Теория супер струн или эффект наблюдателя

Зачем он здесь? Если бы Эстрада хотел арестовать нас, то был бы здесь с нарядом полицейских, с наручниками и уже читал бы нам права Миранды. Но ничего этого не происходит. Я вижу, как Леви напрягся рядом со мной и полоснул Эстраду взглядом как ножом. Вид у него такой, будто сейчас клинком взмахнет и затылок срежет. Я говорю очень тихо, но знаю, что он слышит: — Леви, ничего плохого пока не произошло. Не нужно привлекать к нам внимание. Он молча кивает, не поворачивая головы, и своим мрачным, тяжелым взглядом продолжает сканировать следователя дюйм за дюймом, будто тот обмотан взрывчаткой и сейчас рванет. А Эстрада тем временем отделяется от машины и уверенно направляется к нам. На его компьютерной сумке всё так же приколот значок с Крыльями свободы. Из-за этого значка мой мозг никак не может решить — паниковать мне или смеяться. С таким покерфейсом не поймешь — то ли он нас сейчас арестует, то ли пришел за автографом. Слишком близко Эстрада не подходит. Думаю, что дело не в его природной деликатности, а в том, что Леви остановил его одним взглядом. От такого взгляда хочется сначала отойти, потом извиниться за всё, чего никогда не делал, а потом переехать в другой штат и сменить фамилию. Но Эстрада не пасует, здоровается с нами, после чего делает нам неожиданное предложение: — Я могу подвезти вас домой. Сейчас весь город стоит в пробках, а полиция может проехать без пробок и светофоров. Если понадобится — и по встречке. Хотите пролететь по Манхэттену с ветерком? Леви смотрит на него, словно держит на мушке. Серый глаз сузился, и он резко задает вопрос, который интересует сейчас нас обоих: — Откуда вы узнали, что я был в больнице, и что меня выписали? Но Эстрада спокойно выдерживает его взгляд и отвечает прямо и честно: — Люди с потерей памяти остаются под негласным надзором полиции. Информация о вас приходит ко мне от социальных служб, медицины и университета. Сегодня я был здесь по делам следствия и хотел навестить вас, а мне в Реабилитации сказали, что вас только что выписали. Другого человека «допросный» тон капитана Аккермана заставил бы вертеться как вошь на гребешке, но Эстрада не из пугливых или нервных. Он абсолютно спокоен, и хотя вопрос ему задал Леви, дальше он говорит, обращаясь и к нему, и ко мне. — Вижу — вы уже на ногах. Значит, операция прошла успешно. Ваши фанаты во всем мире должны сейчас выйти на демонстрацию. — Эстрада улыбается. В его темных глазах вспыхивают золотистые искорки. — Так что, подвезти вас? Может, кому-то пролететь по Манхэттену с мигалками и сиреной — это кайфный кайф, но не мне. Для меня это триггер. Дважды я ездила на скорой с бабулей, не зная успеем довезти или не успеем. И Леви один раз ездил с сиреной и мигалками, когда его в сентябре забирали в больницу под конвоем полиции. Думаю, что ничего, кроме сенсорного перегруза, у него это не вызвало. Но дело, разумеется, не в мигалках, а в том — стоит ли доверять этому человеку и впускать его в нашу жизнь. Это может быть опасно. Но с другой стороны, если мы откажемся, это будет подозрительно — будто нам есть, что скрывать. Нам не стоит конфликтовать с Эстрадой. Вот и Леви, видимо, мыслит как-то так, потому что он внезапно отступает. Опускает глаза, смотрит в сторону и говорит лениво и равнодушно: — Подвезите. Деньги сэкономим. Разумеется, деньги здесь ни при чем. Я уверена, что он согласился ехать, чтобы прощупать опасность. Разведчик, всегда и во всём. Но его равнодушный, монотонный голос никак не выдает его истинных намерений. Он больше не выглядит агрессивным или напряженным как взведенный курок. Стоит, опираясь на трость, и брезгливо смотрит на голубей, клюющих недоеденный бургер на асфальте рядом с урной. Непробиваемая флегма. Маленького роста, обманчиво молодой на вид, худой и бледный — он выглядит человеком, которого хочется обойти, чтобы случайно не толкнуть. Стоит себе, смотрит на голубей, экономит деньги на дороге домой. И вдруг, как разрядом тока, меня прошибает догадкой, от которой холодеют конечности и начинают шевелиться волосы на голове: в машине, за темными стеклами, Эстраду можно легко убить без свидетелей. Похоже на то, что это не просто разведывательная миссия, это Леви Аккерман планирует стратегическую операцию по устранению угрозы. Ох, не надо нам вместе ехать, но Леви уже идет к машине, опираясь на трость, а Эстрада идет за ним. Я замыкаю процессию, и мысли скачут у меня в голове как взбесившиеся мячики, и я не могу собрать их в кучу. Я абсолютно уверена, что права в отношение планов Леви. Этого нельзя допустить, во что бы то ни стало. Служебный Ford Explorer автоматически отщелкивает замки еще до того, как мы подошли. Видимо, электронный ключ лежит у Эстрады в кармане. Эстрада открывает пассажирскую дверь слева сзади, Леви подходит, а я привожу кресло. А следующее событие дает мне понять, что не я одна такая умная и догадалась о подлинном плане Аккермана. Если Леви разведчик, везде и всегда, то Эстрада никогда не отключает режим следователя. — Капитан, — говорит Эстрада негромко, склонившись и обращаясь именно к нему, — я никому не сказал про вас и не собираюсь. Поэтому в машине не пытайтесь придушить меня шнурком от ботинка. Я неопасен для вас. Леви до этого смотрел внутрь салона, примериваясь, как сесть, а после слов Эстрады поднял голову. В один момент его безразличная маска слетела с лица, и теперь я вижу то, что интуитивно почувствовала до этого — холодную готовность устранять врага любыми средствами. — Посмотрим. Обещаний не даю и шнурков на ботинках не имею. Леви говорит негромко, но в этом «негромко» больше угрозы, чем в крике. А про шнурки — это правда. У него не ботинки на шнурках, а начищенные до блеска даже в больнице туфли. Эстрада переводит взгляд на эти его туфли и тихо смеется. Но то, что произошло сейчас между ними, был момент честности, который что-то изменил. Я чувствую, что могу больше не опасаться за жизнь Эстрады. По крайней мере до дома мы доедем. У меня с души не просто упал камень, а съехал в море целый утес. Теперь надо понять, как сесть в эту машину. Так же как и до этого или как-то по-другому? Форд Explorer — это кроссовер. Он выше, чем седан. В него почти входишь, и не нужно опускаться на сиденье. Это нужно для полицейских, которые в защитных жилетах и с тяжелой амуницией по восемь часов в день входят и выходят из этих машин. Это важно и для Леви, чтобы минимально опускаться на сиденье с его еще не зажившим суставом. Сейчас посмотрим. Я стою рядом и готова помочь, если помощь нужна, а если нет, то лезть я не буду, потому что помощь может быть насилием, если он ее не просил. Лишь бы не получилось как с падением в коридоре. Леви опирается на трость и разворачивается спиной к сиденью. Свободной рукой он берется за верх дверного проема, а затем кладет ладонь на спинку переднего сиденья. Теперь у него есть упор, и он начинает медленно опускаться. Это, наверное, самый неприятный и болезненный этап всего маневра — приходится сгибать бедро и переносить вес, а нога еще не готова к этому. Эстрада наблюдает за ним с явным интересом, и я понимаю почему. Есть люди, которые красиво танцуют или красиво бегают. А Леви красиво делает любое движение. Несмотря на боль, трость и ослабленные долгой неподвижностью мышцы, он не выглядит ни неуклюжим, ни жалким. Его движения медленные, но очень точные, а его координация и вестибулярный аппарат — просто не из этого мира. Он создан для движения и с такими данными мог бы стать спортсменом-олимпийцем в любом виде спорта. И последний этап. Чтобы оказаться внутри, Леви одновременно поворачивает таз и обе ноги внутрь машины. Левую ногу он заносит без проблем, а правая нога еще плохо слушается, и он не может также занести ее, и помогает себе руками, подтянув эту ногу за голень. После чего садится глубже и закрывает дверь. Браво! Мой фанат скачет и крутит сальто. Мы прошли еще один рубеж. Теперь Леви может самостоятельно садиться в машину, как самый обычный человек. По крайней мере, в машину с высокой посадкой точно может садиться. Да и дальше он вряд ли будет плюхаться на сиденье, а будет садиться аккуратно и осторожно. Я думаю, что особенно первое время он будет очень беречь свой новый сустав. Я сажусь рядом с ним с другой стороны, а Эстрада, как и положено, занимает водительское сиденье. Я думаю, что надо поблагодарить его, из вежливости и в дипломатических целях: — Спасибо вам за помощь. Но можно и без ветерка, и без мигалок. Нам не к спеху, чтобы по встречной полосе мчаться, а кому-то может быть на самом деле надо. — Как скажете. Двигатель заводится от пальца на кнопке зажигания, и мы выруливаем с больничной парковки. Как только машина трогается, двери автоматически блокируются. Леви мгновенно реагирует на щелчок и несколько секунд изучает дверь с таким выражением, будто уже прикидывает, куда бить, потом пожимает плечами и пристегивает ремень. Мне же на секунду кажется, что мы в ловушке — заперты в машине с вооруженным полицейским, и бежать теперь некуда. Но паника не успевает разогнаться: мой фанат, цыкнув, шлет мне текст: «Не дрейфь, Аккерман прорубится через любую дверь». И вспомнив, как Леви с ноги выбил дверь в подвал Гриши Йегера в Шиганшине, я соглашаюсь. Но надеюсь, что это не понадобится. За тонированными стеклами полицейского Форда медленно проплывают серые больничные корпуса. Голые платаны выстроились вдоль улиц, и ветер гоняет по асфальту редкие сухие листья. До Дня благодарения остается совсем немного времени. У входа в небольшую кофейню уже стоят декоративные тыквы и табличка «Happy Thanksgiving», а в соседней витрине кто-то развешивает первые рождественские гирлянды. Хотя до Рождества еще больше месяца. Леви тоже смотрит в окно, молча и мрачно. Его не интересуют прохожие и уличные торговцы, продающие жареные каштаны, запах которых проникает даже в машину, когда мы проезжаем мимо. Его волнует вторжение полиции в нашу жизнь. Он следит за Эстрадой, ни на секунду не упуская его из поля зрения. Кажется, что он смотрит в окно, а на самом деле наблюдает за полицейским боковым зрением. Это хорошо, потому что, его прямой взгляд означает, что сейчас будет удар, и полетят отрезанные головы. — Как нога, капитан? — спрашивает Эстрада. Ответа не следует. Тогда отвечаю я: — Заживает, как положено. Реабилитация будет продолжаться дома, а к врачу будем ходить раз в месяц на проверку. Он кивает, не отрывая глаз от дороги. Ведёт машину очень уверенно, есть ощущение, что у него с этим Фордом симбиоз. Наверное, очень много ездит и ощущает автомобиль как свои руки и ноги, как продолжение себя. Полицейская рация на секунду оживает короткими кодами. Эстрада бросает быстрый взгляд на дисплей, но ничего не отвечает, а через несколько минут за нами начинает завывать сирена. Наш Форд смещается вправо, и мы притыкаемся к бордюру, пропуская парамедиков на скорой. — Нам ведь не к спеху, — Эстрада говорит это мне с усмешкой, а потом снова обращается к Леви, как ни в чем не бывало. — А как учёба? Леви неожиданно перестаёт смотреть в окно и, резко повернув голову, говорит с вызовом и, не скрывая враждебности. Говорит, как клинком режет: — Даже если закон разрешает полицейским свиньям за мной следить, я не обязан отвечать на ваши вопросы. Можете не сотрясать воздух. Я упираюсь ногами в пол. На такое оскорбление непременно прилетит ответный удар. Зачем он провоцирует Эстраду? Ведь мы не на допросе и не под арестом. Эстрада предложил подвезти нас домой, как частное лицо, и мы сами согласились. По правде сказать, я не знаю, что ждать от этой ситуации, но называть Эстраду свиньёй я бы точно не стала. Да и не заслужил он этого. Ничего плохого он нам не сделал. А мог. Леви взглядом буравит дыру в зеркале заднего вида, через которое Эстрада смотрит на него, и вдруг я слышу его короткий негромкий смешок. — Капитан, именно таким я вас и представлял. И всё ждал, когда вы про полицейских свиней что-нибудь скажете. И не ошибся. Грубиян и солдафон вы ещё тот. Но фандом вас обожает даже в этом. А вот такого ответа Леви не ожидал. Он атаковал, чтобы застать противника врасплох, выбить из равновесия и посмотреть, что полезет наружу. Он хотел вынудить Эстраду раскрыться, чтобы мы наконец поняли, с кем имеем дело и могли построить план своих действий. Но ответного удара не последовало. Эстрада не разозлился и не дрогнул. Вместо этого он дал нам понять, что смотрел аниме и теперь знает про Леви всё. Как я, как миллионы других людей в нашем мире. Согласитесь, что это нечестно, когда про тебя знают всё, вплоть до цвета твоих трусов, а ты про других знаешь только то, что они тебе рассказали сами, и даже не знаешь, правда это или ложь. Для любого человека это было бы невыносимо, а для такой устрицы как Леви — это просто пытка, похлеще вырванных ногтей. Он перед нами будто голый. А Эстрада в отличном настроении. Он продолжает общаться, не обращая внимания, что Леви не отвечает ему. — Вы знаете, что в Японии ваши грубости боготворят? Вашу манеру используют в рекламе разной продукции. Вот есть пылесос-робот японский, в которой вашим голосом запрограммирована фраза «грязные свиньи, засрали всю квартиру». И ещё куча всякой рекламы. Есть напиток какой-то, который детям рекомендуют для роста. В этой рекламе говорят, что от такого напитка и вы бы выросли. Эстрада смеется, но не издевательски, а добродушно. — За напиток я бы их послал. А по-серьезному, если бы вы захотели, то могли бы отсудить от них миллиарды за использование вашего имени. Только надо доказать, что вы настоящий Леви Аккерман из Атаки титанов. Но я думаю, что это невозможно. Я понял, кто вы, но не стал говорить в суде ничего о своих подозрениях, чтобы меня не сочли сумасшедшим. Так что, думаю, что миллиардером вам не стать. Леви презрительно цыкает. — Срать я хотел на их деньги. Чтобы стать жирной свиньёй? Всегда таких ненавидел. Этот ответ вызывает у Эстрады ухмылку. Как и все люди в Нью-Йорке, одно дело за раз он делать не умеет. Сейчас он одновременно ведет машину в плотном потоке, считывает сообщения со служебного планшета на приборной доске и изучает Леви в зеркале заднего вида. А на светофорах пялится особенно нагло. Я вижу его глаза в зеркале и понимаю, что сейчас это не взгляд следователя. Он смотрит с тем особым выражением, которое я очень хорошо знаю по себе. Я сама так смотрела на Леви в первые дни. Эстрада сверяет живого человека с тем, экранным и не может до конца поверить, что живой, мрачный и ядовитый Леви-хэйчо сейчас сидит у него в машине. Вроде просто смотрит, а на самом деле изучает каждое движение. А по искре в глазах, когда Леви цыкнул, мой фанат безошибочно узнал его фаната. Похоже, у нас один диагноз — одержимость капитаном Радведкорпуса Леви Аккерманом. Эстрада с иронией следит в зеркале, как Леви бесится. Заметив это, тот смещается в сторону, чтобы его не было видно за подголовником водительского сиденья. Всё. Он спрятался и теперь с каменным лицом сидит в засаде. Похоже, понял, что угрозами и оскорблениями здесь ничего не добъешься, и разрабатывает новый план. Как сказала ему Ханжи про пастора Ника, от которого они добивались информации про Стены, что пугать его бесполезно, потому что он фанатик и умрет в священном блаженстве, защищая тайны своих богов. Вот и сейчас нужна новая стратегия, по сравнению с обычной — когда ты ударил, противник испугался или разозлился, и ты получил преимущество. К тому же, если враг знает про тебя всё, все твои сильные стороны и уязвимости, то как с ним бороться? В машине повисает тишина. Хорошо, что ехать нам совсем недолго, а то напряжение в воздухе можно вольтметром мерить. Леви молчит и смотрит в окно, но даже звук его молчание (если такое может быть) кажется грубым. Как он это делает, ХЗ. Но у Эстрады, похоже, крепкие нервы. А, может, он не дергается, потому что знает, что за колючим и злобным фасадом Леви Аккерман герой и эмпат, если ему случайно не придет в голову придушить вас шнурком ботинка или пнуть сапогом. А за окнами город не обращает на нас никакого внимания. Мы проезжаем мимо кампуса Колумбии. Студенты в теплых куртках переходят улицу с бумажными стаканами кофе. Вот кто-то несет коробку с продуктами, а вот кто-то тащит огромную индейку из супермаркета. Вот чувак едет на велосипеде, едва не столкнувшись с курьером, который ругается на таксиста. Вот студент бежит, придерживая стопку книг, а вот возле булочной выстроилась очередь за пирогами с тыквенной начинкой ко Дню благодарения. Никто из этих людей не подозревает, что мимо них сейчас проехал в полицейской машине легендарный капитан Разведкорпуса острова Парадиз, оживший в нашем мире неполных три месяца назад. Мы подъехали к дому, и машина останавливается. Дверные замки отщелкиваются, и можно выходить. Эстрада выходит первым и открывает дверь со стороны Леви. Я выхожу и, обойдя машину, становлюсь рядом с ним. Мы не помогаем, просто стоим и ждем, что Леви будет делать дальше. — Отойдите. Вы мешаете мне, — раздражение в его голосе можно услышать даже с другой стороны улицы. — Что вы кудахтать изготовились? Я сам. Амина, кресло забери. Точно, про кресло, которое мы сложили в багажник Форда возле больницы, я благополучно забыла. Леви не забывает ничего. Эстрада и я отходим к багажнику за креслом. Но краем глаза я продолжаю наблюдать за Леви — как он делает всё то же самое, что и при посадке, но в обратном порядке. И вот я стою с креслом, а Леви — с тростью и компьютерной сумкой через плечо. С айпедом он теперь не расстается. Отвезти планшет домой вчера с другими вещами он не дал. Только на основание этого можно считать интеграцию Леви Аккермана в наш мир завершенной. Смайлики в форме эмблемы Apple запорхали в воздухе. Мы готовы уходить. Я благодарю Эстраду за то, что подвез нас, и даже Леви коротко кивает. Через несколько минут мы наконец-то будем дома. У Эстрады разочарованный вид. Я чувствую, что он не хочет отпускать нас и хочет еще поболтать с Леви. Он сейчас похож на человека, который ждал день рождения с подарками, а он так и не наступил. Когда я познакомилась с Эстрадой в сентябре, его лицо казалось мне нечитаемым. Но после двух месяцев с Леви Аккерманом и ежедневной практики чтения его гипсовой маски, покерфейс нью-йоркского следователя кажется мне открытой книгой. Конечно, у него миллиард вопросов, как было у меня, когда Леви появился здесь, и мне становится жаль его. Но я же не могу «подружить» его с Леви, даже если бы хотела. Это так не работает. Перед тем как уйти, Эстрада всё-таки решает задать свой вопрос года: — Капитан, как вы оказались здесь? Леви обжег его мрачным взглядом, но снизошел до ответа: — Не знаю. — Не знаете, как попали сюда? — Я помню, что был в лагере беженцев. Потом был Эрен Йегер. Или то, что от него осталось. А потом я очнулся здесь, на университетском кампусе, а она, — он кивает в мою сторону, — нашла меня. — Так это Эрен Йегер как-то вас отправил сюда? — Похоже на то. — Зачем? Леви отрезает: — Спросите у него. Сказал, что отправит меня туда, где мне помогут снова встать на ноги, — он на несколько секунд замолкает. — Что у него в голове, не знал даже он сам. Может, решил, что он должен мне. Леви ответил ему той же фразой, что и мне когда-то. Я уже не впервые замечаю, что его взгляд становится странным, отрешенным что ли, когда он говорит об Эрене. — Значит, вы попали сюда через три года после Гула Земли? Я уверена, что с этой информацией Эстрада не только построил хронологию событий, но и высчитал возраст Леви в настоящем времени. А дальше за их разговором я не слежу, потому что у меня вдруг появляется навязчивое ощущение, что на меня смотрят. Я резко оборачиваюсь и успеваю увидеть, как дернулись пластины жалюзи в окнах второго этажа, а на третьем этаже кто-то открыто стоит у окна с телефоном и разглядывает нас сверху. Понятно. Мы переполошили весь дом. Соседи из всех квартир, выходящих окнами на улицу, сейчас следят за нами, потому что у дома стоит полицейская машина, и мы разговариваем с полицейским прямо перед подъездом. Даже если мы не приехали с мигалками и сиренами, всё равно, это — скандальное событие для нашего тихого, «приличного» района. Я понимаю, что с улицы надо срочно уходить, а то сейчас начнут выбегать соседи выяснять, что происходит. Я вижу, что Эстрада тоже понял, что мы привлекаем нездоровое внимание. Быстро пробежав взглядом по окнам в нашем доме, которые теперь похожи на любопытные глаза, он говорит: — Капитан, я поздравляю вас. Вы вышли из больницы на своих ногах. До свидания. Выздоравливайте. Он разворачивается, чтобы садиться в машину. И вот он уже за рулем, двигатель врубается, и Форд начинает медленно отъезжать от бордюра. Я смотрю на Леви. А он смотрит на отъезжающий Форд. У него хмурое, сосредоточенное лицо, и вдруг он машет рукой и идет в направлении машины, опираясь на трость. Форд останавливается, стекло опускается, и Леви говорит через открытое окно: — Детектив Эстрада, зачем вы приезжали? С того места, где я стою, Эстраду в машине мне не видно, а Леви сейчас выглядит как человек, который старается не упустить что-то важное. Что Эстрада ответил, я не слышу. Слышу только, как Леви сказал в ответ сухо, но не агрессивно: — С этого надо было начинать. Если вы приехали что-то сказать мне, так и говорили бы, вместо того чтобы спрашивать про мою сраную ногу и лить мне в уши говно про японских фанатов. Мне кажется, я слышу из машины смех, но это неточно. Я стою довольно далеко. — Зайдите к нам, — его голос звучит строго, будто он приказывает провинившемуся кадету зайти в его кабинет для выволочки. — Поговорим дома. А то на нас уже глазеет вся улица. Расскажете, что вы там хотели. И у меня есть к вам вопрос. Леви оглядывается по сторонам и бросает короткий взгляд на наш дом. — Машину полицейскую к другому дому отгоните. Нам жить здесь. Теперь он всё сказал и, не дожидаясь ответа, будто и действий других быть не может, кроме точного выполнения его приказов, отходит от машины. Эстрада поднимает стекло и отъезжает от нашего дома за угол, а потом возвращается оттуда, пока мы ждем его под подъездным козырьком, чтобы нас не было видно из окон. Эстрада подходит к нам. Я вижу, что он рад. Не просто рад, а рад так, словно день рождения все-таки наступил, когда его уже не ждали. — Капитан, а чаем угостите? — спрашивает Эстрада, глядя на Леви. В его глазах пляшут смешинки. Я чувствую, что он не боится Леви ни капли, несмотря на его грозный вид. Наверное, он сейчас — точно как я была в тот день, когда встретила Леви. Мне всё время казалось, что это сон, в котором я встретилась с моим кумиром. Потому что только во сне Леви Аккерман из Атаки титанов мог оказаться на кампусе Колумбийского университета. Я думаю, что Эстраде кажется, что он вошел в кадр аниме. — На кой чёрт вам чай? — бурчит Леви. — Полицейским бухло нужно, а не чай. — От хорошего виски бы не отказался, — добродушно и спокойно отвечает Эстрада, — но ваш чай — легенда. Это гораздо интереснее. Леви цыкает, набирает код на дверном замке и входит в подъезд, опираясь на трость. Мы идем за ним. В подъезде я нажимаю кнопку вызова лифта, и через секунду тросы запели, и кабинка поехала вниз. Пока мы ждем, Леви поворачивается к Эстраде лицом, от чего контраст между его ростом в 160 см и ростом Эстрады под два метра, становится очень заметным. Ему приходится задирать голову, чтобы разговаривать. — Я не ваш капитан, — Леви говорит негромко, но с напором. — Не называйте меня так. У вас свой капитан есть в полиции. И Разведкорпуса уже сто лет нет. Зовите меня просто Леви. А потом он вдруг отходит от нас и направляется к лестнице. Куда!!! Он не поедет в лифте, а будет подниматься по лестнице сам?! Чертов Аккерман! Решил издергать мне последние оставшиеся нервы. Если он упадет здесь, да еще и с лестницы свалится, это будет похлеще аварии в больничном коридоре. Проживая в голове параллельно три разных сценария «туши свет» с лестницами, я торопливо иду за ним, бросив кресло у лифта и стараясь не паниковать, особенно голосом и в присутствии полицейского. — Леви, я знаю, что в твоем плане есть лестничные упражнения, но ты уверен, что их надо начинать сегодня? Не рано ли? — Не рано, — его односложный ответ дает мне понять, что разговор окончен. Он ставит левую ногу на первую ступеньку и переносит на нее вес. Держится за перила и переставляет трость. Потом подтягивает правую, больную ногу. На висках обозначились вены, и он закусил губу. Я думаю, что ему больно. Но он стоит устойчиво и падать не собирается. Следующую ступеньку он преодолевает быстрее и, стоя на третьей ступеньке, сообщает мне: — Пройду один этаж. Со второго этажа поеду на лифте. Слава Эрену в Путях, что он не пойдет до нашего этажа. Я помню, что в его плане реабилитации упражнения на лестнице начинались с подъема на один этаж. А этот план он теперь выполняет как приказы Эрвина. Лифт приехал и уехал. Можно ли смотреть с восхищением, как человек медленно и тяжело поднимается по лестнице? Можно, еще как. И я, и Эстрада следим за его подъемом, будто он покоряет Эверест или поднимается на Мачу Пикчу. Мне было бы спокойнее, если бы я шла рядом, но я знаю, что ему это не понравится. Когда Леви дошел до лестничной площадки второго этажа, я быстро поднимаюсь туда и вызываю лифт. Эстрада идет за мной и несет сложенное кресло. Дальше остаток пути до квартиры мы проделываем на лифте, в котором теперь совсем нет места, потому что нас трое и еще кресло. Я чувствую, что Леви очень некомфортно, но мы быстро приехали и выходим. В квартире нас встречает кот Леви. Этот любимчик публики восторженно приветствует наше возвращение. Он ходит вокруг, трется об ноги и мурчит как мурчальный агрегат. На чужого человека не обращает никакого внимания. Леви Аккерман, опираясь на трость, наклоняется и гладит его свободной рукой, а потом представляет кота Эстраде: — Мой тезка. Леви. Эстрада не смеется. Выдержка у него получше моей. Особенно первое время меня стабильно выносило от того, что в моей квартире оказалось сразу два Леви Аккермана: один — сиамский принц с хвостом, а второй — капитан Разведкорпуса со скверным характером. Правда, о полном имени кота и его настоящей истории второй Леви до сих пор не знает. Хорошо, что кот не может рассказать ему. Бывает, что мне очень сложно удержаться от смеха, когда он выдает что-нибудь неожиданное — из своего мира, из своего времени или из нашего с ним общего абсурда. Я очень чувствую этот диссонанс, и часто, чтобы не обижать Леви, мне приходится давиться смехом, пытаясь удержать его внутри. Эстрада наклоняется почесать кота за ушком и обращается к нему своим низким баритоном спокойно и даже ласково: — Здравствуй, Леви. И тот милостиво позволяет себя почесать, не пытаясь убежать или тяпнуть за руку. Мы проходим в гостиную, а Леви зачем-то уходит в свою комнату. Я беру на руки кота, который пришел вместе с нами и просит внимания. Пока я развлекаю кота, Эстрада подходит к окну и некоторое время стоит ко мне спиной, и смотрит на улицу. А потом говорит мне задумчиво и как-то грустно: — Скоро праздники. У меня нет семьи, и в праздники особенно чувствуется одиночество, — он поворачивается ко мне, и резко разговор перепрыгивает с праздников на то, что его на самом деле интересует сейчас. — Значит, это вы нашли его в сентябре, когда он появился здесь, а потом устроили комедию с потерей памяти. Он не спрашивает, он утверждает и хочет, чтобы я подтвердила его предположение. Сейчас на меня направлен взгляд следователя, а не фаната, и мне становится не по себе. Если Леви не виноват в том, что появился здесь, то я однозначно виновна в том, что дала заведомо ложные показания под следствием. Он что, решил открыть дело заново? Тогда зачем он пытается с нами дружить? Или он просто восстанавливает детали происходящего для себя? В любом случае, чем меньше он будет знать, тем лучше. Я применяю свою старую стратегию. Он ничего не спросил, значит я могу ничего не отвечать. Так я и поступаю. Молчу, и он молчит, и ждет. Я делаю вид, что мое внимание полностью поглощено Леви-котом, который очень активно мурчит и подставляет головку мне под руку, чтобы его гладили и чесали. И не дождавшись ответа, Эстрада говорит мне: — Вы нашли его и стали его другом, как Ханжи Зоэ в аниме, защищали его и помогали ему. И нашли способ, как устроить его в нашем мире. Я не стал лезть в это. Я думаю, что появление в нашем мире Леви Аккермана — это не преступление, за которое он или вы должны были бы отвечать перед законом. Если кто-то здесь виноват, то это Эрен Йегер. Но он здесь не появлялся. — А как бы вы поступили на моем месте? — я спрашиваю в первую очередь для того, чтобы ничего не говорить самой. Чем я меньше говорю, тем он меньше знает, тем лучше для нас. К тому же, в этот раз не только он может задавать вопросы. — Не знаю, наверное так же. Я не могу удержаться и ставлю жирную точку в нашем разговоре: — Что и требовалось доказать. Думаю, что я могу успокоиться. Пересматривать наше дело он не будет. — Что доказать? — низкий голос Леви доносится из коридора, как и стук его трости, и через пару секунд он входит в гостиную. Он принес огромную банку чистящих салфеток и протягивает ее Эстраде и мне. — Башмаки свои протрите. Грязи с улицы натаскали. Сам он уже переобулся в домашнюю обувь. Я забираю у него банку, и мы с Эстрадой начинаем протирать подошвы нашей обуви, которая действительно оказалась порядочно грязной. Осень всё-таки. Леви не обращает на нас внимания, он обходит гостиную и проводит пальцем по всем горизонтальным поверхностям. Не знаю, удовлетворился он или нет, но ничего не сказал и не цыкнул ни разу. Закончив обход, он запускает Румбу с телефона, и пылесос приползает со своей базы в коридоре, и начинает ползать по комнате. Я вижу, как Эстрада, наблюдая этот цирк, еле-еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. Но подошвы вытирает, выполняя приказ капитана Леви. Посмотрев на свой шагомер, Леви вздыхает: — Всё. Сегодня норму отходил. Пересаживаюсь в кресло и поехал делать чай. После этого заявления он оставляет трость у стола, садится в свое кресло и уезжает на кухню. Я мысленно благодарю Марию, Розу, Сину, и Эрена в Путях, что он проявил сознательность и не будет ходить больше, чем можно, из упрямства или чтобы произвести впечатление на Эстраду. Мы идем за ним в кухню, где он уже ездит в кресле, готовя всё для чая. По его кислому лицу видно, что он недоволен. Насупился и что-то ищет, но не находит. Он не был дома две недели, и без него здесь убиралась Флора. Возможно, что всё здесь теперь стоит не так, как он оставил. — Тск… Невозможно ничего найти после уборки этой гватемалки, — он бурчит себе под нос и шарит руками на полке. — Куда она дела водяные фильтры? Они лежали на своем месте в шкафу, вот здесь, — он стучит по полке рукой в том месте, где должны быть фильтры, а их нет, и на их месте составлены контейнеры для еды. Я иду искать фильтры и нахожу их в верхнем шкафу, куда Леви раньше достать не мог. Это мой недогляд. Я должна была проследить, чтобы все оставалось так, как он расставил, но мне было не до кухонных шкафов в последнее время, а Флора делала для меня закупки и убирала всё в шкафы. Спасала меня, как всегда, моя маленькая гватемальская святая. Но теперь Леви выест мне весь мозг. Получив фильтр, он ловко заменяет истекший на кране и с минуту ждет, пока первая, грязная, вода стечет. — А вы уже совсем освоились здесь, — задумчиво говорит Эстрада, глядя на манипуляции Леви с краном. — Вот только называть человека «гватемалкой» у нас не стоит. Особенно в Нью-Йорке. — Она из Гватемалы, — сухо отвечает Леви, набирая воду в чайник. — Что в этом обидного? — В самом факте — ничего. Но здесь, с нашей расистской историей, такое обращение унижает человека, как когда вас называли элдийскими отродьями. Так не надо говорить, чтобы не обижать людей, даже если она плохо убирает. Леви некоторое время молчит. Я не вступаю. Хочу дать им возможность установить контакт. — Нормально убирает, — наконец говорит он. — Просто я не люблю, когда вещи не на месте. — Оооо! — Эстрада в восторге. — Если она удостоилась вашей похвалы, то это более высокая награда, чем городская премия за самый чистый дом. — Я не сказал, что она убирает хорошо. Просто нормально, — он почему-то говорит тихо. Пока Леви заваривает чай, я выставляю на стол чашки, сахар, который ни я, ни Леви не едим, но он может понадобиться Эстраде, зная, что «легендарный» чай капитана Леви — это жуткая горечь. Еще в шкафу нашлось печенье Орео, которое купила Флора. Орео — это, конечно, на любителя. Леви не ест его. Говорит, что сраную мятную зубную пасту на галеты намазали. Но один раз я видела, как он начинку вычистил, а печенье съел. Залив листья черного цейлонского чая кипятком, он ставит таймер на своих часах, и мы ждем ровно четыре минуты, пока этот чай настоится в полном соответствии с рецептом, который Леви унаследовал от Кушель. Тишину в кухне нарушает только Леви-кот, который без всякого стеснения громко чавкает, уминая свой корм из миски, который я ему положила, пока Леви делал чай. Но ему Леви не делает замечаний за чавканье. — Готово, — это объявляется нам почти торжественно, и Леви начинает разливать чай по чашкам через ситечко. Эти чашки он выстроил как по линейке и разлил чай, не пролив на стол ни капли. Эстрада наблюдает за этой церемонией, и внешне кажется, что он абсолютно спокоен, и ничего особенного не происходит. Но я знаю, что творится сейчас у него в голове. Потому что сама прошла через это. У него сейчас с треском ломаются все представления об устройстве мира, потому что ему только что налил чашку чая через ситечко оживший персонаж аниме. Его кроет не по-детски. — Пейте, остынет, — говорит Леви и подвигает одну чашку ко мне, другую к Эстраде, а сам берет свою. Взгляд Эстрады на несколько секунд прилипает к зрелищу, вызывающему священный трепет у всех фанатов, кроме меня, потому что я уже привыкла: как Леви держит свою чашку за верх и пьёт из неё, вывернув кисть. — Что вы хотели сказать мне? — спрашивает Леви, обращаясь к нему. Эстрада моргает, возвращаясь в реальность, из которой он немного выпал, глядя как Леви пьет чай. — Капитан … Леви, я смотрел аниме, чтобы понять кто вы такой. Я хотел знать, опасны ли вы. Но именно вы стали моим любимым героем. Вы, Дот Пиксис и Тео Магат. Ну и Эрвин Смит, — он запинается. Похоже, что, как и я, он не может назвать любимых персонажей, потому что привязался ко всем. — Но я пришел к вам не аниме обсуждать, хотя, признаюсь честно, был бы мальчишкой орал бы от восторга. А от ваших сцен с боями обкончался бы десять раз в штаны. Вот где вы один против отряда Кенни… Он останавливается, потому что Леви смотрит на него тяжелым, немигающим взглядом. Эстраде неоткуда знать, что Леви ненавистна мысль о том, что кто-то обкончался, глядя на него в аниме, или то, что Леви не воспринимает свою жизнь как нарисованный подвиг, а себя как героя. Если они будут общаться, то Эстрада многое поймет про него, как про человека, не персонажа. — Я хотел рассказать вам про организацию, в которой я состою много лет. Я хотел пригласить вас вступить. — Организация подпольная что ли? И при чем здесь я? Эстрада смеется. У него хороший, спокойный, не нервный смех. — Нет. Всё легально. Сейчас объясню. Он находит что-то на телефоне и разворачивает к нам экран. Я вижу большую круглую черно-красную эмблему с надписью по кругу: Bikers Against Child Abuse — B.A.C.A. Что это? Какое это имеет отношение к нам? Что-то я слышала про них, но не могу вспомнить. Эстрада улыбается так, будто показывает не эмблему организации, а старую семейную фотографию. — B.A.C.A. — это много страшных бородатых мужиков, приезжающих на ревущих мотоциклах, чтобы поддержать ребенка под следствием, на которого оказывают давление. Так вот откуда я про них знаю! Я вспомнила. Два года назад было нашумевшее дело об изнасиловании десятилетнего мальчика. Дело начали по заявлению учителей в школе, а сам пацан показания давать боялся. И тогда байкеры из B.A.C.A. взяли его под свою защиту. Ходили с ним всюду, даже на уроки в школе, и он дал показания, и разрешил себя осмотреть. Весь Нью-Йорк тогда умилялся фотографиям этих страшных мужиков рядом с хрупким мальчишкой. А потом нашли и другие улики, но насильник не отправился в тюрьму, он покончил с собой. — Я байкер. Помните, приглашал вас на Ducati полетать? Кстати, предложение остается в силе. Можете летать на дельтаплане по воздуху и на байке по земле. Я вспоминаю, как послала ему фотографию из Элленвилла с Леви в воздухе. А Леви награждает меня аккерманским взглядом «поздравляю, ты идиот». Ему понадобилась одна секунда, чтобы понять, откуда Эстрада мог узнать про полет. — Я член B.A.C.A. много лет, хоть и бороды у меня нет. Не люблю, — Эстрада смеется в кулак, а потом становится очень серьезным. — Следователи знают, что много реальных случаев насилия над детьми остаются нераскрытыми. Дети или подростки не дают показаний, даже когда есть улики. Ребенка легко запугать, застыдить и даже заставить поверить, что он сам во всём виноват. И замолчать. B.A.C.A. это не адвокаты и не социальные работники. Мы просто находимся рядом, чтобы маленький человек не боялся и нашел в себе силы говорить. Эстрада показывает нам фотографию с колонной байкеров на трассе, одетых в кожаные жилеты с эмблемой B.A.C.A., и фотографию с ним самим, где он стоит в жилете и с плюшевым медвежонком в руках, облокотившись на свой Ducati. Посмотрев на часы на телефоне, он говорит: — У меня есть полчаса до закрытия архива, куда я должен сдать документы. Хочу немного рассказать вам про B.A.C.A. А чтобы лучше понятно было, расскажу немного про себя. Мне конечно интересно, а по Леви, как всегда, не поймешь. Он молчит и не выражает интереса, но и не выражает протеста. Он сосредоточенно разливает нам еще по чашке чая через ситечко. Хозяйничающий Леви — милота. Он совсем не похож на страшного мужика на гремящем мотоцикле, но это очень обманчивое впечатление. Если он захочет в этом участвовать, то по факту, а не по виду, из всех страшных мужиков на мотоциклах Леви будет самым страшным. — Расскажите нам, — я выражаю интерес за нас обоих. — Хорошо, — Эстрада ставит чашку на блюдце и начинает рассказывать. — Я не родился в этой стране. Я родился в Мексике и приехал сюда ребенком. Я жил вместе с отцом, матери не помню. Она умерла, когда мне было два года. Отец работал автомехаником, и мы жили в испанском квартале в Хьюстоне. Я ходил в школу, и всё было хорошо, пока отец не погиб в перестрелке между двумя гангстерскими группировками за контроль района, где мы жили. По какой-то случайности они решили меряться яйцами рядом с автосервисом, где работал отец. По этому вступлению становится понятно, что ничего хорошего мы не услышим. Я уже чувствую вкус стекла во рту, и он усиливается по ходу рассказа. Леви же смотрит вниз, в стол, как обычно, и пьет свой чай. Его лицо, как и всегда, не выражает эмоций. Но Эстрада не ждет, что мы что-то скажем, он просто рассказывает нам о себе то, что знает всю жизнь. Это очень давняя травма, она уже не триггерит, как раньше, и он может говорить об этом. — Ох и крепкий у вас чай, Леви. Горький. Так и думал, что вы чифирь пьете. Виски приятней. Леви поднимает на него ВЗГЛЯД, и Эстрада, махнув рукой, продолжает рассказ: — Ребенком без документов я оказался в приёмной семье. В США почти нет детских домов. Считается, что ребенку лучше расти в семье. Может это и так, но это зависит от семьи. Люди, у которых жил я, брали подростков постарше и наживались на них. Это был бизнес — государство платило за содержание, и сами дети работали, а деньги, заработанные или полученные от государства, взрослые присваивали. Мы часто были голодные, носили дырявую, грязную одежду, нас забирали из школы, если была возможность подработки. Эстрада смотрит на Леви, который допил чай, поставил чашку и сложил руки на груди в своей любимой позе. На слове «голодные» Леви поднял глаза, и пальцы на предплечье сжались сильнее. Эта часть ему понятна без перевода. — Я не жил так как вы, Леви. Но то время в моей жизни было темное. После этих слов Леви повернул голову ко мне и процедил сквозь зубы: — А ты говорила, что государство заботится, и бездомных мальчишек не бывает у вас. Говно. Везде говно. И люди везде подонки. Похоже, вернулись те времена, когда он обвинял меня во всех грехах и преступлениях нашего общества. Мне нечего возразить. Хотела сказать: «государство обычно заботится» или «государство по закону должно», но промолчала. Говорить такое совершенно неуместно ни человеку, который вырос в Подземном городе, ни человеку, которого заботливая система едва не закатала в асфальт. Эстрада усмехается и продолжает: — Я не был бездомным. И говна конечно много. Но не всё говно. Вот, что было дальше. Когда я понял, что происходит, я потребовал, чтобы нам отдавали наши деньги, и рассказал про нас социальному работнику. Тогда приёмный отец заявил в полицию, что я украл у него деньги и дорогие часы. И началось дознание. На меня давили через очень страшные для пацана вещи. Говорили: «Тебе никто не поверит. Ты нелегал. Сначала тебя посадят, потом вышлют». Я должен был давать показания в суде. Я очень боялся и решил, что возьму свои слова обратно. Я не хотел оказаться один на улице в Мексике. Он на несколько секунд замолкает. Я только сейчас обращаю внимание, что он крутит в пальцах кругляшок Орео. Не ест, а просто крутит. И, скорее всего, даже не замечает, что у него в руках. — На время суда меня перевели жить из приемной семьи в приют. И однажды утром я проснулся от рёва моторов под моим окном. Я сильно испугался, потому что подумал, что меня сейчас депортируют. А когда ко мне в комнату вошли три байкера, я испугался еще сильнее. Уж очень они показались мне страшными. Но меня никто не обидел. Мне дали жилет, плюшевого медведя и двух сопровождающих, которые были со мной во время интервью и в суде. Печенье в его пальцах треснуло и раскрошилось. Эстрада замолкает и несколько секунд смотрит на крошки на столе. И тогда Леви берет салфетку, протягивает руку и убирает эти крошки, аккуратно собрав их салфеткой. А потом протягивает Эстраде другую салфетку, чтобы тот вытер с пальцев мятную начинку от Орео. Эстрада вытирает руки, и Леви забирает обе салфетки, и отвозит их в мусор. Эстрада продолжает свою историю, а я думаю, что он только что пережил фанатский катарсис под названием — «Леви-хэйчо clean freak». — Позже обвинение против меня развалилось, а приёмную семью начали проверять. Я получил гражданство, закончил вечернюю школу и пошёл служить в полицию. В восемнадцать я купил свой первый подержанный мотоцикл и хотел вступить в B.A.C.A., но не смог. Кандидат должен быть совершеннолетним, пройти проверку, не менее года ездить вместе с отделением и принять присягу. А полицейским я стал не потому, что система меня спасла. Она бы меня перемолола, но мне попались люди, которые ее остановили, и я захотел стать одним из них. — Вот почему я люблю мотоциклы, — он с улыбкой, почти нежной, показывает нам фотографии своего Ducati, будто он самый близкий друг, или, как минимум, верный конь. — Для меня адский грохот колонны байкеров — это звук приближающейся помощи. А в B.A.C.A. я вступил уже взрослым. И когда переехал в Нью-Йорк, помогал создавать ячейку здесь. Пока мы смотрим фотографии, Эстрада обращается к Леви: — Хотите стать одним из нас? Вы же, наверное, сейчас ищете свое место в нашем мире? Он остановился и ждет реакции от Леви. Тот молчит, а я думаю, что уже второй раз за последнее время его пытаются вовлечь в какую-то деятельность в нашем мире. Его видят человеком, которому можно доверить очень важные и ответственные дела. И Леви очень быстро снова становится не просто нужным, а одним из тех, на ком всё держится. — Я знаю, что вы любите детей, — Эстрада положил на стол обе ладони и ими уперся в столешницу. Он очень хочет убедить Леви. Это чувствуется в его словах и манере говорить. — Вы же помогали королеве Хистории собирать сирот в приют и с кадетами возились, как никто не возился. И вы были солдатом, защищавшим человечество. А с нами вы сможете защищать самых беззащитных в нашем мире вместе с другими такими же неравнодушными людьми, которые любят скорость, и мощь, и справедливость. Это звучит пафосно, это высокие слова, которые Леви на нюх не переносит. Пустозвонные речи, под которые люди становятся пушечным мясом. Но сейчас он молчит и слушает. Не цыкает, не бросает убийственных и отрешенных взглядов. Потому что в глубине души слова значимы для него. Недаром он сказал Ханжи, улетающей, чтобы купить время для их отхода: «Отдадим сердца». Недаром в конце он сидел у валуна и плакал, прижав кулак к груди. Если это не слова, а пролитая кровь и до конца выполненный долг, то это то, ради чего он жил. И вдруг перед моими глазами возникает картинка из недалекого будущего — Леви в байкерской броне, затянутый кожей, как ремнями УПМ, на вылизанном до блеска черном Ducati, обернулся ко мне. Это как тот самый иконический кадр из аниме, когда Эрен, Микаса и Армин впервые видят капитана Леви в бою. Он зарубил титана, который собирался их сожрать, и стоял в развевающемся зеленом плаще с Крыльями свободы, глядя на них через плечо. — Лечите ногу и подумайте про мое предложение. А что вы хотели спросить у меня? Леви, видимо, слушал и отвлекся, и ему требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, что он хотел. — Мне предложили работу, — начинает он довольно медленно, — наладить охрану в одном храме в районе Вашингтонских высот, на 180-х улицах. Там люди боятся на службы ходить после нападений каких-то. Он говорит своим обычным голосом без интонаций и без энтузиазма, будто это не о первой его работе в нашем мире, а о том, что он омлет сделал на завтрак. Эстрада внимательно смотрит на него. — Это какой храм? Община надежды или Врата света? — Дом света. — Ах да. Там еще и такой есть. Знаете, этот район называли Франкфурт-на-Гудзоне. Там осело много выходцев из Германии и Австро-Венгрии, бежавших от нацистов в 1930–40-е. Так что вы хотели спросить? Леви на на карте на айпеде показывает Эстраде, где это находится. — Мне нужно знать про то, как это делают сейчас. В смысле — как охраняют. Я знаю, что надо камеры повесить там, где я бы часовых поставил. А что бы полиция сделала? Эстрада некоторое время думает. Его лицо становится очень серьезным. Мне снова начинает казаться, что вернулся тот полицейский, который приходил «меня расследовать» в сентябре. Потом он берет в руки телефон и начинает что-то искать. — Есть специальный отдел NYPD по связям с религиозными организациями. Вот их страница. Я сейчас перешлю вам ссылку, чтобы вы могли запросить у них инструкции по безопасности зданий и организации мероприятий. Основные требования там, скорее всего, соблюдены, иначе их бы давно закрыли. Мой телефон тренькает полученным сообщением, и я сразу пересылаю ссылку Леви, а он открывает ее на айпеде. Мне кажется, что Леви ждал от него чего-то другого. Возможно, он хотел консультацию по современному оружию или средствам слежения, или еще какими-то военным технологиям не столетней давности. Эстрада смотрит на него еще более внимательно. — Леви, не пытайтесь устроить там форт или Трост, где вы в городе кучу народа положили, чтобы выманить и поймать Энни Леонхарт. До этого Леви смотрел в планшет. Он читал про отдел нью-йоркской полиции по работе с религиозно-культовыми организациями. При этих словах он поднял голову. Его серый глаз потемнел, и взгляд стал плоским и холодным, как лезвие клинка. Похоже, что еще одно слово, и кого-то будут выносить частями. — Стохесс, — процедил он сквозь зубы, — Не Трост. Раз суешь свой нос в наше дерьмо, хоть знай, где это было. Леви вцепился в подлокотники своего кресла так, что костяшки пальцев побелели. — В Стохессе мы выкуривали крысу из норы. Энни Леонхарт была диверсантом, солдатом врага и убийцей. На ней — больше сотни трупов и мой отряд. Мы поймали эту суку, чтобы она больше не могла убивать. Так что да — мы залили Стохесс кровью. Я помню людей под завалами. Я это, мать твою, до смерти буду помнить. Но мы сделали то, что должны были сделать. Эстрада молча слушал его, не перебивая и не проявляя эмоций. Теперь, когда Леви замолчал, он начинает говорить сам, спокойно и очень твердо. — Вы должны знать, что происходит в случае выявления теракта. Тогда вы сможете принимать решения, которые не будут стоить жизни вам и вашим людям. До этого казалось, что ситуацией доминировал Леви, но сейчас баланс сил как-то изменился. Леви больше не смотрит на Эстраду, будто сейчас по горлу полоснет, а слушает внимательно. Мне кажется, что так он слушал только Эрвина и, может, потом, в самом конце, — Армина. — В любой точке Манхэттена спецназ прибывает на место теракта в течении шести-семи минут. Их задача — захват террористов любой ценой. Чаще всего это значит — убить. Они двигаются очень быстро и стреляют на поражение в любого, у кого видят или подозревают оружие. Они не оказывают помощь раненым или детям. У них другая задача. Это война. Вы знаете лучше других, что такое война. Эстрада смотрит на Леви. В его глазах сейчас нет тех золотистых искорок, которые я заметила у больницы и потом. Его взгляд тоже потемнел и стал непроницаемым. Полицейский следователь Рауль Эстрада вернулся окончательно. Что бы ни думал про них Леви, у нас полиция — те же военные. — Вас просят наладить охрану, чтобы обеспечить безопасность гражданских лиц в обычной жизни. Это не война, и военная подготовка прихожан не потребуется. Это лучше сделать эффективной системой наблюдения, установкой сигнализации и отработкой плана эвакуации. Эстрада бросает взгляд в окно, из которого видна площадка пожарной лестницы, на которую можно вылезти, подняв оконную раму. Это единственное во всей квартире открывающееся окно, потому что так положено по технике пожарной безопасности. Перед больницей мы с Леви легко помыли его, для чего я вылезла на пожарную лестницу мыть стекло со стороны улицы. — Леви, вероятность пожара или взрыва газа гораздо выше, чем вероятность нападения террористов. Не пытайтесь заколотить пожарные входы или окна, потому что нарветесь на чудовищные штрафы от пожарной инспекции. Общественное здание это не армейский бункер. В этом я с ним согласна. Статистика вещь упрямая. У военных и полицейских часто искаженное восприятие частотности чрезвычайных происшествий, потому что в их жизни они сталкиваются с этим гораздо чаще, чем обычные люди. И им кажется, что это происходит часто, и вообще обычное дело. А это не так. По статистике, это аномалия, а не норма, и не нужно ожидать, что это произойдет завтра. — Не пытайтесь создать из прихожан вооруженный отряд, — продолжает Эстрада. — Во-первых, не получится, и даже если получится, то ваших людей расстреляет спецназ, если реально произойдет нападение. Это будет ничем не лучше, чем Энни Леонхарт. Вместо этого убедитесь, что пространство вокруг здания хорошо освещено, что двери заперты, когда люди уже зашли. Можно вызывать подежурить полицейский наряд во время службы. Так часто делают. Установите дежурство за камерами. Главное — обучите людей наблюдению, убедитесь, что все знают, как работает сигнализация, и куда идти, если что-то случится. Он на айпеде показывает что-то Леви. Я не разбираю, потому что для меня изображение вверх ногами. — Этого будет более чем достаточно. И всё это на их сайте написано. Леви мрачно кивает. Он больше не ершится и не выставляет колючки. Он думает. Ответственность за этих людей, которых он даже не знает, написана у него на лице сведенными к переносице бровями и плотно сжатым ртом. Я уже знаю, что завтра мы поедем в этот Дом света и облазим там каждый дюйм, проверим каждую щель и с лупой обойдем пространство перед зданием. Так Леви Аккерман будет принимать задание, которое он теперь понимает лучше, благодаря рассказу Эстрады. Мы будем все фотографировать и составлять списки людей, а также делать всё остальное, что может быть нужно, чтобы выполнить свою миссию на 150%. Эстрада поднимается со своего места. — Ну выздоравливайте, Леви. Он наклоняется и гладит кота, который сидит в самом центре кухни, как китайская ваза, потом забирает свою сумку и выходит в коридор. Я иду за ним, и Леви выезжает из кухни в своем кресле. Уже в дверях, переступив через порог, Эстрада вдруг оборачивается и говорит: — И не волнуйтесь. Я никому не скажу, что вы Леви и Ханжи из Атаки Титанов. Он заговорщицки улыбается и закрывает за собой дверь. После того, как щелкнул замок, мне хочется сесть на попу. Что, что я только что услышала? Мой фанат всей пятерней чешет репу. Я-то здесь при чём? Я поворачиваюсь к Леви, который пристально смотрит на меня. — Леви, он решил, что мы оба перенеслись сюда из другого мира, не только ты. Вот уж кто-то уверовал в сказки про попаданцев, — мне становится смешно, и я смеюсь, возможно, впервые с того дня, как Леви насмешил меня своим монологом про имбу и рофл. Отсмеявшись, я замечаю, что он внимательно смотрит на меня без тени улыбки на лице. Ну понятно, что он не смеется, но хоть бы углом рта дернул. Ведь это же смешно! Кто-то так уверовал в чудеса, что теперь будет попаданцев видеть в каждом втором. — Ты же знаешь, что элдийцы могут перерождаться, — вдруг говорит Леви. — Ты можешь быть Ханжи, родившаяся здесь, в вашем мире. Я давно думал об этом. У меня по позвоночнику пробегает холодок. Разумеется, я знаю о возможности элдийских реинкарнаций. Какой фанат этого не знает? Но это же происходит в манге! Это возможно в лоре АТ. Но как это может касаться меня? Ведь я обычный человек, живущий в обычном физическом, не нарисованном, мире. Такого просто не может быть. Амина, держись за поручни, сейчас тряхнет. Я сажусь на тумбочку в прихожей, потому что чувствую, что мне надо сесть. Я реинкарнация Ханжи?! Мой мозг начинает прокручивать аргументы за и против с невероятной скоростью. Во-первых, я ученый, не только по профессии, но и по сути. Даже если бы я не работала в науке, я бы делала что-то, что позволяло бы мне «разбирать мир на запчасти», наблюдать, сравнивать, строить и проверять гипотезы, пока под грудой случайностей не обнаружится причинно-следственная связь. Второе — это моя фанатская гиперфиксанутость на Атаке Титанов. Может, это тоже не случайность? Почему я так чувствую этот мир, словно он мой? А персов из АТ люблю, будто лично знала? Почему я проживаю мангу и аниме как свои собственные воспоминания? Это то, что бесит Леви. Кстати, в последнее время он меньше бесится из-за этого. Может, ему уже приходила в голову мысль о реинкарнации, еще до Эстрады? И всё-таки, это невозможно. Такого не может быть, потому что такого не может быть никогда. Не может же каждый гиперфиксанутый фанат АТ быть реинкарнацией кого-то из манги? Или может? Моя голова сейчас треснет и расколется пополам. Я потерялась в своих мыслях, и даже не заметила, как Леви подъехал ко мне почти вплотную. Его ладонь легла мне на затылок — не грубо, но так, что спорить с этим движением было бессмысленно. Так он делал с Ханжи, когда хотел вернуть ее внимание. Коротким и уверенным движением он повернул мою голову к себе, заставляя смотреть ему в глаза. — Амина, ты относишься к нашей жизни, как к своей. Эрен послал меня к тебе. Ты очень похожа на нее. Только очков у тебя нет. Много совпадений. — Леви, это невозможно. — А то, что я здесь — возможно? На это у меня нет ответа. Если только по теории суперструн, которую невозможно ни опровергнуть, ни доказать. Эстрада взорвал мой мир и хрупкое равновесие в нем, которое мне удалось получить, просто привыкнув к факту, что Леви появился в нашем мире. А объяснений этому как не было, так и нет. У меня голова идет кругом. Я даже пропустила момент, что мой краш дотронулся до меня, почти приласкал. Я должна сейчас поплыть от ощущений в низу живота, а я чувствую только ошеломление, и меня снова жестко кроет от ощущения нереальности. — Успокойся, — Леви говорит твердо и спокойно, даже властно. Как командир, который должен помочь своим бойцам сохранять холодный ум в бою. — Ничего не изменилось. Ты это ты. Даже если ты еще и Ханжи. Дыши. А может, это чушь. Мы никогда не узнаем. Он прав, совпадений много. Но совпадение не значит зависимость. Корреляция и причинно-следственная связь — это разные вещи. Это я очень хорошо знаю, как ученый. Пожалуй, я уберу эту мысль о реинкарнациях подальше, в дальний ящик, и подумаю об этом потом. Когда успокоюсь.