Pink Чимин

Сладковатое облако из смеси ароматов: цветочных у возбужденных омег, пряных нот альф, старающихся держать себя в руках, и нейтральных, но беспокойных фонов бет наполнил вновь университет после каникул. Студенты стайками собирались во дворике университета. Их гул, полный смеха, сплетен и предвкушения вечеринок, наполнял пространство между кирпичными стенами старого корпуса. Это был их ритуал: перевести дух между парами; обменяться новостями; оценить — кто с кем, почувствовать себя частью чего-то большего. Кучка альф-спортсменов громко хохотала над чьей-то шуткой, их запах, агрессивный и уверенный, заставлял омег покраснеть и отвести взгляд. Группа бет-отличников спокойно обсуждала новое расписание занятий. В один момент дворик наполнился гулом, резко переходящим в шёпот, напоминающий какой-то тайный заговор. Не то чтобы прозвучал сигнал тревоги. Не то чтобы кто-то что-то сказал. Но гул начал стихать. Волна тишины покатилась от входа в библиотеку, гася разговоры на своем пути. Сначала замолкли те, кто стоял ближе к арке, затем их соседи, и вот уже последняя стайка альф-первокурсников прекратила гоготать, их взгляды устремились в одну точку. Во дворе появился одиночка Мин Юнги. Он шёл не быстро, но и не медленно. Его шаг был лёгким, почти бесшумным. Все знали его. Все его чувствовали. Проблема была в запахе Юнги. Вернее, в его отсутствии. В мире, где социальная иерархия выстраивалась на основе ароматических сигналов, Мин Юнги был аномалией. Он не пах ни альфой, ни омегой, ни бетой. Его аура была… тишиной. Не нейтральной, как у бет, а именно пустотой. Абсолютной тишиной. Когда он проходил мимо, альфы невольно напрягались. Их инстинкты, настроенные на доминирование или подчинение, не находили цели. Мин был призраком, слепым пятном в их сенсорном поле. Некоторые косились на Юнги с раздражением, будто он был помехой, которую нельзя было идентифицировать и потому нельзя было устранить. Омеги, обычно робкие или кокетливые в присутствии сильных альф, затихали, глядя на Юнги с немым вопросом. Его отсутствие запаха не угрожало им, но и не привлекало. Оно сбивало с толку. Он был неправильным в их идеально выстроенном мире. Юнги же, казалось, не замечал всеобщего внимания. Его тёмные глаза были устремлены куда-то вперёд, в сторону кирпичного корпуса. Мин нёс старую кожаную сумку через плечо, и его осанка выдавала глубокую, врожденную отстранённость. Он привык к этим взглядам, к этой тишине, что расступалась перед ним и смыкалась за его спиной. Мин Юнги был никем. Одиночкой. Белым шумом в мире инстинктов. Один из альф-спортсменов, высокий и широкоплечий, с вызывающим запахом доминантного самца, не выдержал. Он сделал шаг вперёд, перегородив Юнги дорогу. — Эй, Пустота, — его голос прозвучал грубо, нарушая застывшую тишину двора. — Ты куда это пробираешься? Мышиную нору ищешь? Его друзья тихо захихикали, но в их смехе была нервозность. Они бросали вызов тому, чего не понимали. Юнги остановился. Он медленно поднял взгляд на альфу. Не испуганный, не вызывающий. Просто… смотрящий. — Куда надо! — его голос был тихим, но идеально чётким в общей тишине, и он не звучал слабо. Альфа нахмурился. Отсутствие привычной реакции: страха, вызова, подобострастия — злило его ещё больше. Он почувствовал, как по телу пробежала волна адреналина, его собственный запах стал едким, будто пытался продавить эту необъяснимую пустоту. — Может, тебе сначала стоит научиться пахнуть, как все? А то неловко как-то. Словно ходячий вакуум. Юнги не моргнул. Он смотрел на него так, будто видел не только самого альфу, но и всю примитивность его уловки. — Мой запах — моя проблема, — произнёс он так же спокойно. — У тебя есть претензии к качеству воздуха? Обратись в деканат. В толпе кто-то сдавленно фыркнул. Альфа покраснел от злости. Его пальцы сжались в кулаки. Неизбежный конфликт витал в воздухе. Но тут же из толпы бет-отличников послышался голос: — Чан Ёнхун, профессор Ким ждёт тебя с отчетом. Кажется, ты опаздываешь. Это была не угроза, а просто констатация. Но это была информация, которая имела вес. Альфа, Чан Ёнхун, на секунду замешкался, его инстинкт доминирования столкнулся с социальными условностями. Юнги воспользовался этой паузой. Он просто шагнул в сторону, обошёл замершего альфу и продолжил свой путь. Бесшумно. Не оборачиваясь. Тишина во дворе продержалась ещё несколько секунд, пока он не скрылся в дверях главного корпуса. Затем гул голосов постепенно возобновился, но теперь в нём было меньше веселья и больше перешёптываний, украдкой брошенных взглядов в ту сторону, где исчез одиночка. Они не понимали его. Они боялись его. Потому что в мире, где у каждого было своё место, определённое запахом, он был нигде. И это делало его непредсказуемым. А непредсказуемость в их стройной системе была самой опасной. Как только дверь главного корпуса закрылась за одинокой фигурой, затихший на мгновение двор взорвался приглушенным гудением пересудов. Тишина, наступившая с появлением Юнги, теперь сменилась её полной противоположностью — жадным, ненасытным обсуждением. «...видел его лицо? Словно каменное изваяние. Ни страха, ни злости. Ничего» «А Чан Ёнхун просто распался! Его запах аж приглушило, я стояла рядом» «Говорят, его вообще ни один прибор не может прочитать —ни альфа, ни омега, ни бета» Стайка омег, притихшая у фонтана, теперь горячо обсуждала слухи, их голоса сливались во взволнованный шёпот. — Я слышала, его в детстве в специнтернате воспитывали, — таинственно начала одна, с рыжими волосами, притягивая к себе всеобщее внимание. — Потому что его родители не выдержали. Жить с таким... с ничем. Говорят, это сводит с ума. — Неправда, — тут же возразила другая, поправляя блейзер. — Его семья очень богатая. Они заплатили университету за молчание. Это результат какого-то запретного генного эксперимента. У него вообще нет аромата. Вообще. — А я думаю, он просто поздно-расцветающий, — предположила третья, но её тут же осадили. — Поздно? В двадцать пять лет? Да у него уже всё давно должно было определиться. Он — оно. Так и есть. Оно. Тем временем альфы из компании Ёнхуна, все еще оправляясь от странного столкновения, обсуждали ситуацию с позиции силы. — Что это было, Ёнхун? Ты дал ему пройти, как какой-то омеге, — проворчал один, сжимая банку с энергетиком. — Он не омега, идиот, — огрызнулся Ёнхун, всё ещё чувствуя на себе колючие взгляды двора. — С омегой всё ясно, с омегой ты либо доминируешь, либо защищаешь. А с ним... Словно в стену упёрся. Мои инстинкты просто не сработали. Пустота. — Пугающая штука, — согласился другой, понизив голос. — Говорят, в прошлом семестре одна омега из его группы пыталась его «растопить». Так её потом чуть ли не к психологу водили. Говорит, это как смотреть в чёрную дыру — начинаешь чувствовать, что сам растворяешься. Даже бета-отличники, обычно сосредоточенные на учебе, не удержались. — Статистически его случай уникален, — сухо заметил один, листая конспект. — Один на сотни миллионов. Интересно, как это влияет на его когнитивные функции. — Меньше всего его волнуют твои когнитивные функции, Минхо, — фыркнула его напарница. — Его волнует, как дойти до аудитории, не вызвав массовой истерики. Хотя, по-моему, он уже привык. И пока по университетскому дворику, как эхо, раскатывались теории, догадки и откровенные вымыслы, их объект — Юнги — уже поднимался по лестнице на третий этаж. Он не слышал слов, но прекрасно чувствовал смену атмосферы: натянутую тишину своего присутствия и последующий гулкий всплеск сплетен. Уголки его губ дрогнули в чем-то, что отдаленно могло бы быть улыбкой. Они делали из него монстра, призрака, результат неудачного эксперимента. Они боялись его спокойствия, потому что их мир был слишком шумным, слишком пахнущим, слишком определённым. Они не понимали, что иногда спокойствие — это не отсутствие чего-то. Это просто тишина. И, возможно, она куда страшнее любого, самого громкого рыка. Потому что в тишине слышно то, что обычно заглушает шум, — собственное нутро. А его, как знал Юнги, многие боялись больше всего на свете.

***

Мин не смотрел по сторонам. Его взгляд был устремлён в некую точку впереди, невидимую другим, полную либо великой цели, либо великого презрения. Он не поворачивал голову на смех, не останавливался, когда мимо пробегала стайка первокурсниц, старающихся не дышать. Но он видел всё. Уголком глаза отмечал, как пара альф из футбольной команды тут же умолкала и напрягалась при его приближении. Как застенчивый омега-ботаник, сидя на подоконнике, ронял книгу от неожиданности, и его пальцы судорожно сжимались. Как профессор Ким, выйдя из аудитории, встречался с ним взглядом и тут же отводил глаза, поправляя очки. Мин видел мелкую паутину трещин на потолке, новую царапину на глобусе у деканата, забытый кем-то смартфон на скамейке. Каждый взгляд, полный страха или ненависти, каждый шёпот за его спиной, каждый неуверенный жест — всё это было данными для его внутреннего алгоритма, вычисляющего уровень угрозы и степень необходимости реакции. Его ноги несли альфу вперёд по маршруту, очерчивая невидимую, но ощутимую границу между ним и этим миром. Он шёл, абсолютно одинокий, чужой, но идеально контролирующий пространство вокруг себя. И в этом молчаливом всевидящем шествии было куда больше власти, чем в любом громком крике или демонстрации силы. Юнги не просто входил в аудиторию. Дверь открывалась, и на пороге возникал он — воплощённая дерзость. Не было в его движениях ни студенческой суетливости, ни рассеянности. Каждый жест был выверен, экономичен и ...опасен. Мин Юнги не был высок, но его атлетическое телосложение, которое выдавало не спортзал, а скорее уличные драки, заставляли пространство сжиматься. Это была не накачанная для красоты мускулатура, а функциональная, жилистая сила, отточенная в реальных столкновениях. Широкие плечи несли память о стычках в тёмных переулках, а каждый мускул на предплечьях накачан не подъёмом штанги, а сжатием в кулак. Альфа проходил к своему месту в аудитории. Юнги скинул на стул чёрную куртку, и по тому, как бесшумно и точно она легла, было ясно — этот человек контролирует каждое действие своего тела. Контролирует так же, как и пространство вокруг себя. Он сел, откинулся на спинку стула, и его взгляд, холодный и оценивающий, медленно пополз по рядам. Мин не искал одобрения или знакомых лиц. Он сканировал. Проверял границы. И все в аудитории, от заикающегося ботаника до самовлюблённого альфы-спортсмена, инстинктивно понимали — лезвие обнажено. И лучше к нему не прикасаться. Юнги — ходячий конфликт с системой. Двигался с грацией хищника, которому тесно в клетке города — его плечи будто задевают невидимые прутья, а каждый шаг говорит о том, что асфальт тротуаров слишком мягок для его ступней. Он создан для бега по голой земле, для погонь и преследований, а не для того, чтобы плестись по расписанию между корпусами. Его взгляд — ледяной щит, скрывающий бурю. Если кому-то хватило бы смелости заглянуть в эти глаза, он увидел бы не просто злость. Увидел бы отголоски драк, где пахло железом и пылью, вспышки гнева, оставившие шрамы на душе, и ту самую бурю — яростную, хаотичную, которая рвётся наружу. Но лёд никогда не тает. Внешний вид Мина Юнги — прямой вызов университетскому кодексу. Волосы, чаще всего растрёпанные, будто он только что поднялся с постели или вышел из очередной потасовки. Никакого гламура, только функциональность и намёк на то, что он — альфа. Одевается Мин не по студенческой моде — никаких худи и кроссовок. Его стиль — это униформа для войны, которую он ведёт с миром. Только чёрные кожаные куртки, плотные джинсы и тяжёлые ботинки. Завершали портрет детали, как мазки на холсте: следы заживших ссадин на его суставах — немые свидетельства того, что его слова подкреплены делом. И вечная тень недовольства на лице, будто всё вокруг: и люди, и обстоятельства — разочаровывают его своей неидеальностью. Юнги не просто студент. Он приговор этому спокойному, предсказуемому миру. И альфа вынес его сам. Его дерзость — это не подростковый бунт. Это осознанная, выверенная позиция. Он не просто нарушал правила, а демонстрировал их несостоятельность лично для себя. Лекция закончилась, Мин лениво забрал свою куртку и вышел из аудитории. По узкому коридору навстречу ему шла группа студентов другого факультета, громко смеясь и занимая всё пространство. Они заметили его, и смех затих. Инстинкт велел им расступиться, но гордость не позволяла. Они продолжали идти, надеясь, что альфа хоть немного сместится. Юнги не смещался. Он шёл ровно по центру. В последний момент они отскочили к стенам, прижимаясь спинами к шкафчикам. Мин прошёл, не замедляя шага, не глядя на них. Его плечо слегка задело плечо одного из альф, и тот парень невольно отшатнулся от внезапного, обжигающего холода ауры, исходившего от Юнги. На перемене в столовой какой-то рассеянный студент, развернувшись с подносом, налетел на Юнги. Горячий кофе пролился на его чёрную куртку. Студент замер в ужасе, бормоча: «Ой, простите, я нечаянно!». Юнги медленно, с издёвкой, оглядев его с ног до головы, перевёл взгляд на мокрое пятно на своей куртке. Он не сказал «ничего страшного». Он говорил тихим, вкрадчивым голосом: «В следующий раз смотри, куда несешь свой мусор». И от его тона кофе на подносе у студента казалось ещё более ледяным, чем взгляд Юнги. Профессор по социологии, пытаясь встряхнуть альфу, задал прямой вопрос: — Господин Юнги, Вы можете, наконец-то, проявить активность и высказать своё мнение о теории социального обмена? Аудитория замерла. Юнги лениво поднял на него взгляд. — Моё мнение простое, профессор. Все отношения сводятся к силе. Тот, у кого её больше, диктует условия. А слабые... — его губы искривились в подобие улыбки, — слабые пишут об этом теории, чтобы оправдать свою неспособность ничего взять. В аудитории воцарилась гробовая тишина. Это был не ответ на семинаре. Это был личный вызов. Это было напоминание: «Я — сила. А вы все здесь — слабаки, пишущие теории». Юнги никогда не делал заметок, не конспектировал лекции, не открывал учебник. Он сидел на лекциях, иногда закрыв глаза, но не спал — он просто терпел это. Его присутствие — это снисхождение. Когда преподаватель пытался сделать ему замечание, он просто смотрел на него, и слова застревали у того в горле. Он здесь не для знаний. Он здесь по какой-то своей, тайной причине, и всё это — скучный, унизительный ритуал, который он вынужден пройти. И своей дерзостью он мстил за каждую секунду, потраченную в этих стенах. Его гнев — это не огонь, который вспыхнул и погас. Это вечная мерзлота, пронизывавшая всё его существо и пространство вокруг. Это не эмоция, а состояние бытия. Мин никогда не кричал, он говорил тихо, но каждое слово резало, как стекло. Однажды на практическом занятии кто-то из «смельчаков», решив подлизаться, громко заявил: «Да Юнги просто бука, с ним же можно договориться по-хорошему!» Все засмеялись нервно, ободряюще. Юнги не шевельнулся. Он медленно повернул голову в сторону говорящего. В аудитории стало тихо. — Договориться? — его голос был тише шелеста страниц, но отчётливо слышен в каждой точке зала. Он не повышал тон. Он его заострял. — Со мной договариваются на условиях, которые диктую я. Ты хочешь их услышать? Студент побледнел и беспомощно помотал головой. — Правильно, — продолжил Юнги, и его губы тронуло нечто, абсолютно противоположное улыбке. — Потому что у тебя нет ничего, что представляло бы для меня интерес. После этого тот парень не просто перестал с ним заговаривать, он стал избегать смотреть в его сторону, как будто взгляд Юнги мог оставить реальный шрам. Он презирал слабость, наивность и попытки «исправить» его. Была одна — милая, добрая бета-студентка из студсовета, которая решила, что ему «просто нужна забота». Она подошла к нему с кексом и улыбкой: — Я видела, ты не ходишь в столовую. Держи, должно же что-то быть вкусненького в твоей жизни. Он посмотрел не на кекс, а на её улыбку взглядом, который мог заморозить лаву. — Твоё «вкусненькое» мне противно, — произнёс он ровно, отчеканивая каждое слово. — А твоя наивность оскорбительна. Убери свою жалость. Она воняет гнилью. Девушка отшатнулась, будто её ударили. Кекс упал на пол. Она больше не пыталась «исправлять» никого. После этого случая её улыбка стала появляться реже и звучать менее искренне. Его ярость — это не взрыв, а давление на дне океана. Оно невидимо, но способно раздавить любого, кто осмелится опуститься на его глубины. Он не боролся с миром. Он просто давал ему понять, что мир ему не ровня. И этот холодный, безмолвный гнев куда страшнее любой истерики. Он системен. Он неумолим. Он — приговор. Он — аномалия в этой системе социальных связей. Пока другие сбиваются в стаи, братства и компании, он — одиночка! Он не состоял в братствах, его клубом являлась его собственная тень. Не посещал вечеринки, его праздники происходили где-то в параллельной реальности, куда нет доступа никому. Не обедал в столовой. Он поглощал что-то иное, возможно, собственную ярость, и ему не нужны крошки студенческого общения. Появление Юнги в университете математически точно и мимолётно. Он появлялся ровно к началу пары, возникая из ниоткуда, будто материализуясь из самого мрака коридора. И исчезал сразу после звонка, не задерживаясь ни на секунду для пустых разговоров, растворяясь в толпе так же бесследно, как в ней и появлялся. У него нет друзей, нет команды. Он — сам себе и армия, и команда, и целая вселенная. Попытки встроить его в какую-либо группу были бессмысленны, как попытка приручить ураган. Он — буря, проносящаяся по коридору. И после его прохода воздух ещё долго вибрировал, оставляя после себя лишь напряжение и шёпот. «Ты видел? Он сегодня был...» «Слышал, он вчера на экономике...» «Интересно, где он живёт?..» Эти шёпоты — единственный след, который он позволял себе оставить. Он не просто одинок. Он — неприступная крепость, чьих стен никто не видел, но чьё присутствие ощущал каждый. И в этом тотальном, добровольном одиночестве крылась его главная сила и его главная загадка. Главной загадкой для всех была жизнь Юнги вне учёбы. Это то, что не давало покоя всему университету. Он — чёрная дыра в центре их студенческой вселенной; его гравитация притягивала самые безумные теории, а отсутствие информации лишь разжигало любопытство. В чатах и за углами библиотеки кипела настоящая детективная работа. Однажды кто-то увидел его в ночном клубе «SOFIT». Поздний вечер субботы. Группа студентов с его потока, отмечая удачно сданный проект, забрела в модный, но с дурной репутацией клуб на окраине города. И вот, в полумраке, забитой людьми VIP-зоны, один из них заметил Мин Юнги. Не в потрёпанной куртке, а в идеально сидящем чёрном костюме, без галстука. В руке — бокал с тёмной жидкостью, пригубил. Он наблюдал. Рядом с ним трое мужчин. Они разговаривали с ним не как с младшим, а как с равным. Более того — он что-то говорил тихо, и они замолкали, слушая. В этот момент их взгляды пересеклись. Студент замер, роняя телефон. Юнги смотрел на него несколько секунд тем же ледяным, безразличным взглядом, что и в аудитории, и медленно отвёл глаза, будто стирая его из реальности. На следующее утро в общем чате появилось смазанное фото с подписью: «Ребята, вам не кажется, что это Юнги???» Обсуждение длилось три дня. Другая студентка, подрабатывающая доставкой цветов в престижный район города, видела его выходящим из ворот высоченного кованого забора, за которым угадывался особняк в стиле модерн. Он садился за руль автомобиля, цвета «ночь в глухом лесу». Машина сорвалась с места почти бесшумно. Девушка клялась, что это был он, но никто не мог поверить, что их угрюмый однокурсник может жить в таком месте.

***

Слухи о Юнги потонули в новой, куда более волнующей волне предвкушения. К вечеру воздух в студенческом городке сменил свою электролитическую напряженность на сладкий запах свободы и адреналина. Планировалась вечеринка. Не просто сбор у кого-то в комнате, а большая, шумная тусовка в огромном особняке на окраине кампуса, который альфа-братство арендовало для такого случая. Это было событие, которое обсуждали всю неделю. Для альф — способ продемонстрировать статус и найти пару на ночь. Для омег — возможность привлечь внимание сильного покровителя или просто раствориться в музыке и всеобщем веселье. Для бет — шанс понаблюдать и, возможно, тоже найти кого-то, не вовлекаясь в гормональные игры высших рангов. Студенты стайками перемещались по дорожкам, их разговоры теперь сводились к одному: «Ты идешь?», «Что наденешь?», «Слышал, будет вся футбольная команда» и, самый главный вопрос, произносимый шепотом: «Как думаешь, он придет?» «Он» — это, конечно, Юнги. Мысль о его появлении на таком мероприятии была одновременно пугающей и заманчивой. Что произойдёт в замкнутом пространстве, наполненном до краев возбужденными альфами и чувствительными омегами, если среди них окажется эта ходячая аномалия? Это был социальный эксперимент, на который никто не решился, но за которым все жаждали наблюдать. Вечеринка уже была в полном разгаре. Музыка вырывалась из распахнутых окон особняка, сотрясая старые стены. Внутри царил настоящий гормональный вихрь. Запах пота, дорогого парфюма, возбуждения и алкоголя смешался в один опьяняющий коктейль. Тела сдвигались в танце, в тёмных углах вспыхивали и гасли страстные взгляды. И именно в этот момент, когда веселье достигло своего пика, случилось то, чего одни боялись, а другие тайно ждали. Дверь приоткрылась, и в проёме возникла знакомая одинокая фигура. Юнги не стал ждать приглашения. Он просто вошёл. Он был одет так же просто, как и днем — тёмные брюки и просторная кофта, воротник которой скрывал нижнюю часть его лица. Но здесь, в этом кипящем котле инстинктов, его отсутствие запаха сработало как оружие. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Группа омег, танцевавшая неподалеку от входа, вдруг замерла, словно наткнувшись на невидимую стену. Одна из них, особенно чувствительная, схватилась за горло, её глаза расширились от паники. Резкий, тревожный запах страха, сладкий и горький одновременно, тут же вырвался от неё и смешался с общим фоном. Музыка не стихла, но танец в радиусе нескольких метров от Юнги затормозился. Люди инстинктивно отшатывались, не понимая почему. Их примитивный мозг регистрировал опасность, но не мог её идентифицировать. Это была та же тишина, что и днём во дворе, но здесь, в замкнутом пространстве, она была в тысячу раз громче и ощутимее. Чан Ёнхун, стоявший с бокалом в руке у стены, почувствовал, как его собственный альфа-запах, ещё минуту назад уверенный и доминирующий, резко сконцентрировался и стал почти едким. Его пальцы с силой сжали стакан. Он смотрел на Юнги с ненавистью, смешанной с тем же животным недоумением. Юнги же, казалось, не обращал внимания на вызванный им хаос. Его взгляд скользнул по залу — не ища кого-то, а просто сканируя обстановку. Он сделал несколько шагов вперёд, и толпа перед ним расступилась, как перед кораблем, рассекающим волны. Он подошёл к столу с напитками, налил себе стакан простой воды и отвернулся к стене, глядя на бушующее веселье, в котором он был островком абсолютного, непробиваемого спокойствия. Теперь вся вечеринка вращалась вокруг него. Шепоток, вкрадчивые взгляды, нервные смешки. Он снова стал центром всеобщего внимания, не сделав для этого ровным счетом ничего. Один из бет, наблюдавший за сценой, покачал головой и пробормотал своему другу: — Ну вот. Теперь это не вечеринка, а живая лаборатория по изучению аномалии. Его друг хмыкнул: — Интересно, сколько он простоит, прежде чем кто-то из альф не выдержит и попытается его вышвырнуть. Но никто не решался. Его тишина была сильнее их шума. Она была столь же абсолютной и необъяснимой, как чёрная дыра, и притягивала к себе не меньше, чем отталкивала. А Юнги стоял у стены, пил свою воду и смотрел, как мир суетится и шумит вокруг его безмолвия. Он знал, что это лишь вопрос времени. Кто-то обязательно сорвется. В таком напряжённом воздухе рано или поздно должна была ударить молния.

***

Ситуация накалялась с каждой секундой. «Зачем он здесь?» — пронесся шепоток по рядам омег, собравшихся у дивана. Они жались друг к другу, инстинктивно ища защиты. Их обычно сладковатые, мягкие ароматы теперь отдавали тревожными нотками. Один из них, с большими напуганными глазами, не отрываясь смотрел на Юнги, словно загипнотизированный. Юнги помнил этого омегу. Это был Ким Тэхён, который обычно не влезал ни в какие распри и не поддерживал сплетни. Он накинул куртку и молча покинул вечеринку. «Как он посмел прийти сюда? На нашу территорию?» — это уже шипели альфы, сбившиеся в стаю неподалеку. Их запах, и без того агрессивный, стал настоящей волной жара и металла. Они чувствовали угрозу. Не личную, не физическую, а экзистенциальную. Его присутствие бросало вызов самим основам их мира, их иерархии. Он был бельмом на глазу, сбойным сигналом, который нужно было устранить. Чан Ёнхун, распалённый алкоголем и яростью от дневного унижения, наконец сорвался. Он с силой поставил свой стакан на стол, и решительно направился к Юнги. Его друзья, почуяв драку, с готовностью двинулись за ним, создавая живую стену из мышц и гнева. Толпа расступилась перед ними, затаив дыхание. Музыка всё играла, но теперь она звучала как насмешка, диссонируя с разворачивающейся драмой. Ёнхун остановился в паре шагов от Юнги, встав так близко, что должен был бы уловить малейшие нотки его запаха — страх, вызов, что угодно. Но он ощущал лишь ту же самую, сводящую с ума пустоту. — Ты, — его голос прозвучал хрипло и громко, перекрывая бит. — Я тебя спрашиваю. Зачем ты пришел? Юнги медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни страха, ни злости. Было лишь холодное, безразличное ожидание. Он не ответил. — Ты что, глухой? — рыкнул Ёнхун, делая ещё шаг. Его запах ударил в Юнги настоящей волной, пытаясь подавить, сломать, заставить проявить хоть какую-то реакцию. Омеги позади них попятились, некоторые зажмурились. — Тут все нормальные люди, все всё понимают. А ты что здесь делаешь, аномалия? Ищешь, кого бы еще заразить своей... пустотой? Один из альф позади него грубо толкнул Юнги в плечо. — Слышь, Пустота, тебя спрашивают! Юнги покачнулся от толчка, но взгляд его не дрогнул. Он посмотрел на Ёнхуна, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на... усталую жалость. — Я пришел выпить воды, — произнёс он на удивление спокойно. Его тихий голос был едва слышен, но из-за общей напряжённой тишины (даже музыка стихла), воцарившейся вокруг, слова прозвучали на весь зал. — Разве для этого нужно чьё-то разрешение? Эта спокойная, почти отстраненная реакция привела Ёнхуна в ярость. Его терпение лопнуло. — Для тебя — да! — проревел он, и его рука сжалась в кулак. Мускулы на его руке напряглись. Запах ярости и доминирования стал таким ощутимым, что у некоторых омег закружилась голова. Вся вечеринка замерла. Застыли танцоры, оборвался смех. Все смотрели на эту сцену, ожидая удара. Атмосфера была наэлектризована до предела, и одна искра должна была поджечь все это поле. И в этот момент, когда Ёнхун уже занес руку для удара, наступила полная темнота. Свет погас. После ярких вспышек светомузыки, бьющей по глазам яркими вспышками, все словно ослепли от резкого контраста. Электричество выключилось. Ëнхун ударил в темноту, его кулак разрезал пустое пространство, и альфа едва не свалился на пол. «Где эти чёртовы пробки?» — раздавалось в темноте. «Где это Чёртово Оно?» А когда электричество наконец включили, Юнги исчез. Его не было ни в доме, ни во дворе. Исчез, будто его здесь никогда и не было.