Pink Чимин

Утром, когда солнечный свет заливал спальню и играл бликами на сапфировом кольце, раздался звонок. Чимин, всё ещё плавая в остатках сладкого сна и воспоминаниях о вчерашнем вечере, сонно потянулся к телефону. На экране горело: «Отец». Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, прежде чем ответить. Отношения с отцом всегда были... сложными. Формальными, отстранёнными, особенно после травмы. Декан Пак видел в сыне скорее проблему, которую нужно содержать, чем личность. Ëнхун, брат Чимина по матери, не был родным сыном Пака старшего, но отношения с родителем у него были более тёплыми, чем с родным сыном-омегой. Чимин своей физической неполноценностью приносил отцу не то, что проблемы, — некоторые неудобства. Пак, живя рядом с работой, в первые годы боялся оставлять Чимина одного даже совсем ненадолго, постоянно прибегал, звонил, контролировал, опекал, не доверяя домашней прислуге. Со временем привык к тому, что его сын в кресле справляется сам. К тому же почти всегда рядом был старший брат. Отец, практически скинув груз в лице Чимина, по молчаливому согласию передал его под контроль Ëнхуна, всё чаще оставаясь в загородном доме. Чимин любил оставаться дома один, отпуская прислугу ещё до обеда, а иногда и того раньше. А когда появился Юнги, то и вовсе решил отказаться от посторонних людей рядом. — Отец? — произнёс Чимин, стараясь, чтобы голос в трубке звучал ровно. — Чимин. Здравствуй, — голос отца был, как всегда, собранным и бесстрастным. — Я звоню сообщить, что в субботу буду в городе. Хочу, чтобы ты и Ёнхун поужинали со мной. И... с моим спутником. В последних словах прозвучала лёгкая, несвойственная отцу неуверенность. Чимин нахмурился. — Со спутником? — Да. Его зовут Кихён. Мы... встречаемся уже несколько месяцев. Он омега, — отец произнёс это быстро, словно сбрасывая камень с души. — Он живёт со мной за городом. В трубке повисло молчание. Чимин был ошеломлён. Его отец, всегда погружённый в работу и социальные условности, человек, который после смерти матери больше не подпускал никого близко... нашёл кого-то. И жил с ним. — Я... понимаю, — наконец выдавил Чимин. — Я передам Ёнхуну. В какое время? Они обсудили детали, и разговор закончился так же формально, как и начался. Чимин опустил телефон, глядя перед собой. Его палец нервно провёл по гладкой поверхности кольца. Отец строил новую жизнь. Далеко от него. С другим омегой. Старая боль, чувство быть обузой, ненужным приложением к прошлой жизни отца, на мгновение нахлынули с новой силой. Но затем его взгляд упал на спящего Юнги рядом. На его спокойное лицо, на сильную руку, лежавшую поверх одеяла. Он поднял руку с кольцом, и сапфир поймал солнечный луч, бросив на стену яркий синий блик. И боль отступила, уступая место горьковатому, но спокойному пониманию. У каждого была своя жизнь. У отца — его новая любовь за городом. У Ёнхуна — его альфа-мир и заботы. А у него... у него теперь был Юнги. Его тишина. Его обещание, данное в виде кольца на его пальце. Он больше не был тем травмированным подростком, которого нужно было жалеть или стыдиться. Он был Пак Чимином. Женихом Мин Юнги. И пришло время показать это всему миру. Включая его отца. Он осторожно разбудил Юнги лёгким поцелуем в щёку. — Юнги-а, — тихо сказал он. — В субботу нам нужно на ужин. Познакомиться с бойфрендом моего отца. И в его голосе не было ни страха, ни неуверенности. Была лишь лёгкая ирония и твёрдая уверенность в том, что с этим человеком рядом он сможет выдержать что угодно. — Чимин-а, малыш... Юнги проснулся от его прикосновения и, увидев задумчивое выражение на его лице, сразу же привлёк его к себе, давая возможность укрыться в его объятиях. Выслушав новость об отце, он не стал комментировать её, не стал выражать возмущение или жалость. Он просто предложил решение. Своё, уникальное решение. — ...Я привезу с фермы мясо для торжественного ужина, — сказал он, его пальцы нежно переплелись с пальцами Чимина, ощущая холод металла обручального кольца. — Мы приготовим им такой стейк, что они забудут обо всех неловкостях. Он говорил с лёгкой, почти дерзкой уверенностью человека, который знает силу хорошего стейка и своей любви. Но потом он замолчал, внимательно вглядываясь в глаза Чимина, и его тон смягчился, стал более личным, более глубоким. — А впрочем... — он прикоснулся пальцем к его подбородку. — Не хотел бы ты прокатиться вместе со мной? Прямо сейчас. Просто уехать из города. Посмотреть на ферму. Подышать другим воздухом. Прежде чем... прежде чем окунаться в семейные ужины. Это было больше, чем просто предложение провести день на природе. Это было предложение побега. Предложение укрыться в его мире — мире простых вещей, тяжёлой работы и тишины, — чтобы набраться сил перед лицом сложностей мира Чимина. Чимин почувствовал, как комок в горле рассасывается, а на его месте расцветает тёплое, трепетное чувство. Юнги не просто защищал его. Он понимал его. Понимал, что ему нужно не готовиться к битве, а просто побыть с ним вдали от всего. — Правда? — прошептал он, и в его глазах снова загорелись звёздочки. — Мы можем просто... уехать? Сейчас? — Да, — Юнги улыбнулся своей редкой, беззвучной улыбкой, которая делала его лицо невероятно молодым и светлым. — Мы можем. Машина уже загружена. Я... я надеялся, что ты захочешь. Он надеялся. Он планировал это заранее, возможно, как сюрприз, а теперь это стало спасательным кругом. — Я хочу! — Чимин обнял его, прижимаясь к его сильной шее, вдыхая его чистый, ничем не пахнущий, но такой родной запах. — Очень хочу. Увидеть твой дом. Но как же университет? — Милый! Ты никогда не прогуливал занятия? — Юнги смахнул несуществующую пылинку с кончика носа будущего супруга. Ответа Юнги не ждал, увлекая жениха в нежный поцелуй. Через час они уже мчались по загородному шоссе. Город остался позади, а впереди были только поля, холмы и обещание тихого дня в месте, где Юнги был не «Пустотой», а просто сыном, братом и человеком, который любит своего «маленького омежика». И это было самым лучшим лекарством от всех тревог. Машина ехала вдоль бескрайних полей, золотых под осенним солнцем, пока наконец не остановилась у большого, добротного дома с покатой черепичной крышей и дымком, поднимающимся из трубы. Воздух был свежим и пах землёй, сеном и дымом, именно так, как и говорил Юнги. Едва машина заглохла, из дома вышли его родители. Это были люди с открытыми, добрыми лицами, испещрёнными морщинами от солнца и забот. Они смотрели на машину с нетерпением и лёгким беспокойством. Юнги вышел первым, кивнул им, и его мать улыбнулась в ответ. Но затем он открыл багажник и достал сложенную инвалидную коляску. Родители переглянулись. Миг растерянности, вопроса, промелькнул в их глазах. Они, конечно, знали о Чимине. Но знать — одно дело, а увидеть доказательство его хрупкости совсем другое. Затем Юнги подошёл к пассажирской двери, открыл её. Он наклонился внутрь, и через мгновение появился с Чимином на руках. Он держал его так же бережно и уверенно, как делал это всегда, неся самое ценное, что у него есть. Чимин, прижимаясь к нему, смотрел на родителей Юнги широко раскрытыми глазами, полными робости. Его розовые волосы ярко выделялись на фоне тёмной одежды Юнги. Наступила секунда напряжённой тишины. И тогда мать Юнги сделала шаг вперёд. Её лицо расплылось в тёплой, безоговорочно доброй улыбке, идущей от самого сердца. — Ну что стоите? — сказала она, и её голос был хрипловатым и полным тепла. — Неси его в дом, сынок. Суп как раз доваривается. А то простудите моего нового мальчика на сквозняке. Отец Юнги, крупный, молчаливый мужчина, подошёл ближе. Его взгляд скользнул по коляске, затем по лицу Чимина, и он кивнул, коротко и деловито. — Коляску я в дом занесу, — сказал он Юнги. — А ты неси его, неси. Дорога утомительная. И всё. Ни вопросов, ни осуждения, ни неловких взглядов. Простое, практичное принятие. Они видели, как их сын смотрит на этого хрупкого юношу с розовыми волосами. Видели, как тот доверчиво прижимается к нему. И этого для них было достаточно. Юнги пронёс Чимина через порог дома, и тот погрузился в атмосферу домашнего уюта — запах свежего хлеба, древесной смолы и чего-то вкусного, что готовилось на плите. В этот момент Чимин понял, что он дома. Не в том доме, что построен из кирпича, а в том, что строится из любви. И эта любовь оказалась такой же простой, прочной и безусловной, как земля под ногами на этой ферме. — Чимин-а, сыночек, кушай всё, что видишь, — хлопотала мама Юнги, то и дело подкладывая ему в тарелку то кусок душистого домашнего хлеба, то ложку солёных огурцов из своей закрутки, то ещё кусочек пирога с вишней. Её руки, сильные и жилистые от работы, двигались с удивительной нежностью. — Совсем худенький! В городе, наверное, одна химия в еде. А ты кушай наше, настоящее. Чимин сидел за огромным деревянным столом на кухне, уставленной глиняными горшками и плетёными корзинами. Его коляска стояла в углу, а сам он был усажен на самый удобный стул с мягкой подушкой. Он чувствовал себя не инвалидом, которого терпят, а долгожданным гостем. Его тарелка ломилась от еды, а в груди распускалось тёплое, щемящее чувство, которого он не знал с самого детства — чувство абсолютной, материнской заботы. — Мама, — тихо сказал Юнги, и в его голосе прозвучало лёгкое предостережение. — Ты его перекормишь. — Молчи, — отмахнулась она, но с улыбкой. — омегу никогда нельзя перекормить, особенно такого тонкого. Ему силы нужны! Отец Юнги, сидевший во главе стола, молча наблюдал за этой сценой, попивая горячий чай. Наконец он спросил, обращаясь к Чимину: — Ну как, сынок, понравилось у нас? Не скучно в деревне после города? Чимин, с трудом проглотив очередной вкуснейший кусок, улыбнулся так широко, что у него засверкали глаза. — Здесь прекрасно, аджосси! Здесь... пахнет жизнью. Старик удовлетворённо хмыкнул. — Верно. Жизнь она и есть. Простая. А этот, — он кивнул на своего сына, — у нас всегда больше по книгам да по формулам шёл. Говорил, тишина тут нужна для размышлений. А она, выходит, для чего-то другого ему понадобилась, — он многозначительно посмотрел на Чимина, и в его глазах мелькнула понимающая усмешка. Юнги под столом нашёл руку Чимина и сжал её. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. В этом простом доме, за этим щедрым столом, под добрым взглядом его родителей, их союз, скреплённый кольцом, казался таким же естественным и незыблемым, как земля за окном. И когда мама Юнги принесла ещё одну тарелку с только что испечёнными рисовыми пирожками, Чимин уже не испытывал страха. Он чувствовал лишь радостное предвкушение и полную сытость — не только от еды, но и от счастья. Целый день они провели на свежем воздухе. Чимин посмотрел и лошадей, и коров и овец. Нагулявшись вдоволь, пара вернулась в родительский дом. — Сыночки, поедете утром, заночуйте у нас. Фраза прозвучала так же естественно, как предложение второго куска пирога. Не вопрос, не просьба, а мягкое, но не терпящее возражений утверждение. Мама Юнги уже расчищала место на столе, как будто решение было давно принято. Юнги посмотрел на Чимина, вопросительно подняв бровь. В его взгляде не было давления, лишь забота — не устал ли он, хочет ли остаться. Чимин колебался всего секунду. Мысль о ночёвке в незнакомом месте, без привычных удобств и продуманной до мелочей доступности, обычно вызывала у него тихую панику. Но здесь, в этом тёплом, пахнущем хлебом и яблоками доме, под взглядом этих добрых глаз, тревога отступила. Здесь он чувствовал себя в безопасности. — Если мы не помешаем... — начал он робко. — Какая помеха! — фыркнула мама, махнув рукой. — Комната у Юнги большая, сейчас мы там всё устроим, чтобы тебе удобно было. Утром я вам хваджон напеку с мёдом, наш собственный, с пасеки! Отец, доедавший свой рисовый пирог, кивнул. — Правильно. Ночью по трассам фуры гоняют, нечего по темноте мотаться. Переночуете. Их решение было принято. Не Юнги и Чимином, а всей семьёй. Позже, когда солнце село, и за окном потемнели бескрайние поля, они поднялись в комнату Юнги. Она и правда была просторной, с низкими деревянными балками и видом на сад. Огромная деревянная кровать, застеленная свежим бельём, пахнущим луговыми травами, стояла уже приготовленная ко сну. — Всё в порядке? — тихо спросил Юнги, помогая Чимину устроиться. — Всё прекрасно, — ответил Чимин, оглядывая комнату, в которой вырос его Юнги. Здесь, среди книг по физике и старых школьных фотографий, он чувствовал его ещё ближе, чем в городе. Он лёг, и Юнги накрыл его тем самым одеялом, которое, наверное, помнило его ещё подростком. За стеной доносились спокойные голоса его родителей, скрип половиц, привычные звуки дома, полного жизни. Чимин закрыл глаза. Он не был просто гостем. Он был «сыночком». Частью этой семьи. И завтрашний ужин с отцом и его новым спутником уже не казался таким пугающим. Потому что теперь у него был свой тыл. Свой дом. Своя семья, готовая накормить его хваджон и защитить от всего мира.

***

Ранним утром, после сытного завтрака, пахнувшего свежими оладьями и сосновыми дровами, Юнги стал загружать машину. Это был неторопливый, почти ритуальный процесс. Сначала пошло мясо — огромные свёртки в пергаменте и белой бумаге, от которых исходил лёгкий парок прохлады. — Для вашего ужина, — сказала мама, суя в руки Юнги ещё один пакет. Потом последовали мешочки с фасолью, аккуратно отобранные и просушенные. — Суп варить, — кивнула она, как будто выдавая важное указание. Затем появилась корзинка с яйцами — коричневыми и белыми, ещё тёплыми от курятника. Юнги укладывал их с особой осторожностью, зная цену каждому. Потом пошли банки с хрустящими огурцами, солёными грибами и вареньем из крыжовника — маленькие солнца в стекле, закатанные заботливыми руками. Верхом всего стали рисовые лепёшки, завёрнутые в полотенце, чтобы не зачерствели в дороге. — Перекусить, если захочется, — пояснила мать. — Мёд. Машина превращалась в филиал фермерского магазина, и с каждым новым продуктом, переходившим из рук родителей в руки Юнги, невидимая нить между городским и этим домом становилась прочнее. Это была не просто еда. Это были припасы в их общую жизнь. Это была забота, упакованная в банки и пакеты. Чимин сидел на крыльце, закутанный в плед, и наблюдал за этой картиной с лёгким удивлением и щемящей нежностью. Его собственная семья никогда не выражала любовь через полный багажник. Это было что-то новое и бесконечно тёплое. Когда багажник был захлопнут, мама подошла к Чимину и нежно погладила его по щеке. — Приезжайте чаще, сыночек. Теперь дорогу знаешь. Для тебя у нас всегда и кровать, и обед готовы. Отец молча пожал Юнги руку, а затем неловко, по-медвежьи, потрепал Чимина по плечу. — Береги себя. И когда машина тронулась, увозя их обратно в город, Чимин смотрел в зеркало заднего вида на две фигуры, машущие им у ворот, пока они не превратились в маленькие точки. В салоне пахло дымком, солёными огурцами и домом. Он посмотрел на Юнги, который уверенно вёл машину по проселочной дороге, и положил руку ему на колено. — Спасибо, что привёз меня сюда. Юнги накрыл его руку своей. — Это теперь твой дом тоже, — сказал он просто. И в этих словах не было сомнений. Только факт.

***

— Вы что, ограбили фермерскую лавку? — смеялся Ёнхун, помогая разгружать машину Юнги. Он стоял с двумя банками солёных огурцов в руках, а его взгляд скользил по нагромождению пакетов, коробок и свёртков, которые Юнги передавал ему с заднего сиденья. Улыбка не сходила с его лица — широкая, непринуждённая, настоящая. Чимин, наблюдая за этим из своего кресла у крыльца, не мог сдержать улыбки. Всего несколько месяцев назад его брат сжимал кулаки при виде Юнги, а теперь разгружал его машину, полную провизии, и шутил. — Лавочника, наверное, в заложники взяли, раз вам столько отгрузили, — продолжал ёрничать Ёнхун, заглядывая в пакет с рисовыми лепёшками. — Надо купить холодильник побольше! Юнги, обычно такой сдержанный, фыркнул. В его глазах плескалась тёплая усмешка. — Лавочница наша оказалась покруче любого заложника. Отказаться было невозможно. — Мама? — догадался Ёнхун, ставя банки на асфальт. Юнги кивнул, вытаскивая из багажника последний, особенно тяжёлый свёрток с мясом. — Она сказала, Чимин слишком худой, и велела его откармливать. — Он бросил взгляд на Чимина, и тот залился румянцем, но счастливо улыбался. Ёнхун рассмеялся ещё громче, взяв свёрток. — Ну, раз уж такой приказ, придётся подчиниться. Вечером жарю стейки. Всех кормить буду, готовьтесь.— захлопнул дверцу Юнги. И в этот момент, глядя на то, как его брат и его жених, оба с руками, занятыми дарами фермы, легко и непринуждённо общаются, Чимин почувствовал, как последние остатки тревоги по поводу предстоящего ужина с отцом растворяются без следа. У него есть своя семья. Шумная, заботливая, немного сумасшедшая и бесконечно родная. Семья, которая готова завалить его едой, защитить от любых невзгод и встретить его отца и его нового спутника не как проблему, а как очередных гостей за их общим, щедрым столом. И когда Ёнхун, наконец, подхватил его кресло, чтобы закатить в дом, Чимин знал — что бы ни приготовила им жизнь, они со всем справятся. Вместе. Отец приехал на ужин с парой бутылок отличного вина. Его появление было, как всегда, безупречным — дорогой костюм, уверенная осанка, лёгкая улыбка, не доходящая до глаз. Но напряжение, которое он принёс с собой, было весьма ощутимо. Рядом с ним был Кихён. Стройный, ухоженный омега с холодными, оценивающими глазами. Он издалека вежливо поздоровался с Чимином, но его взгляд скользнул по коляске с едва заметной гримасой, и он сделал шаг назад, словно брезгуя даже случайным прикосновением к колёсам. Это был не страх и не неловкость, а именно брезгливость, словно Чимин был чем-то испачканным. Воздух в гостиной мгновенно переменился. Улыбка Ёнхуна померкла, его альфа-запах стал резче, защитнее. Юнги, стоявший рядом с Чимином, не шевельнулся, но его тишина вдруг стала плотной и грозной, как туча перед грозой. Чимин почувствовал, как его сердце упало. Старая, знакомая боль — ощущение себя обузой, предметом, который стыдливо отодвигают подальше, — накрыла его с новой силой. Его пальцы сжали подлокотники кресла. Но, прежде чем кто-либо успел что-то сказать, отец, казалось, заметил этот манёвр. Его лицо на мгновение стало каменным. Он повернулся к Кихёну, и его голос, обычно ровный и спокойный, прозвучал с ледяной отточенностью: — Кихён, — произнёс он. — Мой сын Пак Чимин. И его кресло — это часть него. Ты либо здороваешься с ним как с равным, подходя ближе, либо мы с тобой прощаемся прямо сейчас. Выбор за тобой. В комнате повисла оглушительная тишина. Кихён побледнел, его надменное выражение сменилось на растерянное и испуганное. Он неуверенно посмотрел на декана, затем на Чимина, и медленно, будто через силу, сделал шаг вперёд, протянув руку для рукопожатия. Ёнхун тут же шагнул вперёд, перехватывая его руку своим твёрдым рукопожатием альфы. — Не утруждай себя, — его голос был сладок, как яд. — Я за старшего. Давай лучше пройдём к столу. А то мясо, которое наш брат Юнги привёз с фермы, остынет. Он сделал акцент на слове «брат», чётко давая понять расстановку сил. Юнги в ответ молча подкатил кресло Чимина к столу, его взгляд, брошенный на Кихёна, был красноречивее любых слов. Ужин был напряжённым, несмотря на прекрасное вино и идеально прожаренное мясо. Но в этот раз Чимин чувствовал не одиночество, а сплочённую стену из трёх человек, готовых защищать его. И эта стена была прочнее любой брезгливости. — Я положил в контейнер вам отбивные стейки, мистер Пак. Вам остаётся их только пожарить дома. Юнги протянул пакет. Движение его было спокойным и уважительным, но в его низком, ровном голосе и прямой осанке читалась не просьба, а констатация факта. Он не предлагал, он давал. Дар, от которого невозможно отказаться. Отец Чимина, мистер Пак, на секунду замер, его взгляд перешёл с пакета на бесстрастное лицо Юнги, затем на своего бойфренда, который всё ещё выглядел подавленным, и, наконец, на сына, который сидел в своём кресле с новой, непривычной уверенностью в осанке. В этом простом жесте заключалось всё. Это был не просто кусок мяса. Это был символ. Символ того, что Юнги — не странный приживал, а партнёр, добытчик, человек, который приносит в их семью не хаос, а порядок и изобилие. Он напоминал всем присутствующим, откуда берётся настоящая сила — не из денег или статуса, а из земли, труда и умения позаботиться о своих. И самое главное — он делал это, обращаясь к мистеру Паку как к равному. Не как провинившийся студент к декану, а как мужчина к мужчине, зять к тестю. Мистер Пак медленно протянул руку и принял пакет. Вес его, казалось, что-то перевесил в его сознании. — Благодарю тебя, Юнги — сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучало не формальное одобрение, а уважение. — Я обязательно их приготовлю. Ёнхун, наблюдавший за этой сценой, со сдержанным торжеством налил себе ещё вина. Кихён молча смотрел в тарелку. Когда гости ушли, в доме снова воцарилась тишина, но на этот раз — мирная и победная. Ёнхун хлопнул Юнги по плечу. — Отбивные, а? Прямо в лоб — он усмехнулся. Юнги пожал плечами, подходя к Чимину. — Он должен был понять. Чимин взял его руку и прижал к своей щеке. Ему не нужно было благодарить словами. Всё было сказано. Его отец увидел его настоящую семью. И эту семью уже ничто не могло сломать. — Ты устал, маленький? Голос Юнги прозвучал тише обычного, смягчённый вечерней усталостью и переполнявшей его нежностью. Он стоял на коленях перед креслом Чимина, его тёмные глаза внимательно изучали утомлённое, но безмятежное лицо омеги. Шум ужина и гнетущее напряжение остались позади, и теперь в доме были только они двое и уютная вечерняя тишина. Чимин слабо кивнул, его веки тяжелели. Эмоциональная встряска далась ему нелегко, но ощущение победы и защищённости согревало изнутри. — Давай я отнесу тебя в постель, — предложил Юнги, его слова были не вопросом, а обещанием заботы, — а сам помою посуду и уберу здесь. В этом простом предложении заключалась вся суть их отношений. Он не просто брал на себя самую сложную часть — физическую помощь Чимину. Он брал на себя и все последующие рутинные заботы, чтобы его возлюбленный мог спокойно уснуть, не думая ни о чём. Чимин снова кивнул, позволяя себе полностью расслабиться и довериться. Он обвил руками шею Юнги, когда тот легко и привычно поднял его на руки. Его голова устроилась на твёрдом плече, он вдыхал его чистый, нейтральный запах — запах дома и абсолютного спокойствия. Юнги отнёс его в спальню, уложил в кровать, помог переодеться в мягкую пижаму и укрыл одеялом, как драгоценность. Он поцеловал его в лоб, затем в губы — коротко, но со всей силой своей безмолвной любви. — Спи, — прошептал он. — Всё в порядке. — Я люблю тебя, — чуть слышно выдохнул Чимин, почти уже во сне. — Я тоже, — ответил Юнги, и эти два слова, такие простые, значили для него целую жизнь. Он выключил свет и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. В гостиной его ждал беспорядок после ужина — грязная посуда, пустые бокалы, следы прошедшего вечера. Но Юнги смотрел на это без раздражения. Для него это был не хаос, а доказательство жизни, доказательство того, что они отстояли свой мир. Он включил воду, и ритмичный звук мойки посуды, щёлканье расставляемых тарелок стали колыбельной для дома и для его любимого. Он убирал не просто кухню. Он восстанавливал порядок в их маленькой вселенной, готовя её к новому дню, который они встретят вместе.