Теория супер струн или эффект наблюдателя

В конце семестра на курсе по физике устраивают поход в Американский Музей Естественной Истории. Тот самый, легендарный, про который фильм есть — «Ночь в музее». Студентов повезут в планетарий — смотреть спейс-шоу про образование Вселенной. Эти шоу в АМЕИ просто бомбические — зрителя буквально «несут» через галактики, туманности, черные дыры и раннюю Вселенную. Но это не кино со спецэффектами, там всё настоящее — данные телескопов, спутников, радиотелескопов и компьютерные реконструкции. А после шоу студентов отпустят погулять по музею. Им дали задание выбрать любой экспонат и написать эссе о том, какую историю науки он рассказывает. Я люблю этот музей. Сама была много раз и прихожу на все новые выставки. Там от самого входа начинается праздник науки в пику мракобесам от креацианизма, которые сильно активизировались в последнее время. Я как-то слышала в зале с динозаврами разговор между мамашей и маленьким сынишкой, котрый пришел в музей с классом из школы. Мамаша говорила: «Арни, здесь интересно, но это всё обман. Мы же знаем, что их на самом деле не было. В Библии про них ничего не сказано». Вот тут у меня чуть не разорвало мозг. Я могу понять, когда люди не верят доводам на основе логических рассуждений, но не верить фактам, которые стоят у тебя перед глазами в полный рост, — это уже когнитивный диссонанс на уровне диагноза. Остается надеяться, что она не единственный источник влияния на малыша Арни, и он не вырастет зашоренным сектантом, как его мать. Я надеюсь, что Леви увидит Музей естественной истории так, как вижу его я. Не хранилищем пыльных экспонатов — кстати, никакой музейной пыли там нет, — а свидетельством того, как человечество веками упорно собирает знания о мире и о себе. Никто не видел живого Титанозавра, не держал в руках звезду и не может заглянуть в черную дыру собственными глазами, но люди всё равно находят способы изучать то, что недоступно глазам и ушам, по косвенным признакам. Наш интеллект — самый мощный инструмент познания природы, и каждый день мы добавляем новые штрихи к уже существующей картине мира. Я решила пойти вместе с курсом Леви, тем более, что они как раз искали сопровождающих для группы среди преподавателей. Я записалась в сопровождающие и познакомилась с физиком, ведущим этот курс. В назначенный день мы приезжаем в музей на автобусе. Нас высаживают прямо перед планетарием Хейдена и запускают внутрь. Таким образом мы минуем жуткую толпу на главном входе. Это Нью-Йорк. Здесь музеи берут штурмом, как в Париже и в Лондоне, поэтому колумбийцев запустили через другой вход, и спейс-шоу будет для нас специальным сеансом. Все физики быстро убежали вперед, со своим галдежом и телефонами, а Леви и я идем гораздо медленнее. Я качу его кресло. Мы договорились, что он сядет, когда почувствует усталость, но до того как почувствует боль. Леви следит за нагрузкой по шагомеру, но надо еще и по симптомам. Разумеется, он хочет, чтобы это кресло исчезло с лица земли, но оно нам нужно. Поэтому, поскрипев и посверлив меня взглядом, он дал согласие взять кресло. Может, оно и не понадобится, потому что мы не будем всё время ходить. По крайней мере, во время шоу мы будем сидеть. В свой первый раз здесь я вертела головой, как бешеная, потому что на каждом шагу было что-то интересное. А Леви, как всегда, делает вид, что ему ни до чего нет дела, и он был здесь сто раз. На самом деле он рассматривает всё, не подавая вида и не поворачивая головы. Я с улыбкой наблюдаю его «аккерманство», и вдруг мне приходит в голову совсем невеселая мысль — что спейс-шоу в планетарии, может конкретно триггернуть его. Полчаса мы будем смотреть в небо. Это значит для него что-то, что другим людям не понять. Я помню, как его рисовали в Подземном городе — человеком с опущенной головой, с мрачным, отрешенным взглядом направленным вниз, в землю. Почему? Да потому что смотреть вверх было незачем. Что там можно было увидеть, кроме грязной, бетонной плиты, под которой люди рождались, гнили и умирали? Лучше было не поднимать голову. Возможно, что Леви острее других ощущал это, потому что именно он всегда смотрел вниз, а Фарлан, Изабель и другие люди этого не делали. В ночь перед первой миссией за стены Леви сидел один на крыше замка Разведкорпуса и мрачно смотрел в чернильно-черное, затянутое облаками небо. Фарлан и Изабель пришли убеждать его не отправляться в экспедицию одному, а он сказал им, словно невпопад, что на поверхности ночью здесь так же темно, как и под землей. Изабель сразу заспорила с ним: нет, совсем не так, потому что в небе есть облака, и они движутся даже в темноте, а под землей не движется ничего. А потом ветер разогнал облака, и появились луна и звезды. Голубоватый лунный свет лег на лица всей троицы, и этот свет словно добрался до Леви изнутри, рассеивая его собственный внутренний мрак. Нам показывают, как он долго смотрит вверх, впервые за всё время. Если для Армина символом новой жизни было море, то для Леви — небо. И он сдался на уговоры и согласился, что в экспедицию они отправятся втроем. В тот вечер он улыбался, грустно и светло. У него было всё — его семья, небо, луна и звезды, и ветер вместо спертого воздуха и смрада подземного города. Возможно, что на долгие годы это был самый счастливый момент его жизни. А на следующий день Фарлана и Изабель не стало. Двери в зал разъезжаются, и нашу группу запускают внутрь. Люди начинают рассаживаться в кресла. Студенты переговариваются, шуршат куртками и пакетами с сувенирами. Кто-то уже снимает всё подряд телефоном. Кресла здесь специально разработаны для Хейден планетария. Они на шарнирах. На них можно сильно отклоняться назад, даже больше, чем в самолете, и ты почти лежишь в этом кресле и можешь смотреть вверх, не задирая голову. Это удобно, потому что само шоу показывают на потолке, точнее — сферическом куполе этого круглого зала. Когда я видела это шоу в первый раз, меня оглушило ощущением бесконечности, бездонной глубины мира и космоса. Как и любой человек, Леви видел звезды, но не знал, что именно видит, и сколько он НЕ видит. А сегодня он поймет, насколько огромен мир за пределами неба. И в Хейден планетарии это можно прочувствовать до печенок. Леви было непросто устроиться в этом кресле полулежа. Он ерзал, пристраивал ногу, цыкал и шипел себе что-то под нос про сраные, ублюдочные кресла. Но в конце концов он пристроился и затих. Мы получаем инструкции — выключить все девайсы и приготовиться к старту космического корабля по маршруту планета Земля — глубокий Космос. Свет медленно гаснет. Последние огоньки вдоль проходов потухают, как светлячки к утру. А потом у нас над головами исчезает потолок, и вместо него открывается черное пространство, такое глубокое, что у меня закладывает уши, хотя мы никуда не летим. Мне кажется, что я падаю в эту бездну, или она падает на меня. А через пару секунд в этой черноте вспыхивают звезды. Их тысячи, десятки тысяч, и полное ощущение, что крыши над нами больше нет, и мы смотрим в настоящее ночное небо. Леви не пошевелился, только глаза поднял. Если его триггернёт, то сейчас. Потом мы стартуем в космос, и это будут абсолютно новые ощущения для него. Я украдкой наблюдаю — его глаза широко раскрыты и отражают холодный звездный свет, и больше ничего не происходит. Я не вижу, чтобы он потерял контроль или ушел в себя. Вот и хорошо. Триггер мы проехали. Звучит космическая музыка, и голос за кадром начинает рассказывать про созвездия, про движение Земли вокруг Солнца, про расстояния между звездами. — Свет от некоторых звезд, которые вы видите ночью, идет к нам сотни и тысячи лет. Когда этот свет начал свое путешествие, на Земле еще не существовало многих современных государств. Мы видим Млечный Путь, потом изображение начинает удаляться: Солнечная система, спираль галактики, другие галактики, скопления галактик, сверхскопления. Масштабы становятся настолько огромными, что мозг перестает их воспринимать. На передних рядах кто-то присвистнул. — Ничего себе… Леви молча и внимательно смотрит. Как и все сейчас, он почти лежит в своем кресле и смотрит в потолок, и на его лице появляются и исчезают цветные всполохи далеких галактик. Сейчас мы видим на экране знаменитое поле глубокого космоса. Сначала показывают обычный темный участок неба, почти пустой. Ничего интересного, всего несколько точек. А потом нам объясняют, что телескоп смотрел в эту крошечную область несколько дней подряд, собирал каждый фотон света. И оказалось, что почти каждая точка — отдельная галактика. То есть мы видим тысячи галактик, миллиарды звезд на участке неба размером примерно с песчинку на ладони. А теперь на экране черная дыра — то самое оранжевое кольцо. Лектор за кадром рассказывает, что эта картинка не фотография, хотя кажется фотографией. Несколько радиотелескопов по всей Земле одновременно собирали радиоволны. Потом огромные массивы данных свели вместе и месяцами обрабатывали. И только после этого появилось изображение. Леви поворачивает голову ко мне и, перекрикивая лектора и музыку, въедливо спрашивает: — То есть никто никогда ее не видел? — ему наплевать, что люди оборачиваются на нас. У него возник вопрос — он его задал. — Да. Это неважно, что никто не видел. Объекты реальны, если есть физические доказательства их существования. Он цыкает. Я даже не знаю, услышала я этот цык в грохоте звуковых спецэффектов с экрана или догадалась о нем, потому что я уже очень хорошо знаю его реакции. На экране появляется туманность — огромное облако газа, окрашенное в синие, красные и золотые цвета. Нам объясняют, что цвет добавлен в эти изображения искусственно. Многие спектры излучения невидимы для нас, поэтому данные о космических объектах, которые телескопы собирают как числа и сигналы, переводят в цвет, чтобы мы могли их воспринимать. — И это не фотография? — Леви снова спрашивает громко, чтобы я услышала его за всем шумом. — И да, и нет. Ты не видишь объект напрямую. Радиотелескоп ловит излучение в разных диапазонах, а потом данные кодируют цветами, которые увидим мы. — И да, и нет. Очень полезное объяснение. Я улыбаюсь, хотя в темноте этого никто не увидит. Я не астрофизик, но что-то знаю, и это шоу смотрела два раза, а потом читала про него. На экране вспыхивают новые изображения — облака газа, рождение звезд, столбы космической пыли. — Красиво, — неожиданно говорит Леви. Я слышала от него это слово всего один раз — когда мы помыли окно в его комнате, и багряный японский клён за окном будто пришел к нам в гости. Шоу подходит к концу. Совершив межгалактическое путешествие, мы возвращаемся назад. На экране появляется Земля — крошечная голубая точка. Настолько маленькая, что ее почти невозможно разглядеть. Она постепенно растет, становятся видны материки, океаны, белые шапки полюсов… Всё. Мы вернулись. Под куполом снова загорается обычный свет, и зрители начинают подниматься со своих мест. Студенты направляются к выходу. Я слышу оживленные разговоры. Одна группа, проходившая мимо нас, обсуждала черные дыры, в другой группе спорили, есть ли жизнь на других планетах. Мы задерживаемся в зале последними. Нам нужно, чтобы все вышли, и с нами никто не столкнулся. Леви почему-то всё еще смотрит на белый купол потолка, где уже погасли галактики. — О чём задумался? Он поворачивает голову ко мне. — Всю жизнь думал, что небо… огромное, — он указывает вверх. — А оказалось, что оно прикрывает что-то, что еще больше. Я тоже поднимаю голову. На куполе уже ничего нет, только белый потолок планетария. Но на одно мгновение мне почему-то кажется, что именно над ним по-прежнему сияют звезды. — Армину и Ханжи бы здесь понравилось, — вдруг говорит он. — Они бы достали этого лектора из-под земли и замучили его вопросами. И я слышу, как он тихо смеется. Невиданное без наркоза событие! Конечно, это не смех обычного человека, а скорее покашливание, но я знаю, что он так смеется. *** Теперь у нас есть время походить по музею. Вспомнив, как Леви издевательски спросил Ханжи, что такого интересного в камнях, пока она рассматривала осколок от оболочки Энни, я думаю, что знаменитой коллекцией минералов этого музея он не заинтересуется. Куда же пойти? Пока я думаю, ответ приходит сам. В буквальном смысле — мимо нас идет молодая пара с ребенком. Девчонка лет шести тянет за руку папашу и ноет на одной ноте: — Хочу к динозаврам! Хочу к динозаврам! Хочу к динозаврам! А это мысль! Ex ore parvulorum veritas. Устами младенца глаголет истина. Вот мы побывали в космосе, на миллионы парсеков отлетев от Земли, а теперь отправимся в путешествие во времени! Отмотаем историю на десятки миллионов лет назад и посмотрим на титанов древней Земли. По дороге к лифту у меня есть несколько минут, чтобы коротко рассказать про динозавров, и зачем мы туда идем. — Леви, мы идем смотреть на динозавров, — я постараюсь заинтересовать его, как своих студентов на лекциях. — Ещё одно ваше дурацкое слово, — ровно отзывается он. — Что это вообще такое? — Наш мир не всегда был таким, как сейчас. Вот ты мировую историю изучаешь, а задолго до людей на Земле жили гигантские ящерицы. — Ящерицы? Вот мерзость, — он бросает мне взгляд. Меня тянет хихикнуть, вспомнив как он назвал регенерацию Эрена мерзостью, как отрастающий хвост у ящерицы. Что у него претензии к ящерицам? Они, вроде, не свиньи. ХЗ. — Да, ящерицы, но они вымерли после падения на Землю гигантского астероида, потому что от этого резко изменился климат. О них известно по окаменевшим останкам, в основном — костям и зубам. Сейчас мы это увидим. Он хмыкает. Мой рассказ явно не впечатлил его. В лифте нас затёрли в угол. Я знаю, что Леви не нравится такая скученность в замкнутом пространстве. Но он молчит и, прислонившись к стенке, смотрит на входящих в лифт людей с видом «достали вконец». Чтобы на нас не напирали, я встаю так, что сложенное кресло создает барьер между нами и всеми остальными. Едем мы, как назло, в час по сантиметру. Лифт подолгу останавливался на всех этажах, впуская и выпуская людей. Честно говоря, такой подъем раздражал бы кого угодно, и Леви принимает страдания с видом великомученника. Я уверена, что, как только он сможет, он больше никогда не войдет в лифт и будет даже на небоскреб по лестнице подниматься. На четвертом этаже мы ждем, пока все выйдут, чтобы мы никого не сбили с нашим креслом, и нас не толкали. Мы идем последними, за парой очень пожилых нью-йоркцев, шаркающих к выходу. Когда они наконец вышли, Леви тоже делает шаг вперед из лифта на этаж и вдруг — застывает, подняв голову кверху. Его правая рука дергается к бедру — к тому месту, где в его прошлой жизни были рукояти клинков. Это движение длится меньше секунды, но я успеваю его заметить. Инстинктивно проследив его взгляд, я вижу, что прямо над нашими головами, заслоняя потолочные светильники, нависает огромная раскрытая пасть. На длинной, изгибающейся шее исполинский череп высовывается из зала напротив и заглядывает внутрь кабины лифта, словно высматривая добычу. Леви, разумеется, быстро понял, что клинков нет, что перед ним не титан, не живая тварь и не враг, а просто скелет — огромные, древние, музейные кости. Хорошо, что он не дернулся, а то мог ногу повредить. — Ящерицы, говоришь? — Леви медленно выпрямляется. Его взгляд остается прикованным к нависающему над нами черепу. — Леви, он абсолютно мертв уже шестьдесят пять миллионов лет. Мы отходим в сторону, к стене, чтобы нас не сбили с ног туристы, заходящие в лифт. Как это я забыла, что Титанозавр начинается прямо у лифта? Голова и шея этого огромного чудища неожиданно появились перед нами, как аномальный титан из густого тумана. Первый раз за всё это время я своими глазами увидела его рефлексы воина, который годами жил в режиме «убей или умри». Тело само вспомнило всё раньше головы, и он мгновенно перешел в боевую стойку, будто был готов оттолкнуться от стены лифта и сделать рывок вверх, чтобы срезать затылок твари. От восторга мой фанат сам взвивается под потолок на тросах УПМ и, оседлав шею Титанозавра, победно орет там дурным голосом. Мимо нас прошла женщина с коляской, в которой малыш весело смеялся и тыкал пальцем вверх, показывая на пустую глазницу черепа чудовища. — Что это за срань? — цедит Леви сквозь зубы. Мне кажется, что его пальцы всё еще подрагивают, требуя стальных лезвий. — Почему эта тварь караулит людей у лифта? Действительно, почему? Просто этот ящер — 37 метров в длину. Когда его устанавливали, он не вместился в выставочный зал. Его 12-метровая шея и голова выходят из дверного проема прямо к площадке у лифтов, встречая прибывающих посетителей. — Это не срань, Леви. Это приветственный комитет, — мне смешно, и одновременно я чувствую, как адреналин курсирует в крови от его реакции. — Его зовут Титанозавр. Он так называется не потому, что он титан, а просто он очень большой. Его шея и голова торчат наружу, потому что он не поместился в зале. Леви медленно переводит взгляд с черепа гиганта на бегающих вдоль него детей, и затем на меня. В его взгляде отражается глубокое, мрачное недоумение. — Не поместился? Он занял этот зал, как армия занимает город, — говорит Леви, глядя на бесконечную шею гиганта. — Вы все здесь безумны. Его голос звучит как хруст сухого льда. Мы проходим под позвонками Титанозавра и входим в зал. Под девятнадцатифутовым потолком вытягивается весь колоссальный костяк ящера. Но каким бы он не был огромным, Прародитель Эрена был больше. Но всё равно похоже, и здорово помогает представить последнюю битву! Леви медленно идет вдоль ребер, опираясь на трость, а мой фанат просчитывает траекторию его полета на УПМ вокруг этого титана: «Зацепиться тросом за третье ребро, оттолкнуться от лопатки, сделать рывок к затылку…» — Его называют Патаготитан, — я не палеонтолог, но динозавров люблю и была здесь много раз. — Самое большое существо, когда-либо ходившее по этой планете. Весил под семьдесят тонн и ел только траву. Леви останавливается у массивной бедренной кости, которая выше него раза в два, если не в три. Он опирается на трость, задирает голову вверх и некоторое время смотрит. А потом поворачивается ко мне, прищурив глаза до лезвия бритвы. — Трава? Хочешь сказать, природа создала махину размером со Стену Роза, чтобы она газоны стригла? Я не выдерживаю и тихо смеюсь. Обожаю его юмор, даже когда он сам не понимает, что шутит. — Именно. Только в основном он ел листья с верхушек деревьев. Мирный гигант. У него и мозг-то был размером с грецкий орех. Только инстинкты: поесть, поспать, не свалиться в болото. Люди никогда не видели их живыми. Мы знаем о них только потому, что откапываем эти кости из земли. Леви долго смотрит на хвост ящера, уходящий вглубь зала. Вокруг нас бегают дети, кто-то роняет попкорн, какой-то парень делает селфи с Титанозавром, стараясь вместить его в экран, что абсолютно невозможно. И всё это представляет очень разительный контраст между прошлым Леви, где каждый дополнительный метр роста титана означал реки крови, и этим ленивым нью-йоркским днем в музее. — Эта туша ходила сама, без пара, без моторов, без тягача и приводов. Просто кости, мясо и сухожилия, — Леви говорит монотонно и немного задумчиво, глядя на громадину перед нами. — Прародитель Эрена был намного больше, но там не была природа, там была проклятая элдийская магия, делавшая из людей чудовищ. Но если бы эти скелеты ожили, вам пришлось бы защищаться от них, как нам. О-оооо! Он сам сказал! Я сейчас расскажу ему про «Парк Юрского периода», и как люди сражались с ожившими чудовищами, только не самом деле, как у них, а в кино! — Леви, у нашего сытого и безопасного общества есть одна забавная особенность. Нам не хватает адреналина, острых ощущений, без чего мозг впадает в спячку. Наш неокортекс требует страха, поэтому мы придумываем его сами. Я сейчас расскажу тебе. Он снова смотрит на меня как на человека без крыши. Я просто чувствую, что он хочет закатить глаза, но не делает этого на людях. Я подхожу поближе и вдруг остро чувствую его запах. Сегодня это черный чай, шампунь с нотками дерева и кожи и какой-то дорогой стиральный порошок, которым он заменил Тайд. Мое сердце предательски ускоряется в ответ на выброс норадреналина в кровь, и я мысленно ругаю свои надпочечники за эту глупую реакцию на его близость. — Тридцать лет назад у нас сняли фильм «Парк Юрского периода». И это кино как раз о том, что случилось бы, если бы динозавры ожили. Леви медленно переводит взгляд на меня. — Что за чушь у тебя в голове? То аниме, то фильмы. Смотрела бы лучше, что у тебя под носом, — потом, немного подумав, он задает вопрос, и тон у него озабоченный. — А что, такое возможно? Ваша наука дошла до такого? — Боже упаси, нет! — я всплескиваю руками. — Только в кино. В фильме ученые нашли в янтаре древних комаров, которые когда-то пили кровь динозавров, и из этой крови взяли ДНК и нашли способ клонировать динозавров. Леви скептически смотрит на меня, но слушает, не перебивая. — И один безумно богатый человек на острове построил парк для туристов. Поставил заборы из колючей проволоки под высоким напряжением, вывел только самок, чтобы они не могли размножаться. Это был Парадиз наооборот — люди были за стенами, а чудовища — внутри стен. Люди на острове были уверены, что полностью всё контролируют. — Они проволокой от этих… — он показывает рукой на гигантский костяк, — отгораживались? Ну ну. И что случилось на этом острове? — То же, что всегда, когда люди решают, что они умнее природы, — я вздыхаю, глядя на макет древнего пейзажа на стене. — Предатель отключил систему безопасности, чтобы украсть эмбрионы. Одновременно из-за шторма вырубилось электричество. Помнишь, как у меня в лаборатории? Заборы превратились в бесполезную проволоку. Как ты сказал. И люди оказались заперты на острове с хищниками, как после прорыва Стены Мария. А потом из-за дефекта ДНК некоторые особи поменяли пол и начали плодиться. Как сказал один из героев: «Жизнь найдёт выход». Леви хмыкает. На его губах появляется мрачная и циничная ухмылка, та самая, от которой у меня всегда немного подкашиваются ноги. — Звучит как закономерный финал для стада идиотов. Мы выходим из зала Титанозавра и двигаемся дальше, к другим скелетам. После этой тридцатисемиметровой громадины всё вокруг на секунду кажется совсем скромным по размеру, хотя это, разумеется, не так. Просто мозг еще не перестроился в другой масштаб, и кажется, что именно нормальный череп должен быть размером с комод. В соседнем зале нас встречает Апатозавр — еще один длинношеий гигант. Он не нападает у лифта, просто стоит спокойно, как будто весь смысл его существования — напоминать людям, что Земля когда-то производила живых существ не по человеческой мерке. — Этот тоже травоядный, — говорю я. — Понял уже. Если головка маленькая, и шеи больше, чем здравого смысла, значит, жрал листья. Ох меня выносит от его комментариев! Он останавливается у массивных костей ног. Перед нами стоит тело, которое весило десятки тонн и когда-то ходило по земле. Леви смотрит на костяк, на суставы, на ширину таза. Если он ощущает себя коротышкой по сравнению с другими людьми, то все мы просто комары по сравнению с этим громилой. — Если такая туша падала, — говорит он наконец, — вставать было хреново. Когда весишь как многоэтажный дом, главное — не падать. Меня подергивает от смеха. Он выдает это всё так спокойно, без эмоций будто обсуждает не динозавра, а список продуктов для похода на рынок. В следующем зале мы подходим к маленькому хищнику за стеклом. Огромные травоядные остались позади. После них этот выглядит почти игрушечным, но это чистый обман. Узкая морда, длинный хвост, легкий сухой скелет, когти на лапах и серповидный коготь на задней ноге. Даже мертвый и собранный из костей, он выглядит быстрым и опасным. — Велоцираптор, — говорю я. — Раптор. Леви скептически наклоняет голову, рассматривая его. Он не впечатлен. — Мелкий какой-то. — Не скажи. Рапторы очень опасные, потому что они очень быстрые и умные. Или хитрые. В фильме они охотятся стаями, способны координировать действия, устраивать засады и открывать двери. — Рапторы, говоришь? Быстрые и умные? Как аномальные титаны? Было бы интересно посмотреть, насколько они умны и маневренны в лесу. — В фильме они поймали и сожрали человека. Охотник думал, что выслеживает одну особь, а вторая в это время зашла к нему с фланга. Он понял, что его перехитрили, прямо перед тем, как попал в челюсти. И перед смертью он говорит знаменитую фразу: «Clever girl». У меня по коже пробегает мороз от воспоминаний об этой сцене. — Умная девочка? Значит, рапторы оказались умнее человека, — ровным тоном подытоживает Леви. В его взгяде нет удивления — только холодный аналитический вывод. — В той сцене — да, — соглашаюсь я. — Они использовали его собственную самоуверенность против него самого. Леви пожимает плечами и говорит скучающим тоном: — Излишняя самоуверенность в бою сокращает популяцию идиотов. В моем отряде за невнимательность к флангам я бы заставил чистить конюшни до конца дней. Если, конечно, от человека осталось бы что-то, способное держать щетку. Держать щетку… Мой взгляд падает на его сильные руки, и я вдруг вспоминаю его безумные пируэты в воздухе в битвах с титанами. Очень сложно представить, что это тот самый человек стоит сейчас рядом со мной с тростью и разглядывает Велоцираптора. Мне приходит в голову мысль, достойная сюжета фика-кроссовера по «Атаке титанов» и «Парку Юрского периода». Мои губы сами расплываются в улыбке. — Знаешь, Леви… Когда я смотрела этот фильм про динозавров в детстве, я пряталась под одеяло от страха. Но сейчас, глядя на тебя… Я думаю, что попади ты на тот остров, ты бы выкосил этих рапторов за пару минут. И сцена называлась бы не «Clever girl», а «поздно поняла, с кем связалась». А если бы кто-то из рапторов остался, они бы перестали охотиться и начали бы прятаться… Мой фанатский восторг резко обрывается от одного его взгляда. Так он напоминает, что рапторы, титаны, люди — не важно. Если кого-то приходится выкашивать, это не приключение. Мой фанат, только что махавший флажком «Леви против рапторов», благоразумно убирает флажок и отползает под хвост апатозавра, чтобы не получить сапогом по ребрам. — Прежде чем выкашивать, врага надо знать. Самые самоуверенные быстрее всего шли на корм титанам. А первым я бы достал того, кто построил этот сраный парк, и отдал его под суд. Я тихо смеюсь. Да, это был бы абсолютно правильный порядок действий: сначала устранить настоящую причину катастрофы, а уже потом разбираться с динозаврами. Мы подходим к Дейнониху, и я объясняю, что киношные рапторы по размеру скорее ближе к Дейнонихам. В фильме их сделали крупнее для эффекта. Леви читает табличку, потом смотрит на скелет. — Значит, в кино всё наврали. Одну тварь назвали другой, увеличили, сделали умнее и продали людям для развлечения. Он звучит как обвинитель на суде над Голливудом. — Художественно преувеличили. — Наврали, — повторяет он безжалостно. Мы идем дальше, и я замечаю, что он уже не смотрит на экспонаты с тем видом, будто его сюда насильно приволокли в качестве наказания. Он всё еще ворчит, цыкает, щурится на детей и явно ненавидит толпу и шум, но теперь сам останавливается у стендов, читает названия и задерживается там, где его что-то заинтересовало. Мы приходим к Трицератопсу и разглядываем огромный череп, два длинных рога над глазами, короткий рог на носу и костяной воротник, похожий на щит. Леви читает про него и комментирует: — Травоядный, но не был просто коровой. У него есть и оружие, и защита. Полезно, когда тебя хотят сожрать. Я тихо смеюсь. Рядом какой-то мальчишка лет восьми тоже начинает смеяться, хотя не очень понимает, что именно сказал этот мрачный невысокий дядя с тростью. Леви бросает на него короткий взгляд, и мальчишка тут же перестает смеяться, делает большие глаза и прячется за спину отца. Даже среди динозавров Леви Аккерман умудряется быть самым опасным экспонатом. Про Стегозавра он говорит: — Странная тварь. И действительно. У него пластины вдоль спины, шипастый хвост, маленькая голова и тяжелое тело. Он выглядит так, будто природа придумала какой-то неудачный дизайн и сделала опытный образец, а потом плюнула и решила не дорабатывать, а оставить как есть. Я собираюсь иди дальше, а Леви почему-то стоит и не двигается с места. Кажется, мы пришли. — Ты устал? — Нет. — Леви. Он хмуро смотрит вперед и мрачно бурчит: — Нога решила стать отдельным государством и объявить независимость. Я подвожу кресло, пока мой фанат в эйфории скачет где-то между Титанозавром и Трицератопсом от того, что он теперь может язвить с отсылом на нашу историю. — Садись. — Не наглей. Он бросает мне ВЗГЛЯД и цыкает, но в кресло все-таки садится. Дальше я иду, а он едет. Хоть с креслом мы еще не расстались до конца, но после операции есть один огромный плюс — у него постепенно перестала болеть спина. Мы идем в следующий зал, зал ящеротазовых динозавров (Saurischian Dinosaurs). Там главный аттракцион — это Т-Рекс! — Ты хочешь посмотреть фильм? — спрашиваю я. — Нет. Я уже и так всё знаю. Богатая свинья заплатила чокнутым ученым, чтобы они воскресили древних тварей. Чтобы люди покупали билеты, а он получал деньги и стал еще богаче. Система сдохла, твари начали жрать идиотов. Потом выжившие сделали вид, что чему-то научились, а в следующем фильме опять всё повторили. Я остановилась. — Откуда ты знаешь, что были следующие фильмы? Леви бросает на меня сухой взгляд. — Если за тридцать лет не забыли, значит, фильм посмотрело много людей. А если так, то снимали продолжения. Кто же от жирного куска откажется? Разве это не то же самое, что «Звездные Войны»? Возразить мне нечего, но как-то обидно. Ведь Спилберг это классика! Понятно, что фильмы должны иметь коммерческий успех, потому что киноиндустрия — это бизнес. Нет денег — нет и фильмов, но не всё же измеряется дефицитом и профицитом! Есть еще творчество, талант, художественная ценность и прочие вещи, которые не измеряются прибылью. И вот ОН перед нами — Король, Тираннозавр Рекс. Мы смотрим на темный силуэт огромного черепа, раскрытую пасть и зубы, похожие на каменные мечи. В этом музее скелет Т-Рекса уникален. В отличие от большинства музеев, где он стоит на задних лапах, вытянувшись во весь рост, здешний замер в динамичной, атакующей позе. Его массивное тело наклонено низко к земле, позвоночник вытянут параллельно полу, а огромная пасть застыла в полуметре от воображаемой добычи. Он выглядит так, словно бежит прямо на толпу туристов. Леви останавливается как вкопанный, замолкает и долго смотрит. Он молча оценивает эту позу. — Этот не собирается жевать траву, — наконец говорит он, подняв бровь. — Не собирается, — отвечаю я, любуясь тем, как красиво падает свет от музейных софитов на его сосредоточенное лицо. — Это Тираннозавр Рекс. Т-Рекс. Главная звезда фильма. Семь тонн чистых мышц, зубы размером с бананы и челюсти, способные раздробить автомобиль. В кино Спилберг заставил его бегать за машинами со скоростью под пятьдесят километров в час. Леви смотрит оценивающе. Он медленно объезжает подиум, разглядывая крошечные передние лапы ящера, а затем переводит взгляд на его колоссальные челюсти. — Челюсть как капкан, — говорит он. — Передние лапы бесполезные. Значит, всё решали ноги, шея и первый удар. — Ты анализируешь его как противника? — А как еще? Ты же говоришь, что в фильме, где их вывели из комаров, люди с ними сражались. Вот тут меня чуть не вынесло в очередной раз. Из комаров их вывели… — Титаны были мерзостью, — говорит Леви, не обращая на меня внимания. — Чудовищами. Опоганенными людьми, из которых сделали безмозглую гору мяса. А эти… Он снова смотрит на скелет. — Эти были… — он подбирает слово, — просто животными. У них всё на месте. Каждая кость для дела. Как он прав! Динозавры не являются нарушением природного порядка, что бы там ни утверждали креационисты. Наоборот, они и есть природа — огромная, страшная, функциональная и не обязанная соответствовать человеческой мерке. Титаны же были результатом насилия над человеком и природой. И в то же время то, всё это имеет имеет отношение к нему самому. Дело не в том, что вокруг нас чудовища, похожие на тех с кем воевали в его мире. Огромных чудовищ Леви видел предостаточно. Дело в другом. Вот ему хирург пересобрал ногу, и палеонтологи собрали заново скелеты этих исчезнувших гигантов из костей. И теперь, благодаря человеческому знанию в медицине, Леви может ходить и стоять, даже если сейчас он сидит, и динозавры тоже стоят здесь и сейчас. — Говоришь, бегал пятьдесят километров в час? — Леви скептически прищуривается. — Мои солдаты на лошадях ушли бы от него. А на УПМ в густом лесу он бы даже не понял, откуда прилетела сталь. Но поза… Поза правильная. Центр тяжести смещен вниз, готов к рывку. Тот, кто собирал эти кости, понимал толк в нападении. — Вообще-то, мои коллеги-биологи утверждают, что с таким весом он бы просто переломал себе ноги, если бы побежал быстрее двадцати километров в час, — я подхожу ближе к стеклянному ограждению. — Но в фильме нужно было, чтобы он бежал. Там есть сцена: герои сидят в машине, начинается ливень, и они слышат тяжелые, глухие, ритмичные удары. Бум… Бум… От его шагов дрожит Земля, и вода в пластиковом стакане на приборной панели идет кругами. Леви смотрит прямо в пустую, огромную глазницу Т-Рекса. На мгновение в его взгляде вспыхивает что-то темное, тяжелое. Вот черт меня дернул вспоминать эту сцену. Эта дрожь земли означала смерть, как у Спилберга, так и у Исаямы. Я мысленно проклинаю себя за то, что заставила его вспомнить Рамблинг и все, связанные с ним ужасы. — Круги на воде, — медленно повторяет Леви мои слова. Его голос звучит глухо. — Хороший сигнал опасности. В лесу за стенами мы ориентировались по птицам. Если птицы срывались с деревьев — значит, титаны были близко. Птицы… — Леви, а птицы — единственная группа динозавров, живущая сегодня. — Что, и голуби — динозавры? — брезгливо уточняет Леви. — Технически, да. — Значит, эта срань не вымерла. Она просто уменьшилась и начала гадить на памятники, — он смотрит на меня так, будто я лично испортила ему весь день. — Так что там в твоем сраном фильме дальше было? — Математик Ян Малкольм пытался отвлечь Тираннозавра на себя, чтобы спасти детей. Он зажег сигнальную ракету и побежал, чтобы монстр побежал за ним и оставил в покое машину с детьми. Леви резко оборачивается ко мне. Сейчас на меня точно смотрит боевой офицер во время миссии за Стены. — Идиот, — он не сказал, а припечатал. — Почему? — я моргаю от неожиданности. — Отвлекающий маневр выполняют тогда, когда у тебя есть скорость или укрытие, — Леви скрестил руки на груди и припечатал меня взглядом. — Бежать на открытом пространстве от хищника, который превосходит тебя в шаге — это не спасение ни для кого, это самоубийство. — Он выжил, но его сильно покалечило, — я чувствую, как внутри меня снова пышным цветом расцветает чувство абсурдности происходящего: Леви Аккерман из Атаки титанов критикует тактику Стивена Спилберга. Галапередолу мне! — Он выжил только чудом. А вот адвоката, который от страха бросил детей и спрятался в туалете, Т-Рекс сожрал прямо вместе с кабинкой. Вот тут Леви издает короткий, презрительный хмык. — Трус получает то, что заслужил. Дрожь в коленях — самый быстрый способ сдохнуть. А что дети? — Дети выжили. Их спас палеонтолог, доктор Грант. — Палеонтолог? — Леви слегка приподнимает бровь, прерывая меня. Для него это очередное длинное и бесполезное слово из нашего мира. — Это еще кто? — Ученый, который раскапывает кости и изучает жизнь до нас, — объясняю я, улыбаясь. — Вот Ханжи изучала титанов, живых чудовищ, кости которых испарялись, а палеонтологи изучают динозавров по костям, потому что их кости не испаряются. По зубам и скелетам можно многое понять. — Ну хорошо хоть к живым монстрам в пасти не лезут, как Четырехглазая, — он снова хмыкает. — И как этот твой палеонтолог детей спас? — Он вспомнил теорию, что зрение Т-Рекса основано на движении. Как у лягушки и у всех земноводных. Если ты не двигаешься, он тебя не видит. Грант просто замер перед его носом и держал ребенка, пока ящер пытался их найти. Леви смотрит на меня как на умалишенную. В его здоровом глазу читается читается высшая степень недоумения, а второй глаз ничего не выражает. — Не двигаться? Перед мордой тринадцатиметрового хищника? — Ну… да. В фильме это сработало. Леви качает головой и снова переводит взгляд на череп Тираннозавра. — Ваши головы полны вредных сказок. У этой твари ноздри размером с мою голову. Даже если бы человек замер, этот ящер учуял бы запах его пота, страха и дерьма за километр. А если бы я сделал то же самое в лесу с титанами, от моего отряда не осталось бы даже мокрого места. А в этом он прав. Настоящий, не киношный, Т-Рекс не бегал пятьдесят километров в час, зато он обладал обонянием ищейки, и большая часть его мозга отвечала за распознавание запахов. Это у титанов в АТ не было обоняния, зато люди могли их унюхать. Вот у Мике Закариаса, второго по силе бойца после Леви, было аномальное обоняние, и он чуял приближение титанов за километры. Сами же титаны использовали зрение, слух и некий инкстинкт, позволявший им безошибочно находить людей, но не для пищи, а чтобы, если повезет, сожрать разумного титана и вернуть себе человеческий облик. — Ты прав, — улыбаюсь я, глядя на его суровый профиль. — по строению черепа палеонтологи вычислили, что обоняние у Т-Рекса было идеальным. В фильме же придумали, что ДНК лягушки было добавлено к Т-Рексу, чтобы построить красивую сцену. Так что киношный монстр людей действительно не заметил. Я достаю телефон и показываю ему эмблему фильма — знаменитый силуэт черепа Т-Рекса на желтом фоне. — Смотри, этот Т-Рекс стал эмблемой фильма, как Единорог у Гарнизона и Крылья Свободы у разведчиков. Этот рисунок знают все, даже кто фильм не смотрел. Леви несколько секунд изучает экран и презрительно цыкает: — Значит, эта дохлая тварь стала эмблемой для целого парка с дохлыми тварями? Люди неизлечимы. Он медленно объезжает еще один круг вокруг Т-Рекса, и я иду рядом с ним. — Вот чушь. Лягушки какие-то… Он крутит колеса руками в перчатках, и мы отходим от Т-Рекса. *** Из музея нельзя выйти, не пройдя через сувенирный магазин. Маркетинг работает железно. Даже если ты не планировал покупать сувениры, проходя через огромный, ярко освещенный сувенирный магазин, обязательно чем-нибудь соблазнишься. Вокруг шумят туристы, полки ломятся от «естественной истории» в виде сувениров. Я знаю, какой сувенир нам купить на память о сегодняшнем дне — мы купим ему брелок для ключей. Ключ от квартиры лежит у него просто в кармане, и его легко потерять. Любой давно бы потерял, но не Леви, который ничего не теряет. Но всё-таки, брелок пригодится. Я смотрю на плюшевых трицератопсов, кружки и неоновые футболки с принтами костей. Леви же морщится от обилия кричащих цветов и пластикового хаоса, но идет за мной. И я целенаправленно веду его к стенду с брелками. — Леви, нам нужен брелок для твоего ключа, а то потеряешь, — заявляю я, крутя стойку. — И на память. Как тебе этот Т-Рекс? Брошенный на меня взгляд недвусмысленно сообщает, что я исчерпала лимит глупости на сегодня. — Я и так всё помню, и зачем мне эта зеленая дрянь? Он смотрит на несчастного динозаврика из зеленого пластика с таким ледяным презрением, что фигурка должна обледенеть и рассыпаться. — Ладно, попробуем другой. Я снимаю с крючка и протягиваю ему силуэт черепа тираннозавра. Этот брелок стальной и тяжелый, но стильный и лаконичный. Такой точно не потеряешь. Леви взвешивает его на ладони, проводит большим пальцем по металлическим зубам и качает головой. — Металл хороший, но края острые. Карман прорвет. Таак. Понятно. Найти что-то, удовлетворяющее стандарты практичности Леви Аккермана, — это квест посложнее защиты диссертации. И тут мой взгляд падает на нижний ряд брелков. Я беру в руки гладкий, идеально отполированный кусок искусственного янтаря, внутри которого замер крупный комар. Свет магазинных ламп проходит сквозь каплю медового цвета насквозь. — Леви, смотри, — тихо зову я его. — Символ фильма. Комар в янтаре, тот самый, от которого взяли ДНК. Он подъезжает ко мне и берет брелок у меня из рук. Он очень близко, между нами остается всего пара сантиметров, и я замираю, вдыхая его запах. Не знаю, что там мог унюхать Т-Рекс, а я способна узнать запах Леви с серьезного расстояния, даже не имея огромных ноздрей. И он каждый раз парализует мой мозг. Леви держит брелок за цепочку и поднимает на уровень глаз. Этот кусок янтаря абсолютно гладкий, обтекаемый, карман не прорвет. Леви всматривается в насекомое, и в его взгляде появляется что-то личное. — Застыл во времени, — негромко произносит он. — В этом есть смысл. Ладно, берем. У меня еще от храма ключи будут, так что пригодится твоя штуковина. По крайней мере, он не выглядит как дурацкий кусок зеленого пластика. И вдруг до меня доходит одна вещь: у них не было брелков. Леви может вообще не знать, что это такое. Эрен носил ключ от подвала в их доме, который дал ему Гриша, на шее на веревке. Возможно, они все так делали. От этих мыслей меня тянет фыркнуть и захихикать. Он ничего не сказал и виду не подал, что он не знает про брелки. Вот хитрюга! Хранит свои тактические секреты, что он что-то не знает, как военную тайну. Чтобы сохранять достоинство и не выглядеть дурачком. Ох, Леви! Янтарный смайлик с улыбкой в тридцать два зуба мелькнул у меня перед глазами. Пока мы идем к кассе, Леви достает свой ключ и уверенно защелкивает его на прочном кольце рядом с золотистой каплей. Изучение естественной истории на сегодня закончено. Мы усаживаемся на свои места в автобусе и готовы ехать домой. — Ну что, о чём писать будешь в эссе про науку? — О том, что мир больше, чем я думал. И старше. Он достает телефон и утыкается в него. Понятно. Больше от него ничего не дождешься. Что же, проверю почту. И пока я читаю рабочие сообщения от коллег со всех концов земного шара, я вдруг вижу, что последнее сообщение, которое появилось минуту назад, пришло с адреса ackerman.levi@columbia.edu. Леви что-то прислал мне? Так это он мне писал? Никогда не получала от него электронной почты. Сейчас посмотрим. Я открываю сообщение и читаю: Звёздная вечность. Мир старше всех наших стен. Жизнь найдет выход. Хокку. Про сегодняшний день. Охренев, я поворачиваю голову и откровенно пялюсь на него, но он не обращает на меня никакого внимания, уткнувшись в свой телефон.