love's the death of peace of mind

       Треск огня в камине. Танцующие тени на мягкой обивке дивана, стоящего в центре комнаты. Приглушённый свет торшера около него. Чайный столик с вазой благоухающих цветов. Книжные шкафы вдоль одной из стен, заставленные старыми фолиантами и сувенирами чуть ли не со всех уголков мира: Манэки-Нэко на самом видном месте, расписной веер, висящий на стене, чайный сервиз из китайского фарфора за стеклянными створками, напольные часы со швейцарским механизмом и узорами, вырезанными из дерева. Но, пожалуй, самая главная достопримечательность этой комнаты — картины. И не репродукции, а самые настоящие оригиналы. Феликс только вошёл, и видеть привычную обстановку, раз за разом остающейся одной и той же, успокаивает его. Он заправляет внезапно выбившуюся блондинистую прядь за ухо и проходит вглубь. Он в особняке Хёнджина. В месте, которое находится в сердце дремучего леса у подножия скалистых гор далеко от цивилизации. В месте, где им никто не помешает. Феликс медленно проходит вдоль одной из стен, разглядывая картины. Хёнджин всегда меняет их — этакое своеобразное развлечение и шифр, разгадать который способны только они вдвоём. Но в этот раз все картины знакомые, ни одной новой. Однако Феликс не спешит и тщательно рассматривает каждую, как в первый раз. Феликс — ангел. Самый обычный низший ангел, работающий с бумагами и никак напрямую не взаимодействующий с людьми. Он стремится к свету, добру и справедливости, каждый рабочий день доказывает свою преданность делу. Но есть одно но. Каждую ночь с субботы на воскресенье Феликс приходит сюда — в особняк демона. Хёнджин — демон. Один из тех, кто обладает влиянием и авторитетом и может повести за собой остальных. Он часто приходит к людям из скуки, толкая их на необдуманные поступки, и наслаждается этим. Он пропитан грехом, подначивает к этому других и изо дня в день доказывает, что может стать сильнейшим. Но есть одно но. Каждую ночь с субботы на воскресенье он ждёт ангела в своём особняке. Почему так получилось? Оба не могут дать точного ответа. Как закрытый в себе ангел, с головой погрязший в работе, мог столкнуться с демоном, неспособным усидеть на одном месте? Только судьба способна на такое. Лишь однажды Феликс решил провести выходной день не как обычно, лишь единожды пересёкся взглядами с таинственно подглядывающим на него демоном, и его привычная жизнь перестала являться таковой. Их попросту тянуло друг к другу. Неумолимо, неизбежно и настолько сильно, что совсем скоро их встречи стали намеренными и более интимными и им пришлось скрываться в безопасности изолированного особняка. Хёнджин ухаживал за ним долго и тщательно, не пересекал его границы, если это могло доставить тому дискомфорт, постепенно узнавал его, стремясь найти его слабые места, которые помогли бы проще и быстрее расположить его к себе. Очень долго они сидели друг напротив друга, обмениваясь лишь вежливыми улыбками и доставляя друг другу удовольствие лишь своими присутствием и компанией. Только спустя время дистанция начала сокращаться, и Феликс начал позволять невзначай себя касаться, слегка приобнимать за плечи и ухаживать за собой, будь то заправить волосы за ухо или стереть каплю соуса с губ салфеткой. Хёнджин был предельно терпелив, прекрасно понимал причину страха и неуверенности и не давил, а принимал ситуацию такой, какая она есть. Поэтому когда Феликс впервые сам обнял его при встрече и сел не напротив, а рядом, прижавшись боком к его, он чувствовал себя настоящим победителем. Первый поцелуй был тогда, когда в гостиной Хёнджина висела картина Густава Климта «Поцелуй». Нежный, трепетный, осторожный, полный сомнений, но такой желанный, он наконец положил начало тому, что они имеют сейчас — пусть и не законным, но отношениям. Таким хрупким, опасным, но правильным отношениям, потому что иначе, казалось, и быть не могло. Они узнавали друг друга также медленно и постепенно, не спеша и не пугая друг друга своей настойчивостью. Сближались они тоже неторопливо, кропотливо изучая границы и возможности. Феликсу понадобилось много времени, чтобы доверить Хёнджину себя и своё тело. Осмотрев все попавшиеся на пути картины, Феликс останавливается возле единственной новой и смотрит на подпись. «Даная», Густав Климт. Феликс внимательно рассматривает картину, густо краснеет, понимая, что на ней изображено, и даже отшагивает назад, словно пытается оградить себя от бесчинства, представшего перед ним. Спустя мгновение на его спине оказывается тёплая чужая ладонь, мягко надавливающая на поясницу. Его коленки уже дрожат от безобидного действия. — Что думаешь? — спрашивает вкрадчивый голос. — О том насколько пошло и вульгарно это выглядит. Феликс взмахивает ладонью в сторону картины. Он напрягается в чужой хватке, предвкушая то, что последует дальше. Голос за его спиной хмыкает, ладонь скользит чуть ниже, туда, где начинается кромка белья под поясом брюк. — Да? А мне кажется, что всё более чем прилично, — голос становится чуть ближе: чужие губы касаются ушной раковины Феликса, и он судорожно вздыхает. — Ей ведь по-настоящему хорошо, не находишь? — Она погрязла в наслаждении, — тихо отвечает Феликс и прикусывает губу, когда рука движется вдоль кромки белья на спине и, обогнув бок, собственнически ложится на тазовую косточку. — Зато с тем, кому она подарит чудесное дитя, — вторая рука скользит вверх вдоль живота, подцепляя жёсткий материал кожаной куртки. — Разве не вы ратуете за то, что супружеское ложе неприкосновенно и священно? Голос Феликса вздрагивает, когда его пальцы касаются чувствительной кожи под пупком. — Х-хёнджин... — Я жду ответ, — голос невозмутим, рука уверенно скользит чуть выше, касаясь рёбер. — Они не были супругами, — выдавливает из себя он и шумно выдыхает, когда чужая ладонь вновь скользит вниз, к животу. — А это формальность, — легко отвечает Хёнджин и полностью отстраняется к несчастью Феликса. — Эмоционально они были близки, даже связаны. Это куда важнее подтверждения извне. Тебе ли не знать. Феликс густо краснеет, когда слова отзываются в нём обжигающим ощущением стыда в груди. Он поворачивается лицом к Хёнджину, не поднимая головы, видит привычно начищенные туфли, и чувствует взгляд на себе. Настойчивый, жадный, знакомый. Чужие пальцы подцепляют его подбородок и поднимают. Их взгляды встречаются, и жар растекается по всему его телу, знаменуя очередной провал. — Смелее, ангел, — бархатный голос Хёнджина вынуждает его покраснеть ещё больше. — Вновь ведёшь себя как в первый раз. — Я никогда не привыкну, — тихо бурчит Феликс и отводит взгляд в сторону. Хёнджин снисходительно усмехается, отчего смущение охватывает Феликса ещё больше, и, отняв пальцы от подбородка, невесомо проводит ими по его ушному хрящику. Свободной рукой он берёт чужую и, не давая более возможности слишком много думать, утягивает за собой в сторону дивана. — Тебе кажется, — спустя время отвечает ему Хёнджин, усаживает его на диван и садится следом, прижимаясь к нему слишком близко без видимой на то надобности. — Я могу это доказать. Хёнджин полностью овладевает его личным пространством: кладёт одну руку ему на бедро, вторую – оборачивает вокруг его талии и наклоняется настолько близко, что его дыхание отчётливо ощущается на щеке. Феликс, к большему стыду, мелко дрожит, понимает, что проиграет их маленькую игру уже совсем скоро, и тупит взгляд в собственные бёдра. — И как же ты это докажешь? — не вызов; лишь чистый, неподдельный интерес. Хёнджин расплывается в довольной улыбке и слегка сжимает его бедро. — Следи за руками. Он щёлкает пальцами, и на журнальном столике перед ними появляется блюдо с идеальными кусочками торта, две чайные пары и чайник с игриво струящейся нитью дымка́. Феликс резво поднимает голову, удивлённо разглядывает пористые слои красного бархата и шварцвальд с сочащейся вишней и чувствует, как проигрыш всё ближе подбирается к нему. — Угощайся, — Хёнджин, довольный собой, наконец даёт ему больше места и разливает по чашкам ароматный чай. — Я уверен, что в веренице забот у тебя не было возможности побаловать себя чем-то сладким на этой неделе. Я прав? Феликс, уже переложивший с общего блюда на порционное аппетитный кусок красного бархата, краснеет до самых кончиков ушей и робко кивает. Он кидает в его сторону смущённый взгляд. — Спасибо большое, — он в нетерпении отламывает первый кусочек. — Мне не хочется этого признавать, но ты знаешь меня как облупленного. Хёнджин внимательно следит за тем, как кусочек красного бисквита с белоснежным кремом пропадает в его рту, как его губы оборачиваются вокруг десертной вилки, как в блаженстве прикрываются его веки. Он внимает его полным удовольствия звукам, видит, как его тело расслабляется само собой, и в предвкушении сжимает ткань своих брюк между пальцами. — Всё ради того, чтобы ты чувствовал себя прекрасно, — задумчиво произносит Хёнджин, не отрываясь наблюдая за тем, как Феликс поглощает целый кусок торта за считанные минуты и будто бы специально напоследок облизывает вилку, показательно скользя по ней языком. В этот момент Феликс проигрывает. Осознание обрушивается на него снежной лавиной, бордовый румянец покрывает его щёки и шею, он отбрасывает вилку в тарелку так, будто та обожгла его. Он старается скрыть свою нервозность за чашкой чая, припадает к ней, как к спасательному кругу. Хёнджин победно ухмыляется. Чашка бряцает дном о блюдце, и Феликс, полностью осознавший своё положение, старается заполнить неловкую тишину. Однако под однозначным взглядом Хёнджина он рассыпается только больше. — Откуда ты знаешь о том, что у меня было много дел? — Предположил. — На что ты опирался, делая такие выводы? Хёнджин мрачно хмыкает. — На знания о тебе, ангел, — он поднимается с дивана и встаёт перед сидячим Феликсом, нависая над ним всепоглощающей тенью. Его руки оказываются на спинке дивана по обе стороны от головы Феликса, и тот судорожно сглатывает. Хёнджин наклоняется, ведёт кончиком носа по его щеке, втягивает одному ему уловимый аромат и расплывается в демонической улыбке. — Такой чистый и невинный, трудолюбивый и жертвующий всем ангел. Такой явно будет трудиться не покладая рук, м? Руки Феликса подрываются с колен, хватаются за рубашку Хёнджина, и он, будто загнанный в угол зверёк, не может более шевельнуться. — Я уже давно сомневаюсь в своей чистоте и невинности, — едва шепчет Феликс, и Хёнджин усмехается. — Даже несмотря на то, что в конце каждой недели ты отдаёшься в руки страшного и ужасного демона, ты всё равно остаёшься таковым, — Хёнджин утыкается носом ему в шею. — Я это чувствую. Феликс крепко сжимает бёдра, чувствует, как дрожь щекочет его изнутри. — Ты не страшный и не ужасный, — возражает он и чувствует, как губы Хёнджина изгибаются в улыбке напротив его сонной артерии. Хёнджин выглядывает из тёплого местечка, их взгляды встречаются, наэлектризовывая пространство вокруг. Феликс бездумно жуёт губу, когда замечает, как сильно потемнели глаза демона. — Я страшный и ужасный, и мы оба это прекрасно понимаем, — Хёнджин перекладывает одну ладонь на его шею, осторожно обхватывая. — Не поэтому ли ты каждый раз без сопротивления отдаёшься искушению? Феликс больше не хочет делать вид, что происходящее ему не нравится. Он больше не хочет думать, переживать и волноваться. Только одно единственное желание охватывает его и обжигает изнутри. Как порочно. Как бесстыдно. Но что поделать, если он — такой обходительный, внимательный, чуткий, знающий его вдоль и поперёк во всех смыслах, одновременно нежный и грубый, властный и идеально держащий всё под контролем Хёнджин — ощущается как самая правильная вещь на всём белом свете? Даже если он демон, который толкает людей на необдуманные и рисковые поступки, подначивает их на совершение греха и направляет прямиком в бездну. — Именно поэтому, да, — шёпот слетает с его губ, его веки трепещут, а Хёнджин лишь улыбается шире и чуть сжимает пальцы на его шее. Настоящий чеширский кот, поймавший добычу. — Но ещё и потому, что я хочу этого. — И от этого вкушать тебя становится лишь только слаще, — лицо Хёнджина становится ближе. — Пришло моё время полакомиться, ангел. Феликс успевает лишь жадно вдохнуть ртом воздух, и Хёнджин накрывает его губы своими. Их поцелуй несдержанный, жадный, полный невыраженных чувств и нетерпения. Хёнджин настойчив, толкается языком в его рот, царапает зубами его губы и поглощает каждый трогательный стон, исходящий из стремительно млеющего Феликса. Тот хватается за его рубашку, как за то, что поможет ему оставаться на плаву, но лишь беспомощно путается пальцами в струящейся ткани. Пальцы Хёнджина играются с ремешком на его куртке, тянут, в неудачной попытке расстегнуть, и он рычит, когда материал не поддаётся. Феликс жалобно стонет, жар охватывает его с головой, между ног уже мокро настолько, что ему кажется, что на его брюках появилось влажное пятно. А ведь Хёнджин ещё ничего не сделал. Демон разрывает поцелуй, растягивая ниточку слюны между их губами, и припадает к шее, помечая её влажными поцелуями. Двумя руками расстегнуть куртку наконец удаётся, и с грубым укусом напротив сонной артерии он дёргает куртку за борты, открывая вид на призывно затвердевшие соски и подтянутый живот. Ладонь Хёнджина невесомо скользит вверх по животу и накрывает одну из грудей. Его губы опускаются на хрупкое плечо, и он оставляет крупный засос, издавая довольное мычание, когда Феликс шумно втягивает воздух через зубы и перемещает руки в его волосы, зарываясь в них. — Твоё тело такое отзывчивое, — восхищённо шепчет Хёнджин и тянет края куртки, отчего та сползает до предплечий, оголяя Феликса ещё больше. Шея, щёки и уши Феликса окрашены в такой приятный глазу красный, расцветающий подобно пятнам акварели на бумаге, на коже темнеют собственнические засосы, и Хёнджин думает о том, что портрет такого Феликса был бы прекрасным дополнением в его галерее. Он царапает ногтями его соски, замечает, как дёргаются его бёдра, и снисходительно усмехается. — Чего ты хочешь, ангел? — Не хочу думать. Хочу тебя во всех возможных смыслах. Хочу раствориться в тебе. Просто… — Хёнджин снова царапает его соски и, с темным взглядом облизнув подушечки пальцев, принимается водить ими по чувствительным горошинам. Феликс выгибается в спине. — Просто возьми меня как тебе угодно, Господи. Хёнджин мрачно хмыкает и сжимает соски между пальцами. Феликс ахает, толкается пахом вперёд и смотрит на него стеклянными глазами. — О Господе в этом месте можешь забыть, Феликс. Я ведь уже говорил тебе об этом, — голос Хенджина холоден, он отстраняется и стягивает его куртку, кидая её куда-то возле дивана. — Используй надлежащие имена. — Прости, — шепчет Феликс, смотря на него слезливые взглядом. Он сутулится в жалкой попытке скрыться от настойчивого взгляда и опускает голову. — Я не имел в виду его. — Конечно ты не имел в виду его, — Хёнджин звучит мрачно, таинственно, так, словно вот-вот что-то случится. Он берёт Феликса за подбородок, крепко и грубо, и рывком поднимает голову. — Было бы очень странно, если бы это было не так, верно? По телу Феликса бежит дрожь, он смотрит на него не отрываясь, понимая, что именно этого тот так отчаянно желает. Пальцы Хёнджина сильно впиваются в его щёки, но боль от этого желанная, пьянящая его, такая правильная. В низу живота совсем горячо, почти невыносимо обжигающе, он сжимает бёдра сильнее и выдыхает: — Д-да. Хёнджин улыбается ему даже как-то ласково, и хватка на щеках ослабевает, но не исчезает. — Такой нуждающийся… — лепечет Хёнджин, словно заворожённый. — Такой красивый… — Хёнджин, пожалуйста, — скулит Феликс, чувствуя, как в животе неумолимо горит, а по всему телу пробегают искорки возбуждения. — Такой вежливый, — снисходительная усмешка, после которой Феликс не сдерживает стона. Невыносимо. — Знал бы ты, как сильно я борюсь с собой, чтобы не вычеркнуть твоё имя из архивов Небес, не забрать тебя себе и не сделать из тебя своего идеального мужа. Признаюсь, это моя влажная мечта. Феликс млеет. Из него сочатся выделения, всё тело раскалено до предела, подобно углям, голова набитой ватой. Ещё немного, и он лопнет. — Пожалуйста… — одними губами, на грани истерики. — Это было бы так прекрасно: просыпаться с тобой под боком каждое утро, целовать тебя, пока ты сам не будешь умолять вставить в тебя мой член, кормить тебя до отвала, чтобы твои прекрасные ляжки не теряли формы… — Хёнджин… Х-хёнджин… — Феликс скулит. Его глаза на мокром месте, влагалище пульсирует из-за картинок в голове, вызванных словами демонами, он крутит бёдрами, надеясь, что шов брюк облегчит его страдания хотя бы немного. Хёнджин садистски улыбается и ставит одно колено так, что оно надавливает прямо на его пах. Феликс протяжно стонет, закидывая голову назад, и не раздумывая пользуется возможностью и трётся пахом о милосердно предоставленное колено. — Я бы грел в тебе свой член, пока работал, затем трахал бы прямо на рабочем столе, потому что ты, чертёнок, умолял бы меня об этом, хныча прямо на ухо, — Хёнджин смеётся, когда Феликс, явно сведённый с ума похотливыми картинками в своей голове, стонет ещё, сильнее толкаясь навстречу колену. — Я бы показывал тебя каждому, приговаривая, какой ты замечательный и хороший мальчик. Я бы рвал глотки ради тебя. — Чёртчёртчёрт, — лепечет Феликс, задыхаясь в собственных ощущениях, бёдра движутся через раз, а огонь в низу живота только больше становится и сводит с ума. — Довольно. Феликс жалобно стонет, когда колено пропадает, и удивлённо ахает, когда Хёнджин перемещает его в пространстве, будто бы совершенно не прикладывая для этого сил. Будто бы Феликс тряпичная кукла. Он ставит его на колени, кладёт грудью на спинку дивана, вынуждая выгнуться в спине и выпятить задницу. Феликс свешивает голову и руки со спинки, видит перед собой паркет, плывущий перед глазами, чувствует, как клитор болезненно пульсирует, и надеется, что Хёнджин будет милостив к нему и не заставит долго ждать. Позади раздаётся низкий голос. — Но в то же время есть что-то в том, чтобы постепенно ломать тебя. Подгибать под себя, — Феликс задерживает дыхание. — Раньше один поцелуй был маленькой победой, ведь мой ангел был слишком невинным. А теперь смотри, где ты. Ладонь, горячая и увесистая, ложится на его обнажённую поясницу, и Феликс прогибается в спине чуть больше. — Бесстрашно приходишь в моё логово и берёшь всё, что я тебе даю, без капли сопротивления, — он хватается за пояс его брюк и тянет, обнажая ягодицы и бёдра. Увесистый шлепок ложится на одну из половинок, и Феликс давится воздухом. Неожиданно. — Я бы сказал, что ты грязный и развратный, извращённый похотью и утонувший в наслаждении. Что ты потерял свой ориентир, сбился с пути, пал в неравном бою с демоном. Но даже с выставленной для меня задницей ты умудряешься сохранять свою чистоту. — Хёнджин, пожалуйста, потрогай меня… — произносит Феликс, смотря в пол сквозь пелену слёз в глазах. — Тшш, детка, — Хёнджин ласково оглаживает его ягодицы, мнёт их в ладонях, наслаждаясь мягкостью, и наклоняется к нему, прижимаясь грудью к спине. Феликс кусает губы, ощущая очевидную твёрдость напротив половинок, и судорожно вздыхает, чувствуя, как поцелуи в загривок обжигают его кожу. — Ты сказал мне, что я могу брать тебя как мне угодно. Будь послушным и не доставляй самому себе хлопот, м? — следующее он произносит прямо на ухо, и по коже Феликса бегут мурашки. — К тому же ты хотел не думать и полностью отдаться процессу. Так отключи свою хорошую головку и позволь мне позаботиться о тебе, хорошо? Феликс обиженно вздыхает, но отвечает так, что это тешит его эго. — Хорошо, Хёнджин. — Это мой хороший мальчик, — довольно тянет Хёнджин и освобождает его от брюк, бросая их в сторону куртки. Только сейчас Хёнджин замечает, как белая кружевная ткань облегает его изгибы, а в её центре красуется большое влажное пятно, захватившее всё пространство ластовицы. — Ты течёшь, — он проводит пальцем вдоль объятых тканью складок, едва касаясь, но Феликс крупно дрожит и мышцы его бёдер вздрагивают. — Такой мокрый. Не могу поверить, что мне досталось такое чудо. Феликс подтягивает висящие руки к себе, упирается в локти и чуть приподнимается — соски касаются спинки дивана. Он шикает от волны острого удовольствия, но не отстраняется, добавляя себе болезненной стимуляции, от которой голова идёт кругом. Тихий смешок Хёнджина за его спиной говорит о том, что тот всё понял, но ему плевать. Ему слишком хорошо: в голове пусто, им управляет похоть, застилившая сознание, а Хёнджин уже кидает трусики в кучку остальной одежды и разводит его ягодицы в стороны. Напротив влажных складок чувствуется горячее дыхание, и голова Феликса кружится. — Ч-чёрт, — Феликс жадно глотает воздух, когда Хёнджин дразняще дует на набухший клитор, его колени чуть разъезжаются в стороны, намекая демону всем, чем только можно. — Пожалуйста, Хёнджин, пожалу— Шлепок. Смачный, звонкий, ожогом остающийся на нежной коже. Феликс кусает губы, касается сосками обивки дивана и жмурится так сильно, что перед глазами взрываются фейерверки. — Прости, прости… — шепчет он уязвлённо, охая от следующего шлепка. Хёнджин хмыкает. — Я, конечно, люблю, когда ты разговариваешь, но сейчас это действует на нервы, — Хёнджин оставляет пару поцелуев на ямочках на его пояснице и с силой сжимает плоть на ягодицах. Феликс несдержанно стонет, закидывая голову назад и вновь проезжаясь сосками по грубому материалу. — О да, Феликс, только такие звуки я хочу слышать сейчас. Больше выделений показывается из трепещущей дырочки. Феликсу хочется съязвить — что очень не в его характере; сказать, что Хёнджин сам виноват, что так долго дразнит его, что не затягивай тот, давно бы внимал симфонии из его отчаянных звуков. Но Феликс молчит. Надеется, что Хёнджин перестанет играть в одну ему понятную игру и сделает уже то, что так долго хочет. — Хотя я сам виноват, — Феликсу хочется обернуться, сказать ему, что тот не виноват ни в чём, но такое желанное движение языка вдоль его складок выбивает из него воздух. — Мне стоит самому перестать болтать, да? Феликс только стонет протяжно, падая на спинку дивана, и предвкушает продолжение, которое не заставляет себя долго ждать. Хёнджин слизывает естественную смазку, покрывшую его половые губы, его язык жаден и тщателен, не упускает ни одной клеточки его чувствительной кожи. Он будто бы специально обходит стороной его клитор и дырочку, балуя себя его сладковатыми соками и нетерпеливыми вздохами. Его руки гладят его бёдра, царапают их ногтями, и ощущений становится так много, что Феликсу хочется кричать и толкаться в сторону издевательского языка самостоятельно, чтобы насадиться наконец дырочкой и ощутить разряды острого удовольствия, исходящего от стимуляции клитора. — Хёнджин, Хёнджин, Хёнджинни, — мямлит он куда-то в сторону, когда язык проходится в опасной близости к желающему внимания клитора. — Н-невыносимо. Демон отвешивает очередной шлепок и слегка прикусывает кожу на месте стыка промежности и бедра. — Знаю, детка, — хрипло говорит Хёнджин, оставляя поцелуй на разбухших внутренних губах, и наконец так желанно проводит языком по клитору. Кажется, мир Феликса рушится. Разговоры сходят на нет, а комнату наполняют только отчаянные стоны Феликса и чавкающие, хлюпающие звуки Хёнджина. Демон кружит языком по его чувствительной горошине, медленно, размеренно, так, словно он обладает всем временем на этом свете. Он мычит, посылая вибрации, из-за которых на коже Феликса показываются мурашки, смакует каждую новую нотку в его расцветающем от возбуждения вкусе, впивается ногтями в мягкие ягодицы, вызывая из другого тихий трогательный скулёж. Огонь в животе Феликса беспощаден, расплавляет его внутренности, превращает в нечто бесформенное, но зато легко поддающееся ласкам Хёнджина. Мышцы его бёдер дрожат, так очаровательно и даже жалко, по скромному мнению Хёнджина, руки и ноги ватные, в голове — бескрайний океан с ослепляющим маяком — мыслью о желанной разрядке. Хёнджин втягивает в рот клитор, скользит по нему языком с нажимом и настойчивостью, мнёт в пальцах невероятные бёдра ангела, и перемещает рот ближе к дырочке. Феликс хрипит, толкается навстречу языку, что только фантомно блуждает по кромке его входа, заслуживает очередной шлепок теперь уже по бедру и попадает в рай — Хёнджин погружается в него языком и двигает им внутри так, что пальцы на его ногах поджимаются, а голова кружится неистово, отбирая у него возможность ориентироваться в пространстве. Кажется, что от него остались только огненное возбуждение, текущее по венам, и горящее от ласк влагалище. Хёнджин тщательно вылизывает его, собирая сладковатую влагу со стенок, перекатывая её на языке, урчит подобно коту, с жадностью поглощающему еду. Сложно сказать, кто наслаждается этим больше: Феликс, тающий подобно снежинке в горячей ладони, или Хёнджин, поедающий его так, словно он голодал неделями. Напряжение собирается внизу живота, затягивается тугим узлом, и Феликс хнычет, когда желанная разрядка становится настолько близко, что он может чувствовать её на собственном языке. Он приподнимается на трясущихся руках так, чтобы соски касались спинки дивана, и сходит с ума. Стоны бесперебойно слетают с его губ, накладываются друг на друга, когда к языку в его дырочке присоединяются сразу два пальца, с лёгкостью проникающие в него и идеально растягивающие его стенки. Хёнджин двигает ими в ленивом темпе, пока переводит внимание на набухший клитор и накрывает его губами вновь. Пара толчков пальцами, их раскрытие на манер ножниц, неаккуратное касание зубов по чувствительному комочку, трение о сосков о шершавую ткань, и Феликс кончает с дрожащим стоном, падая плашмя на спинку. Его щека прижимается к его плечу, и он поднимает взгляд на стену, на которой висит та самая «Даная». Эта мысль пролетает в его голове мгновенно, надолго в ней не задерживается, потому что удовольствие ослепляло и плавило разум, но сейчас он ассоциирует себя с девушкой на картине и абсолютно уверен в том, что он выглядит не лучше неё. Или наоборот — настолько же прекрасно, как она. Его губы раскрыты в немом стоне, пока Хёнджин растягивает его оргазм, посасывая клитор и довольно мыча в него. Его пальцы двигаются лениво, ощупывая содрогающиеся стенки, вторая рука успокаивающе сжимает дрожащее бедро, и Феликс клянётся, что чувствует улыбку напротив влагалища. Хищную, самодовольную улыбку, свойственную только Хёнджину, из-за которой у него всегда подкашиваются коленки, а сердце падает прямо в пятки. Феликс скулит, когда удовольствие становится болезненным, уводит бёдра подальше от греховного рта демона, на что тот весело фыркает, и валится на бок, роняя с дивана подушки. Хёнджин выпрямляется, возвышается над ним. Огонь камина подсвечивает его из-за спины, его силуэт одновременно чёткий и дрожащий. Одной рукой он расслабляет галстук, пока пальцами второй мажет по уголкам губ, собирая с них смазку. Он слизывает её, смотря точно в глаза Феликсу, и тот сжимает в ладони обивку дивана и липкие из-за выделений бёдра. С его губ срывается судорожный вздох. — Я бы вылизывал тебя на завтрак, обед и ужин, я клянусь. Ты вкуснее любого блюда высокой кухни. Феликс чувствует жар на щеках, хочет зарыться лицом в сиденье дивана, дабы сбежать от сжигающего чувства смущения, но почему-то продолжает неотрывно смотреть на Хёнджина, медленно развязывающего галстук. — Ты неописуемо красив, когда такой, — Хёнджин кидает галстук в кучку одежды Феликса. — Оргазм красит тебя лучше всякой косметики. — Тогда раскрась меня ещё, — едва слышно произносит Феликс, в его глазах мелькает что-то не свойственное его природе. Хёнджин заинтересованно наклоняет голову набок, прищурившись, и, поставив одно колено на диван, нависает над ним. Феликс словно по команде переворачивается на спину, раскрывая ноги и хватаясь руками за воротник его рубашки. Они целуются пылко и чувственно, Феликс чувствует собственный солоноватый вкус и стонет Хёнджину в губы. Их языки сплетаются, слюна блестит в уголках губах, влажные звуки ласкают слух и затягивают в животе очередной узел. — Когда я тебя увидел впервые, я был уверен, что не смогу заслужить даже твоего взгляда, — Хёнджин шепчет низко, горячо, Феликс пытается притянуть его за рубашку, но тому хоть бы что. — А сейчас само твоё тело знает, что мне нужно. Я горжусь тем, что смог сделать с тобой. Феликс застывает на мгновение, внимая словам демона, понимает, что тот прав, осознаёт, что он действительно с лёгкостью считывает его действия и поступает так, как тому бы явно понравилось. И что более важно, как ему самому нравится. Раньше от одной мысли об этом, он бы наверняка сошёл с ума. Ангел, прилежно выполняющий работу, выданную ему Небесами, неоднократно награждённый орденами за верность и трудолюбие, попавший под чары случайно влюбившийся в демона по уши и тайно встречающийся с ним каждые выходные. Встречающийся с ним и позволяющий себя брать, терзать, любить так, как демон этому научен. Потому что хочет. Потому что любит. Потому что плевать он хотел на правила, если они лишают его счастья. Да и какая разница, совершил он грех по меркам Небес или нет, если это всё равно никого не касается и никак никому вредит. Возможно, он бы и правда хотел, чтобы однажды Хёнджин украл его и сделал своим. — Мой Ликси задумался, — с нежностью произносит Хёнджин и заправляет прядь волос за ухо. Веки Феликса трепещут, нежный румянец украшает его щёки. — Надеюсь, в твоих мыслях есть только я. Феликс краснеет сильнее, потому что Хёнджин прав. Как и всегда. — Да, — робко отвечает он и кладёт ладони на его плечи. — Я хочу быть сверху. Брови Хёнджина подскакивают вверх, в глазах сверкает нечто опасное. Его губы изгибаются в улыбке, которая для кого-то могла бы показаться пугающей, но для Феликса она — знак, что он поступает правильно. — Как же я испачкал этого прекрасного ангела. Сколько ещё непристойного запрятано в этой очаровательной головке? — Хёнджин садится на пятки и тянет Феликса за талию на себя. Его брюки мгновенно пачкаются в его не переставших вытекать выделениях. Феликс смущённо опускает голову вниз, видит блестящее пятно на костюмной ткани и закусывает губу. Хёнджин следит за его взглядом и усмехается. — Очаровательно. — Позволь снять их, — едва слышно говорит Феликс. Он поднимает голову, смотрит в глаза Хёнджина подобно щенку и добавляет: — Пожалуйста. Хёнджин убирает все упавшие на его лицо прядки, зачёсывает их назад любовно, рассматривает его шоколадные веснушки на фоне красного румянца и кивает с ласковой улыбкой. — Делай, что считаешь нужным, — такое сладостное и редкое, делающее Феликса самым счастливым, почти светящимся от восторга. Не меняя тона и выражения лица Хёнджин добавляет: — Всё равно рано или поздно начнёшь скулить и умолять о помощи. В приливе возбуждения Феликс впивается ногтями в плечи Хёнджина, сжимает его бёдра собственными, ощущает ослепляющий и отупляющий жар по всему телу. — Спасибо, Хёнджин, — лепечет он и оставляет поцелуй на его скуле. — Спасибо, спасибо, спасибо… — Пока не за что, — усмехается он, с восхищением наблюдая за ангелом, напрочь забывшемся в похоти. Феликс оставляет россыпь поцелуев на лице демона, не обделяя ни одну черту лица. И томно прикрытые веки, и аккуратный прямой нос, и нежную кожу на висках и щеках, и влажные из-за слюны пухлые губы. Такие сладкие и невообразимо мягкие, сводящие с ума губы, которые манили к себе подобно магниту, попробовать которые хотелось абсолютно всегда. Феликс целует его, жадно сминает губы, будто бы даже неумело в пылу страсти, размазывает слюну, стукается зубами, но ему настолько хорошо, что ему плевать, что может подумать Хёнджин, явно удивлённый его несдержанным поведением. Феликс расстёгивает пуговицы на его рубашке, одна за одной, его руки дрожат и не всегда попадают по нужному месту, и он даже думать не хочет о том, чтобы разорвать поцелуй, из-за которого всё его тело горит и неумолимо дрожит. Хёнджин улыбается ему в губы, сжимает в ладонях его бёдра нетерпеливо и чувствует, как ткань брюк пропиталась насквозь, оставляя на коже тонкий слой смазки. Невольно он несдержанно рычит в поцелуй, Феликс отвечает стоном и кусает его за нижнюю губу. — Не нарывайся, котёнок, — усмехается Хёнджин, облизывая губу и чувствуя отдалённый привкус железа. Они соприкасаются носами, между их губами меньше пары сантиметров. В глазах обоих — неприкрытое желание, страсть, пылающая огнём, глубокое обожание. — Иначе отберу у тебя возможность вести. Феликс хихикает, словно опьянённый, и, положив ладони на грудь Хёнджина, толкает его. Тот с едва слышным оханьем падает на подушки с другой стороны дивана и в ожидании смотрит на него. — Не будь таким жадным, — мурчит Феликс, расстёгивая пуговицу на брюках. За ней следует молния. — Я и так редко об этом прошу. — Я всего лишь издеваюсь, — успокаивающе шепчет Хёнджин, мягко улыбаясь. Его ладони всё ещё покоятся на бёдрах Феликса, собственнически сжимают их. — Продолжай. Феликс отражает его улыбку и, смотря точно ему в глаза, вынимает из белья и брюк уже затвердевший член. Хёнджин выдыхает, прикрыв веки, и Феликс переводит взгляд на покрасневшую головку с выступившими на ней каплями предэякулята. Чуть сползая ниже, он облизывается грязно, обхватывает член у основания и, наклонившись, собирает языком терпкую солоноватую жидкость, довольно мыча. Хёнджин подмахивает бёдрами, выпуская шумное «ха-а-а», и расплывается в широкой улыбке. — Шаловливый чертёнок, — он ласково убирает волосы с лица Феликса, восторженно наблюдая за тем, как кончик его языка лакает выделения с головки. Феликс довольно урчит и, лизнув напоследок, накрывает головку губами и посасывает. Хёнджин закрывает глаза и закидывает назад голову, испуская вздох полный наслаждения. Его бёдра дрожат, сопротивляющиеся с желанием толкаться навстречу сводящему с ума жару, но он послушно держится, ибо сам хочет, чтобы Феликс сделал задуманное. Хёнджин зарывается в его волосы, перебирает пряди пальцами, смакуя на языке медленно выстраивающееся удовольствие, время от времени слегка сжимает их в кулаках, вырывая из него протяжные низкие стоны. А Феликс мучает, сосёт головку так, словно выполняет важнейшую миссию в своей жизни, не насаживается ни на сантиметр глубже и сжимает член у основания, сводя с ума и не давая ощутить больше нужного. С влажным звуком Феликс отстраняется, ниточка слюны соединяет кончик члена и его губы. Головка багряная, призывно блестит смесью слюны и предэякулята, член гордо стоит, так и манит насадиться на него, растягивая удовольствие, яички налиты, поджаты, и Феликс игриво прикусывает губу. Ему нравится видеть, до чего он может довести Хёнджина. Нравится знать, что страшный и ужасный демон сходит с ума из-за него — милого и хрупкого ангела. Феликс распределяет слюну по всему члену, медленно водя по нему ладонью, Хёнджин шипит, толкаясь бёдрами навстречу руке, и открывает глаза, впиваясь в него тёмным-тёмным взглядом. Он молчит и лишь смотрит многозначительно. Феликс наклоняет голову набок и загадочно улыбается, проводя ладонью вверх и кружа ею по головке. Хёнджин закусывает губы и сжимает в ладонях обивку дивана под собой. — Издеваешься, чертёнок, — произносит он с придыханием, глядя на Феликса через приспущенные веки. — Наслаждаюсь видом, — и полностью убирает руку, замечая, как расстроенно расслабляется тело демона. Феликс преобразился. Ведёт себя как проказник. Так, словно его подменили. Вместо ангела на коленях перед Хёнджином стоит настоящий чертёнок, которому недостаёт рожек и хвостика с острым кончиком. Но это ему нравится — даже слишком, — потому что не чёрт перед ним вовсе, а ангел, который с каждым разом всё больше пропадает в своей запретной любви. Феликс поднимается на коленях и пододвигается выше. Он, полностью оголённый, находится точно над пахом Хёнджина, стоит подобно прекрасному хрупкому видению, дотронься до которого и оно исчезнет, рассыплется в прах. Феликс — в принципе редкость в стенах особняка Хёнджина, но такой Феликс… настоящий подарок. — Надеюсь, вид тебе нравится, — шепчет Хёнджин, смотря на него снизу вверх в предвкушении. Он медленно скользит взглядом по его груди, животу, прыгает им на пах, слабо улыбаясь, и возвращает его обратно на глаза. — Потому что мне мой – ох как сильно. Феликс ведёт по себе ладонями, расплывается в довольной улыбке и кокетливо уточняет: — Правда? — спрашивает, опустив голову и задумчиво окинув себя взглядом. Затем поднимает её обратно и бессовестно ухмыляется. — А если так? Через мгновение он оказывается спиной к Хёнджину, кладёт ладони на ягодицы и слегка разводит их в стороны. Он оглядывается через плечо и очаровывающе хлопает ресницами. Хёнджин может лишь шумно вздохнуть, прикрыв веки и сильнее сжав в руках обивку. — Очевидно, что ещё сильнее, Феликс. — Прекрасно, — последнее, что он говорит, прежде чем обхватить ладонью член и приставить его ко входу во влагалище. Они протяжно стонут в унисон, когда Феликс мучительно медленно насаживается на член, каждой клеточкой ощущая, как он растягивает его стенки, давит на них до головокружения и проникает всё глубже и глубже. Он закидывает назад голову, когда насаживается до основания, его губы раскрыты в немом стоне, о котором Хёнджин может только догадываться, видя перед собой подтянутые ягодицы, между которыми видно место их соединения, и спину, чуть выгнувшуюся от ощущений. Феликс сидит так некоторое время, привыкая, его шумное, глубокое, такое трогательное дыхание слышно на всю комнату. Хёнджин кладёт руки на его талию, сжимает её словно на пробу, ведёт ими ниже до раскрытых бёдер и оставляет там. Его взгляд тёмный до безобразия, разницу между зрачком и радужкой не видно совсем, хватка на бёдрах сильная настолько, что его пальцы белеют, а на коже остаются отпечатки. Кажется, Феликсу осталось недолго. — Ты всегда такой большой, — лепечет Феликс, свесив голову между плеч. — Сколько бы мы ни спали, ты всё равно слишком большой. Хёнджин усмехается, разжимая и сжимая его бёдра от нетерпения и возбуждения. — А ты всегда чертовски узкий, — он помогает Феликсу приподнять бёдра. Член почти полностью показывается, только головка скрыта внутри него. — Сколько бы я тебя ни растягивал. Феликс опускается, ахая, Хёнджин издаёт утробный звук. Феликс устанавливает неторопливый темп, такой, который бы позволил ощутить каждое движение члена внутри и не устать раньше времени. Он опирается руками на ноги Хёнджина, выпячивая таз к удовольствию того, и двигается, смакуя каждое ощущение, которое словно электричеством текло по его телу. Хёнджин взгляда оторвать не может от ягодиц, мышцы которых сокращаются с каждым подъёмом, от тонких нитей естественной смазки, соединяющих их промежности, которых с каждым движением становится только больше. Он смотрит восторженно, так, словно перед ним — самое настоящее чудо. — Так хорошо, — шепчет Феликс, ускоряясь. Раздаются первые шлепки кожи о кожу, влажный звук хлюпающей смазки и распаленные стоны, слетающие с его губ. Мышцы на его ягодицах трясутся с каждым преземлением, и Хёнджин не может не прикусить губу. — Мне так чертовски хорошо, Хёнджин. Хёнджин рычит, толкнуться хочет ему навстречу, заставить его чувствовать себя ещё лучше, но он лежит, царапает его бёдра, доставляя жгучую боль, которая только подначивает Феликса двигаться быстрее, кусает губы и заворожённо смотрит, как он скачет на нём, не помня себя. Хёнджин стонет на грани рыка, когда Феликс случайно соскальзывает с члена, но тот торопливо вставляет его обратно и продолжает двигаться. Это — одновременно персональная пытка и умопомрачительное наслаждение. С каждым быстрым движением дыхание Феликса становится всё сбивчивее, и постепенно он замедляется. Феликс жалобно хнычет, его бёдра дрожат от усталости, но такое тёплое сводящее с ума чувство внизу живота не оставляет выбора, и он пытается, старается не потерять темп, насаживаться каждый раз с шлепком, чтобы головка билась о точку внутри, которая посылает волны жара по телу, старается собирать силы для того, чтобы подниматься и опускаться снова. Но он чувствует, что он обречён, когда мышцы бёдер обжигает жгучая боль, когда круговых движений сидя уже недостаточно и когда желанная разрядка становится не ближе, а дальше. Хёнджин лежит, всё так же нетерпеливо сжимая и разжимая пальцы, не предпринимает ни единой попытки облегчить страдания ангела и хищно улыбается, предвкушая то, что последует совсем скоро. Он хочет слышать, как тот будет умолять его. Достаточно ещё одного слабого, почти жалкого движения бёдер Феликса, и он взрывается из-за разочарования и злости. Он жалобно стонет, всхлипывает, сидя на члене неподвижно, и крупно дрожит всем телом. — Хёнджин, — тихо зовёт он его и оборачивается. Хёнджина омывает волной едкого жара, когда он встречается с его мокрыми из-за слёз глазами. — Ты был прав. Пожалуйста, помоги. Хёнджин фальшиво удивляется и, переместив руки на его талию, садится, прижимаясь грудью к его спине. Член внутри слегка меняет своё положение, и Феликс ахает. Хёнджин прижимается губами к его шее, горячо и влажно целует её, втягивает в себя кожу, прикусывает её, оставляя засос, и Феликс скулит, дёргаясь в его руках. Хёнджин прижимается губами к его уху, ведёт руками по его торсу к груди, накрывает ими соски и горячо шепчет: — Я бы сказал, что ты хорошо постарался, но ты даже не смог кончить сам, — он сжимает его соски между пальцами, и Феликс вжимается в грудь Хёнджина в попытке избежать сильной стимуляции. — Про себя я молчу. Ангел всхлипывает, его бёдра дёргаются, член вновь меняет своё положение, и его стенки несдержанно трепещут. — Я мог бы… Я бы… Хёнджин усмехается ему на ухо, ласково целует за ним, снова перекладывая ладони на его бёдра, и мрачно произносит: — Ты бы не смог, и мы оба знаем это. — Мне просто нужно стать чуточку сильнее, и… — Мой прилежный и слишком много думающий ангел… — Хёнджин снисходительно улыбается, обхватывает туловище Феликса руками и, подгибая под себя одну ногу, ставит его перед собой на четвереньки. — Ты ведь понимаешь, что тебе не нужно так много думать, когда ты со мной? Хёнджин надавливает руками на его поясницу, вынуждая того с оханьем упасть грудью на диван, и подгибает под себя вторую ногу, наконец вставая на колени за распластанным перед ним Феликсом. Он всё так же погружен в него до самого основания, и Хёнджин удовлетворённо шипит, когда медленно выходит и видит, как его член блестит от смазки. — Со мной ты можешь вообще не думать, — с придыханием продолжает он, и Феликс задерживает дыхание, зная, что будет дальше. — Я всё сделаю сам, и сделаю так, что тебе не придётся прикладывать для этого даже мизерных усилий. Просто лежи красиво и бери всё, что я тебе даю, хорошо, Феликс? Феликс стонет в диван, кивая болванчиком, и Хёнджин шлёпает его по ягодице. Феликс от неожиданности вскрикивает. — Слова, ангел. Феликс поворачивает голову набок и из последних сил выдаёт: — Хорошо, Хёнджин. Я буду лежать и брать всё, что ты мне даёшь. — Умница, — шлепок по другой ягодице, и Хёнджин входит в него по самые яйца, выбивая из него пронзительный стон. Феликс пытается заглушить его ладонью, но получается паршиво: Хёнджин не ждёт, выходит и входит снова, устанавливая темп, от которого Феликса мотает по дивану с каждым толчком. Он прикусывает костяшку пальца, оборачивает её губами, но стоны пробиваются сквозь незамысловатую баррикаду, и Феликс бросает эту затею, издавая звуки удовольствия открыто и густо краснея из-за этого. Его пальцы царапают обивку, когда головка проезжается с каждым толчком по месту внутри, из-за которого всё его тело словно в огне. Хёнджин шлёпает разом по обеим ягодицам, наклоняется, хватая запястья Феликса, и соединяет их за его спиной, обхватив одной рукой. Беспомощный и уязвлённый, Феликс лежит грудью на диване с поднятой вверх задницей, хнычет, захлёбываясь в собственной слюне, и не может ничего сделать, кроме как послушно принимать член, что распирает его изнутри с каждым толчком и настойчиво толкает его к пику. Его смазки слишком много, она хлюпает слишком грязно, течёт вдоль промежности, и Феликс краснеет пуще прежнего, скуля от унижения. Хёнджин толкается в него безудержно, закинув голову назад, рокочет, подобно хищнику, разделывающемся со своей добычей, и смеётся. Смеётся хрипло и раскатисто, словно не он вытрахивает в этот момент всю душу из Феликса. — Как же прекрасно ты смотришься подо мной, ангел, — Хёнджин охает, когда стенки вокруг него трепеща сжимаются. — Такой красивый и послушный. Такой мой, — Феликс хнычет, пытается выбраться из хватки демона, но при этом фанатично подмахивает бёдрами ему навстречу. — Ох, детка, я хочу поглотить тебя целиком. Хватка Хёнджина на его запястьях усиливается, Феликс жалобно стонет и хрипит: — Хёнджинни, пожалуйста, потрогай… Я так близко, я так-так близко, я хочу кончить, пожалуйста… — Даже не дождёшься меня? — звучит ехидно, но желаемый палец всё равно оказывается на его набухшем клиторе. Феликс натурально задыхается и протяжно, громко, на грани крика стонет, когда Хёнджин с нажимом выводит круги в унисон с толчками. Хёнджин рычит, когда Феликс сжимается вокруг него до боли, выплёскивая больше смазки, но не останавливается, растягивает его оргазм и продолжает кружить пальцем по его клитору, доводя до сумасшествия. Феликс дрожит, захлёбывается стонами, не контролирует тела своего, бьёт Хёнджина ногой и подаётся вперёд, плашмя ложась на диван. Хёнджин позволяет ему это, полностью отстраняясь и выходя из него. Феликс мелко дрожит, вероятно, проживает один из сильнейших оргазмов. Хёнджин легонько шлёпает его по ягодице и тянет за бедро, переворачивая на спину. И вновь он может наблюдать картину, место которой в самой лучшей галерее мира. Мышцы его пресса подрагивают, грудь быстро вздымается, жадно вбирая в себя воздух, пальцы на руках собраны в кулаки; губы призывно приоткрыты, язык блестит между ними, веки прикрыты, на ресницах сияют сапфиры слёз; его волосы облепили вспотевшие виски и лоб, спутались, в беспорядке лёжа на диване. Хёнджин хочет видеть такого Феликса каждый день и желательно несколько раз на дню. Он не сдерживает порыва и нежно обхватывает ладонью его лицо, большим пальцем поглаживает щёку. Феликс открывает глаза и смотрит на него преданным и чистым взглядом. Они улыбаются друг другу слабо, но ласково. — Я могу ещё, — шепчет Феликс и двумя руками хватается за запястье Хёнджина, ластясь в его ладонь. — Хочу, чтобы и тебе было хорошо, Хённи. Хёнджин тает. Похоть, до этого отошедшая на второй план, ослепляет его вновь, и он, не долго думая, ставит одно колено между его ног, раскрывая их, подставляет второе и поднимает его голени, оборачивая их вокруг своего туловища. Он юрко проходится пальцами вдоль его промежности, собирая влагу, помещает их в рот и посасывает, довольно мыча. Наблюдающий это Феликс глубоко втягивает воздух, его ноздри трепещут, а глаза очаровательно округляются. Хёнджин вынимает пальцы изо рта со звонким чпоком и вновь проводит ими по промежности, вырывая из Феликса шумный вздох. — Просто смотреть на тебя уже достаточно, чтобы мне было хорошо, — смотря точно в глаза Феликсу, Хёнджин распределяет собранную смазку по члену парой движений и с лёгкостью скользит в жар губчатых стенок. — А это, — войдя до предела, он в наслаждении вздыхает, — то, что заставляет чувствовать меня на вершине всего мира. Феликс раскрывает губы в немом стоне, когда Хёнджин двигается тягуче медленно, неторопливо, бесконечно растягивая удовольствие. Он прижимается грудью к груди Феликса, зарывается ему в шею, лениво целует её в те места, до которых может дотянуться, и ни на мгновение не останавливается, толкаясь во влажное разгорячённое нутро, с готовностью и желанием принимающее его. Феликс оборачивает руки вокруг его туловища, поднимает подбородок выше, подставляя больше пространства шеи под поцелуи, и млеет, тает, растворяется в ласке, что так сильно контрастирует с поведением Хёнджина до этого. Их тихие стоны сливаются друг с другом, тают в жаре комнаты, влажное хлюпанье влагалища Феликса звучит предельно ясно и усиливает багрянец на щеках и ушах ангела. Он сжимается вокруг Хёнджина, делает это так, словно не хочет отпускать его ни на секунду, будто хочет вытянуть из него его оргазм. Он ведёт ногтями по его спине, когда головка снова касается чувствительного места внутри, оставляет бледные красные полосы на коже. Ему снова незаконно сильно хорошо, и его непрекращающиеся стоны перебивают стоны Хёнджина. Хёнджин ускоряется, впивается зубами в нежную кожу в районе плеча, выбивает короткие аханья из Феликса, что совсем потерялся в приятных ощущениях. Он чувствует, что совсем близок к собственной разрядке: его толчки сбиваются, становятся неоднородными, а в паху настолько горячо, что аж обжигает. — Как же я люблю тебя, — мямлит Хёнджин ему в плечо, совершая мелкие толчки, скорее даже трётся о его промежность, чем толкается в неё. — Как же ты совершенен для меня. Как же ты прекрасен, ох, Феликс— Хёнджин толкается ещё пару раз, сильнее и грубее, чем было до этого, и застывает, горячо выдыхая ему в шею. — Хёнджин, — скулит ангел и, только почувствовав, как первые капли горячей спермы разрисовывают его изнутри, содрогается в очередном оргазме, от которого в его глазах темнеет, а в ушах звенит. Хёнджин лениво двигается в нём, растягивая удовольствия друг друга, шепчет ему в шею нежности, которые Феликс не мог разобрать от слова совсем, но из-за интонации понимал, что это они, и мягко возвращался с небес на землю. Запыхавшийся и покрасневший, Хёнджин поднимает голову и, мягко улыбнувшись, прижимается к губам Феликса, целуя их с такой умопомрачительной нежностью, что ангел крепко сжимается вокруг его члена и снова мелко дрожит. Хёнджин улыбается в поцелуй, мягко оттягивает его губу зубами, ласкает язык своим собственным. Он кладёт одну из ног Феликса и переворачивает их так, что они лежат на боку лицом к лицу. Нога Феликса закинута на его бедро, а он всё ещё глубоко погружен. — И я тебя люблю, — шепчет Феликс ему в губы и мягко целует его. Хёнджин смотрит ему в глаза с нежной улыбкой, тянется рукой к его лицу и убирает непослушные пряди, облепившие его лицо. Он смотрит на него, как на что-то ненастоящее, поистине удивительное и невероятное. Он смотрит на него с такой любовью, что сердце Феликса гулко бьётся в самом горле от волнения. — Я не хочу уходить, — шепчет Феликс с собирающимися слезами в уголках глаз, и Хёнджин, воркуя, прижимает его к себе и успокаивающе гладит по спине. — Ещё вся ночь впереди, — напоминает Хёнджин и целует его в макушку. — Да, — шепчет Феликс дрожащим голосом. — Но потом мне нужно будет идти. Я не хочу. Хёнджин некоторое время молчит. Его ладонь продолжает гладить его по спине. Он думает, стоит ли ему говорить то, что у него на уме. Внезапно Феликс продолжает: — Может, мне и правда стоит рискнуть и отринуться от Небес. Ладонь Хёнджина останавливается. Феликс, ощутивший это, поднимает голову и смотрит на него влажными глазами. Хёнджин встречается с его взглядом и видит в нём решительность. — Феликс… — Каков смысл находиться там, — выкладывает он свои мысли, — если там я одинок? Если всё, что я делаю — заполняю бумажки и стараюсь не выбиваться из системы? Если там вся моя жизнь бесцветна и пуста? — Феликс, — настойчиво зовёт Хёнджин. — Это очень серьёзное решение. Жизнь со мной будет сильно отличаться от той, к которой ты привык. Жизнь тут совсем другая. А если она будет тебе не по вкусу, ты уже не сможешь вернуться. Феликс сначала не отвечает, смотрит на него безмолвно, моргая часто, и Хёнджин понимающе улыбается. Он сам хотел предложить это. Хотел, но понимал, что это слишком сложно, что очень много подводных камней кроется в такой простой мысли. Он проводит костяшками пальцев по щеке Феликса. — Всё в порядке, Ликси, это… — Я понимаю, — перебивает Феликс и вытирает глаза тыльной стороной ладони. Хёнджин удивлённо округляет губы. — И я готов пойти на такой риск. — Ангел— — Хватит так называть меня, — сказал, как отрезал. — Я могу быть прилежным и помогать другим, но разве должен ли я обязательно быть ангелом для этого? Почему в этом мире обязательно всё нужно делить на хорошее и плохое? Почему нельзя просто быть и действовать так, как тебе кажется верным? — Я точно тебя испортил, — грустно усмехается Хёнджин, отводя взгляд. Феликс обхватывает его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя. — Нет, Хённи, — ласковое прозвище греет сердце Хёнджина. — Ты помог мне понять, что всё в нашем мире относительно. Что не может быть только белое и чёрное. Что для здравого смысла нужно и то, и другое. Это дорогого стоит. Хёнджин хлопает глазами, не нашедший что ответить, и Феликс продолжает. — Поэтому я правда хочу попробовать. Ради нас. Ради тебя и себя, — он целует его в уголок губ. — Я слишком влюблён, Хённи. Боюсь, пути назад нет. И улыбается широко и лучезарно, искренне и по-настоящему. Так, что Хёнджин заражается и улыбается тоже, решая отложить мысли о том, что он наделал, на потом. Они нарушали правила снова и снова, лишь бы вновь почувствовать сладость запретного плода. Либо же совсем другая причина скрывается за столь безрассудным поступком. Они нарушали правила снова и снова, лишь бы вновь почувствовать тепло любимого под боком, услышать его дыхание над ушком, увидеть, что он цел и невредим. Лишь бы снова убедиться, что его любимый — не сон и не ложь, что действительно существует безусловная и настоящая любовь, при которой не нужно прилагать усилий, чтобы быть поистине нужным. Они нарушали правила снова и снова, потому что понимали, что они абсурдны. Не все, конечно, но некоторые из них. Ангелу Феликса нужен свой демон. Демону Хёнджина нужен свой ангел. Они идеально сошлись, показав, какой может быть реальность, если посмотреть на неё под совсем другим углом. Может, они не правы. А может, именно в их безрассудности кроется правда.