомнил… Пауза. Его взгляд устремлен на меня, но мне кажется, что он смотрит не на меня, а сквозь меня, куда-то в пространство. Его вид становится безумным. — Эрен говорил со мной в Путях. Вот так … Еще и Эрен в Путях … Похоже, тут не только память пропала, но и крыша улетела с концами. — Он сказал, что отправит меня куда-то далеко, где мне смогут помочь, чтобы я снова мог ходить. Я просил его вернуть меня к друзьям, а дальше я как будто провалился в темноту, а очнулся на этой дорожке и поехал вперёд, а потом вы врезались в меня, — его взгляд снова фокусируется на мне, и он продолжает говорить со злостью в голосе: — Вот дерьмо… Похоже, этот сопляк Эрен сделал, что сказал, — бросил меня куда-то, и теперь я здесь. Где здесь, хрен его душу знает. То, что я слышу — это бред сумасшедшего, но он не похож на психически больного. Алкоголик в белой горячке? Тоже не похож. Хочет он или не хочет, я сейчас вызову скорую помощь. Я лезу за телефоном, но он перебивает меня вопросом: — Скажите, откуда вы столько знаете про меня? Я никогда вас раньше не видел. Я отвечаю честно: — Я ничего не знаю про вас, а Леви Аккерман мой любимый персонаж из аниме Атака титанов, также как и Эрен Йегер, и Жан Кирштайн. В этот момент мне почему-то кажется, что я несправедливо выделила именно этих персонажей, потому что я и всех остальных люблю. И, окончательно слетев с катушек, добавляю: — Ну и других я тоже люблю. И Конни, и Сашу, и Пиксиса, и Эрвина, и конечно Ханжи. И вдруг, когда я начинаю перечислять эти имена, он вздрагивает. Вздрагивает с каждым новым именем, а потом говорит глухо и тяжело, как человек, переживший много потерь и живущий на обломках собственной жизни: — Я не понимаю и половины того, что вы говорите. И я не понимаю, откуда вы можете знать моих друзей, большинства из которых уже нет в живых, — он говорит, как говорил бы … Леви Аккерман, похоронивший почти всех, кого он знал. — Почему вы называете их персонажами, и что такое … аниме? — он смотрит на меня, как будто я ответила на его вопрос на китайском. Его реакция такая болезненная, такая искренняя, такая страшная, что я сбиваюсь. На мгновение мой взгляд выхватывает странную конструкцию инвалидного кресла. Я никогда не видела ничего подобного. Металл какой-то непонятный, заклепки нестандартные и ткань сиденья не похожа ни на нейлон, ни на кожу. И как оно вообще движется? Я больше не понимаю, что происходит. Я чувствую его взгляд физически — он словно зацепился за меня гарпунами своего УПМ, чтобы не сорваться в пустоту. Мир вокруг дрожит, будто плёнка в проекторе — у меня едет крыша. Мне все больше и больше кажется, что передо мной сидит настоящий Леви Аккерман. У него на правой руке нет двух пальцев. Он в инвалидном кресле, он выглядит точно так же, как выглядел Леви, когда его показали в последний раз. Как будто кто-то срисовал его из этой сцены и … оживил. В довершение ко всему, от него пахнет мылом и свежестью чистейшей накрахмаленной сорочки. Мне вдруг хочется наклониться и понюхать его. Так не бывает! Так не бывает! Так не бывает! Персонажи из аниме не материализуются в реальном мире. Я смотрю на человека, сидящего передо мной, и моя рука сама собой тянется к его лицу и сдвигает повязку с правого глаза. Он мог остановить меня, но почему-то не стал. Из-под спадающих на лоб чёрных волос для меня смотрит мутный, незрячий глаз. Я сажусь на попу. И тихо сижу. У меня трип. Меня конкретно кроет. Может быть, я надышалась чем-то? Сегодня первокурсники препарировали лягушек на лабораторной работе, и формальдегидом воняло на весь коридор. Эти глаза — один живой, и второй навсегда потухший — их не может быть в нашем мире. Их нельзя не узнать и невозможно забыть. Глаза, которые держат мир на прицеле. Эти глаза нарисовал Исаяма для Леви — огромные, нереально красивые, с чуть раскосым разрезом, в которых прячется усталость и какая-то отрешенная, безнадёжная мудрость. Замечательно. Я доработалась до чёртиков. Нельзя столько работать и не иметь личной жизни. Пора сдаваться психиатрам. Я сошла с ума. Вместо красного вина — галоперидолу мне. Я смотрю в его живой глаз — серый со вспышкой голубого, как отсвет на лезвии ножа. При угольно-черных волосах этот цвет кажется невозможным. Можно надеть парик, наложить грим, сделать странное кресло и сесть в него, но нельзя сделать глаз. И вот так я оказываюсь в точке невозврата. В моей черепной коробке взрывается громовое копье, и этот взрыв разносит в клочья мои представления о возможном и невозможном. Это он. Это Леви. Эрен перенес его в наш мир. Меня захлёстывает паника и восторг одновременно. Я резко отвожу взгляд, потому что нельзя так смотреть на человека, который потерян и не знает, где он и что с ним. Надо говорить, шевелиться, делать хоть что-то, чтобы не утонуть в ледяном озере его глаза и в своем безумии. Потому что с этого момента назад дороги нет. Леви сдвигает повязку, чтобы она закрыла больной глаз. Теперь он снова смотрит на меня одним глазом и мрачно говорит своим удивительным, низким голосом, от которого у меня внизу живота завязывается горячий узел: — Мне кажется, что я лишился рассудка. И у вас такой вид, будто вы сошли с ума. Наверное, мы два безумца. Мысли в моей нездоровой голове скачут галопом: как, почему именно сюда, почему говорит на английском языке? Ни на один из этих вопросов ответа нет. И видимо не будет. Это просто надо принять как данность. Впрочем, для меня, как для ученого, это не новость. Результаты экспериментов — это часто данность без объяснений. Получили — принимайте. Объяснений Вселенная не предоставляет. Объяснения должна найти Наука. Вопрос в другом — что теперь делать? Он ни о чем не просит. Я вижу, что он скорее откусит себе язык, чем попросит о помощи. Гордый. Но не могу же я оставить его на улице? Его заберет полиция и определит в лечебницу для душевнобольных до конца его жизни. И я больше никогда не увижу его. Почему-то от этой мысли мне становится нестерпимо больно. — Я заберу вас к себе, — мой тон не терпит возражений. — Вы капитан, а я завлаб. Тоже капитан своего подразделения в университете и командир по белкам и диссертациям. Мы с вами коллеги. Будем считать, что вы гость нашего города, а я принимающая сторона. И будем разбираться, что произошло, и что делать. Он долго смотрит на меня. Я выдерживаю его взгляд. А потом машет рукой в перчатке, той самой на которой взрывом громового копья оторвало пальцы. — Ну валяйте. Не понимаю, зачем вам возиться с калекой, но идти мне некуда и … есть очень хочется. — Вот! Голод! Хорошее человеческое чувство. Поехали, капитан, накормим вас. Я вспомнила, как в прошлом году у меня полгода жил стажер, который приехал по обмену из Японии. Это было не очень удобно, но иначе у парня не было бы денег приехать сюда. Снимать квартиру в Нью-Йорке — очень дорого. Университет не имеет таких денег, чтобы платить стажерам за жильё, а мест в общежитии не было. И мне пришлось взять его на постой. Тем более что меня всё равно никогда нет дома. Это было не обременительно. Зато он очень хорошо помогал мне в работе, и нам удалось выполнить большой объем экспериментов по гранту, что позволило мне больше отдыхать и меньше работать летом. Я иду по дорожке, а Леви катится в своем кресле рядом со мной, оглядываясь по сторонам. Я стараюсь концентрироваться на том, что нам делать, а не на том, что меня сопровождает оживший персонаж из аниме. Руками в перчатках он крутит колеса, и его кресло едет вперёд с той же скоростью, с какой я иду. Его лица мне не видно, но мой взгляд притягивают его руки — те самые, длинные, тонкие, жилистые, удивительно знакомые, потому что я видела их сотни раз — на экране, в манге … Когда он сказал перед последним боем, что двух пальцев вполне достаточно, чтобы нажимать на курок, его руки показали крупным планом. А теперь эти руки крутят колеса кресла прямо перед моими глазами, здесь и сейчас. И вот так растворяется грань между реальностью и моим фанатским сердцем. Я думаю, как начать объяснять ему, что он перенёсся не только в другое время, но и в другой мир, что он не живой человек, а нарисованный герой из книжки с картинками? Что он не настоящий, и его мир не настоящий. Как он это воспримет? И вообще, нужно ли ему говорить это? Ведь он выглядит абсолютно живым и настоящим. С другой стороны, а как не сказать? Даже людям, больным неизлечимыми болезнями говорят правду, а не лгут из ложного милосердия. К сожалению, вопросы поведенческой этики я разбирала только аналитически в аспирантуре много лет назад. К работе с молекулами это не применяется. А тут — живой (живой????) человек. Я молчу, потому что не знаю, что сказать. И он молчит. Мы несколько раз проходим мимо столбов экстренной связи с полицией. Эти столбы синего цвета и имеют мигающую белую подсветку на верхушке. Леви внимательно разглядывает их. Конечно, он не знает, что это такое, но обратил внимание на мигающий свет. Я могу объяснить ему, что такие столбы разбросаны по всему кампусу, на случай если кому-то нужна помощь. Достаточно нажать кнопку, и тебя свяжут с диспетчером и вышлют машину. Но он не спрашивает. По его реакциям, понятно, что у него шок — он ничего не знает о нашем мире. Это будет почище, чем культурный шок, когда приезжаешь в другую страну. Я должна ему помочь, а у меня — ступор, потому что я впервые в жизни столкнулась с абсолютно необъяснимым явлением. Я ученый и живу в мире, где не бывает чудес, лет с шести, после того как я обнаружила, что Санта Клаус это просто чужой дядя с наклеенной бородой, которому мои родители передали подарки для меня. Стоп. Что за мысль у меня была в голове до Санта Клауса? Культурный шок, когда приезжаешь в чужую страну … Вот оно! Я не умею иметь дела с чудесами, но я знаю про иммиграцию. У меня полно коллег из разных стран, которые теперь живут и работают здесь. Я помогала многим приспособиться здесь жить. Вот так я и буду рассматривать эту ситуацию. Я буду вести себя с ним, как будто он иммигрант, а на том откуда он… м-ммм … приехал, концентрироваться не будем, чтобы не сойти с ума. А что будет дальше — посмотрим. Будем решать проблемы по мере их поступления. Ведь человек со временем привыкает ко всему. Даже к самой безумной мысли можно привыкнуть. И адаптироваться. И вот так я выхожу из ступора. Я знаю, что делать — я буду помогать Леви адаптироваться здесь. Если, конечно, он не исчезнет так же внезапно, как и появился. Или если я сама не очнусь через некоторое время в дурке, когда врачи погасят эпизод психоза. — Капитан Леви, — я обращаюсь к нему и стараюсь говорить мягко и ненавязчиво, — я буду вашим проводником здесь. Не стесняйтесь задавать мне вопросы. Я расскажу вам все, что вы хотите знать. Он молча кивает, но задавать вопросы не спешит. Он наблюдает, как настоящий разведчик. Вот так он наблюдал за всем на Марли, когда группа с Парадиза первый раз приплыла в большой мир, — внимательный, прищуренный взгляд исподлобья, все замечающий, анализирующий и запоминающий. А сейчас я скажу ему что-то хорошее. Что поможет ему принять то, что происходит. — Вы сказали, что вас пошлют туда, где вам помогут. Это очень вероятно. Я не знаю, какая именно у вас травма. Но я знаю, что многие болезни и травмы, которые не могли лечить сто лет назад, сейчас лечатся. Мы покажем вас врачам. В ответ мне прилетает раздраженный донельзя взгляд, дескать, держи карман шире! — Я консультировался с врачами, и все сказали мне, что ходить я больше не буду, также как и видеть правым глазом. Леви! Злосчастный брюзга, циник и пессимист! Но я знаю, что ему сказать: — Я не хочу заранее обнадёживать вас. Не любому человеку можно помочь. Но ведь то, что вы здесь — это чудо. Этому нет объяснений. Будем надеяться, что тот, кто перенёс вас сюда, знал, что вам можно помочь, и что здесь вам помогут. А иначе — зачем? Мы составим план действий, как план военной операции. Похоже мой аргумент сработал. Он опускает глаза и перестаёт буравить во мне дырку стальным сверлом своего глаза. — Почему-то я вам верю. Я не знаю, зачем вы помогаете мне. Может быть, в вашем светлом будущем, где всех лечат, все люди хорошие. Откуда мне знать. Я всю жизнь жил в аду. От людей и от жизни хорошего видел мало. И потерял почти всех, кого знал. А теперь — и всех оставшихся. Мне невероятно жаль его. Он прочно вошел в мое сердце, с того момента, как его показали ребёнком, сидящим у постели умершей матери. У него, видимо, был рахит в детстве, поэтому он так и не вырос и остался 160 сантиметров роста. Даже во мне 167. А я совсем небольшого роста, по современном меркам. Я должна как-то приободрить его. Но в то же время не создавать иллюзию, что наш мир — это какой-то рай и вечный праздник. — В моей жизни были люди, которые помогли мне. И я помогала другим. В этом нет ничего особенного. Я хочу и думаю, что могу помочь вам. Не думайте, что вы мне чем-то обязаны. Побудьте несколько дней моим гостем. У меня в квартире две спальни. Одна будет вашей. Вам будет удобно. Считайте, что вы приехали на экскурсию в город Нью-Йорк. Я смотрю на часы. Леви тоже смотрит на мои часы. У меня фитнес часы с большим круглым циферблатом и кучей всяких гаджетов на нём. И светятся разноцветными светодиодами, как и положено порядочному электронному прибору. Разумеется, Леви никогда такого не видел. Я даже не знаю, были ли в их время наручные часы. Возможно, что часы были только карманные или такие, которые как медальон вешались на шею на цепочке. Я поясняю, что это часы, и смотрю время. Следующий автобус придёт через десять минут. Значит, у меня есть десять минут, чтобы объяснить Леви про автобусы. Я говорю ему: — Мы сейчас поедем на автобусе. Автобус — это большой автомобиль, в котором помещается много людей. Когда он подойдёт, я помогу вам заехать внутрь, а водитель пристегнет вас ремнями, чтобы кресло не двигалось, когда автобус поедет. А я сяду рядом. Он кивает, что понял. Через главные ворота мы покидаем пределы колумбийского кампуса и выходим на 116-ую улицу. И сразу на нас обрушивается шум и суета огромного города. Люди, машины, велосипеды, автобусы и такси, светофоры, реклама. Где-то высоко над нами стрекочет вертолет. Тысяча событий в минуту. Только успевай поворачиваться. По улице нужно пройти полквартала до автобусной остановки. Леви очень внимательно разглядывает улицу, проезжающие машины, велосипедистов, прохожих. У меня есть ощущение, что он хочет все запомнить. Дойдя до остановки, мы останавливаемся, и я объясняю, что здесь мы будем ждать наш транспорт. Он кивает, но не смотрит на меня. Его внимание привлечено парнем, стоящим рядом с нами и разговаривающим с кем-то через гарнитуру. Несложно догадаться, что разговаривает он со своей девушкой, потому что его лицо сияет глуповатой улыбкой, и говорит он оживленно и даже жестикулирует. Леви смотрит на него, очевидно не понимая, что происходит. — Амина, этот человек безумец? Он разговаривает сам с собой и ещё руками машет, и смеётся. Подавив смешок, что мне теперь придется делать постоянно, чтобы не обижать его, я объясняю: — Этот человек разговаривает по телефону. — А почему я не вижу телефона? Я понимаю, что у вас другие телефоны. Мой телефон в моей квартире в Марли висел на стене. А рядом я держал книгу с телефонными номерами. Я понял, что устройство, которое я видел у вас, — это был телефон. Телефоны изменились за сто лет. Но у него и такого нет. — Телефон у него в кармане, а в ухе у него вставлен приёмник, как радио и микрофон, через который он говорит. Вы будете видеть это везде. Многие люди постоянно носят их в ухе. — А… Ну черт с ними. Пусть носят в ухе. Можно еще кольцо в нос, как у быка. И в этот момент, как по заказу, из-за угла появляются две девушки — гот или панк, не разберёшь, в общем — неформалки. На обеих — короткие кожаные куртки, чёрные чулки, тяжёлые ботинки. У одной под рваной чёлкой блестит цепочка, протянутая от уха к носу; у другой — три кольца в губе и маленький крестик под бровью. Они стоят от нас в нескольких шагах молча, уткнувшись каждая в свой телефон, будто мир вокруг не существует. Леви мрачно смотрит на них, словно они аномальные титаны. Я чувствую, что у него наступил информационный перегруз. Он устал от нового. Час назад жизнь, какой он ее знал, перестала существовать, и новая жизнь, страшная в своей абсолютной непонятности, налетела как лавина. Сколько времени займет адаптация? ХЗ. А ещё, по тому как он рефлекторно сглотнул, когда мимо нас прошел парень, жевавший гамбургер на ходу, я поняла, что Леви очень голоден. Закажу-ка я нам на ужин пиццу прямо сейчас, пока мы ждем автобус. Ее доставят в течении часа. А заодно, я продемонстрирую, как работает телефон, который не висит на стене, а лежит в кармане. — Леви, я хочу заказать на ужин пиццу. Это такой пирог с мясом и овощами. У нас это любят. Я надеюсь, что и вам понравится. Вы любите пироги? — Можете не спрашивать меня, — Леви пожимает плечами, хмуро провожая взглядом парня и девушку, идущих по улице в обнимку. Обниматься на улице в его время было неприлично. — Я к разносолам не привык, и в еде не капризен. Не буду вам рассказывать, что мне приходилось есть, чтобы навсегда аппетит не испортить. Буду благодарен за черствый хлеб и воду и не займу много места. Ох сколько льда! Я понимаю, что Леви, самостоятельного с шести лет и никому не доверяющего, корежит от того, что он попал в зависимость от меня. Ему тяжело, он гордый, и он не хочет быть обузой. Я хочу поддержать его — будем топить лед юмором. Собрав лицо в покерфейс, я заявляю: — Леви, в пиццерии нельзя заказать черствый хлеб, только свежий. Что будем делать? Он опешил, и на секунду его хмурая маска исчезла, и уголок рта дернулся. До улыбки не дошло. Ещё рано. Но я заметила. Отлично! Очко в мою пользу! Я очень хочу оказаться в числе «его» людей, — тех, кто допущены внутрь тройного кольца его стен. Он должен понять, что я его друг, но сколько времени на это уйдет? В чем-то он прав — мне на самом деле не хочется представлять, чем он питался ребёнком. Недавно смотрела документальный фильм про блокадные города в разное время, где люди переловили всех бродячих кошек, собак, крыс и голубей. Видимо, маленький Леви был хороший охотник, потому что выжил в трущобах подземного города. Эти мысли крутятся у меня в голове, пока я достаю телефон и ищу номер моей любимой пиццерии. Они меня там знают и много раз привозили пиццу мне домой. Интересно, какая понравится ему? Я люблю Маргариту, на тонкой хрустящей подложке, с овощами, оливками, моцареллой и салями Калабрезе. Люди любят или пиццу на тонкой подложке, или пиццу на пышном корже. Закажу, пожалуй, и такую, и такую. На толстом корже закажу гавайскую пиццу — с ананасом, ветчиной и сыром. Леви наблюдает за мной. Самое время начать показывать ему, как живут в нашем мире, и учить пользоваться нашим главным инструментом — смартфоном. — В наше время телефоны беспроводные, как в ваше время было радио. Поэтому я могу носить его с собой. Сейчас закажем наш ужин. Я быстро объясняю в телефон, что нам нужно, а Леви внимательно слушает. Я думаю, что для него не новость, что еду домой можно заказать по телефону. Вероятно, что на Марли такое было вполне возможно. Просто сотовых телефонов он никогда не видел, и про пиццы он ничего не знает. Так прошёл наш первый разговор, один из очень многих, которые помогут постепенно «заземлить» его в нашем мире и преодолеть культурный шок. Чтобы он научился здесь жить и нашел свое место. Подъезжает наш автобус, M-104. Дверь открывается, водитель опускает подъемную платформу, и я закатываю на нее кресло Леви. Платформа поднимается, и я остаюсь внизу. Я чувствую, что Леви напрягся, и я киваю головой, что всё в порядке. Так и надо. Ничего особенного не происходит. В салоне водитель подходит к нему и, приветливо кивнув, разворачивает его кресло и отвозит к тому месту, где его можно закрепить ремнями. Я захожу и плачу за его билет. Для себя мне не нужно этого делать — у меня проездной. Я сажусь на одно из сидений рядом с его креслом. В автобусе человек десять народу. Покрутив головой, Леви говорит мне: — Какой … большой. Никогда не видел таких больших автомобилей. Зачем такой большой? — Такие автобусы нужны для того, чтобы перевозить много людей. В этом городе живёт очень много людей. На лошадях давно никто не ездит. Машины есть не у всех, и к тому же в городе не хватило бы места, если бы у всех были машины. Поэтому у нас есть общественный транспорт. Этот автобус ходит по определённому маршруту. Именно этот маршрут, М-104, нужен нам, чтобы попасть ко мне домой. А если нам нужно в другое место, то мы сядем на другой маршрут и в другой автобус. Это помогает экономить ресурсы. Леви обдумывает то, что я ему сказала. — Общественный транспорт… Хорошая идея. У нас такого не было. Мы едем, и он смотрит в окно, а я смотрю на него. — Большой город, чистый, никаких разрушений. Люди сытые, нищих и оборванцев не видать. Это богатые районы? А как выглядят ваши трущобы? — Это обычный район. Не богатый и не бедный. Есть бедные районы, но за сто лет благосостояние значительно улучшилось. Трущобы — это большая редкость. Он поднимает брови и цокает языком. Боже! Леви и его цоканье и цыканье! Фанат отлетает в четвертое измерение и там валяется в обмороке от восторга. — Я рад. Ненавижу трущобы. Еще бы. Сейчас в городе золотая осень. Очень красиво. Почему называется золотая осень? Она необязательно золотая. Она разноцветная! И багрянец, и пурпур, и зелень, и золото, и охра, и небесная киноварь. Вся палитра. Мне кажется, что даже Леви проняло. Он смотрит на деревья, обрамляющие улицу, и цветные листья в воздухе и на тротуарах. В его взгляде я не вижу напряжения сейчас. Это хорошо. Мерное покачивание автобуса успокаивает нас обоих. Но ехать совсем недолго. Через три остановки мы выходим. Водитель отстегивает его кресло и помогает снова заехать на платформу. Снизу я встречаю его и скатываю кресло с платформы. Она втягивается внутрь, и автобус уезжает. Проводив это чудо техники глазами, Леви спрашивает меня: — Куда дальше? Здесь столько домов. — Вот мой дом 321 West 110th Street, квартира 5B. Запоминайте. Сейчас мы на лифте поднимемся на пятый этаж. Чтобы подойти к дому, нужно перейти через улицу. Леви подъезжает к краю тротуара и останавливается, примериваясь, как ему съехать. Бордюр довольно высокий, прыгать с такого в кресле — рискованно. Можно перевернуться. Но меня о помощи он не просит. Только помощь здесь и не нужна. Нью-Йорк — не Марли и не Парадиз. Здесь на каждом на каждом перекрёстке съезды — бордюры срезаны, и построены пандусы. Просто Леви не знает, что в середине квартала дорогу не переходят — надо доехать до светофора. И что вот этот странный белый «забор» на асфальте — не декор, а указание, где именно идти, а зелёный человечек на светофоре подскажет, когда идти, чтобы не было машин. В его время ничего этого не было. Вместо светофоров и дорожных знаков были регулировщики, а про инвалидов просто никто не думал. — Леви, вон там есть съезд, — я показываю рукой. — Пойдемте на перекресток. Он разворачивается так резко, будто в кресле стоит турбина, и катится ко мне. Мы подходим к перекрёстку. Я показываю ему светофор и разметку. Про кодирование цветом он должен знать — по системе Эрвина разведчики обменивались сообщениями с помощью дымовых шашек разного цвета. — Переход вот здесь. Сначала ждём зелёного сигнала. Видите, разметку на асфальте? А пандусы делают, чтобы человек в коляске мог спокойно передвигаться, не застревая на каждом углу. В Нью-Йорке около двухсот тысяч людей с ограниченной подвижностью. Город старается, чтобы им жилось проще, чтобы они могли передвигаться, работать и жить как все. Леви рассматривает разметку и светофор, бросает взгляд на ровный асфальт — он оценивает ситуацию, цепко, без эмоций, как на поле боя. И тут загорается зелёный для пешеходов, и машины с двух сторон останавливаются. Он переводит взгляд на меня. — Сколько времени есть на переход? — Видите силуэт человечка? Когда он горит, у нас есть пять секунд, чтобы начать переходить. Потом он сменится мигающим красным — это ещё десять секунд, чтобы дойти до другой стороны. Всего примерно пятнадцать. На больших улицах зелёный свет горит дольше. В любом случае, пока вы на переходе, машины не поедут. Пока я объясняла, загорелся красный, и машины поехали. Мы ждем, пока снова будет зелёный. Леви наблюдает за всем, и когда снова загорается зелёный, он первый выезжает на дорогу, съехав по пандусу, и быстро пересекает улицу. Уже заехав на тротуар, он снова поворачивается лицом к перекрестку и обводит глазами все, что там есть, а потом выдает свою аккерманскую резь: — Неплохо. Хоть здесь кто-то додумался, что такие как я — тоже люди. Автобусы с подъемниками, съезды, светофоры, ровный асфальт. Все сделано, чтобы не хотелось все время прострелить себе мозги. Ох, Леви … Мы походим к подъезду. Я набираю код на домофоне, и дверь открывается. Леви наблюдал, как я это делала, и я объяснила ему про номерной замок — открывается и закрывается набором цифровой комбинации. Конечно, он таких никогда не видел, но принцип понял сразу. Приезжает лифт, и дверцы открываются. Я захожу в кабину. Это большое везение, что мой дом оборудован лифтом. Большинство таких исторических домов лифта не имеют. — Леви, заезжайте. Это лифт. Он поднимет нас на пятый этаж. И вдруг я вижу, что он начинает нервничать. Я не понимаю в чем дело. Двери лифта начинают закрываться, но я подставляю руку, и датчик движения останавливает закрытие дверей. — Леви, заезжайте. Места для двоих здесь вполне достаточно. Но вместо того чтобы заехать в лифт, он вдруг отъезжает от дверей на пару шагов. — В чем дело? — В таком тесном помещении не могу. Стены давят, — он говорит глухо, я слышу в голосе сильное напряжение. У него клаустрофобия? Такое может быть — последствия травм, и он вырос под землей… Но я не помню такого в каноне. Если кого и угнетали стены, так это Эрена, и он их ненавидел. У Разведкорпуса были подъемники, чтобы на стены подниматься. Но они были открытые, не похожие на клетку или гроб, как этот крошечный лифт. Я стараюсь успокоить его: — Это не страшно. Проехать нужно совсем немного. Через минуту двери откроются снова уже на нашем этаже. Здесь есть лестница, но с креслом мы по ней не залезем. Не волнуйтесь. Дышите глубже. Если хотите, я возьму вас за руку. Его лицо каменеет, и появляется тот самый язвительный прищур капитана Леви, когда он готов кого-то опустить, кто слишком зарвался. — Без надобности. Быстро прокрутив колеса руками, он въезжает в лифт. У меня есть ощущение, что он затаил дыхание и не дышит. Хорошо, что это не небоскрёб. Двери лифта открываются, и он быстро выкатывается из кабины лифта на лестничную площадку. Я выхожу за ним. Ну вот мы и дома.