За шёлковыми вуалями дворца

(Покои Валиде Хюррем Султан)

Воздух в покоях был густым, как перед бурей. Не от ладана или розовой воды, а от невысказанных обид и холодной ярости, исходящей от фигуры, замершей у окна. Султан Мурад стоял, сжимая раму так, что костяшки его пальцев побелели. Он смотрел в сад, но не видел ни деревьев, ни фонтанов. Перед ним стояло лишь одно лицо — бледное, с остекленевшими от боли глазами, лицо Турхан, безвольно падающее на пол под торжествующим взглядом другой. — …она просто не знала, что делать, брат! — голос Рабии, его младшей сестры, звучал жалобно и оправдательно. Она сидела, склонив голову, перед грозной фигурой матери. — Эфсун умоляла меня о помощи! Говорила, что ты забыл её с появлением этой… этой дикарки, что её сердце разбито! Я лишь хотела помочь старой фаворитке, вернуть ей немного твоего внимания! Как я могла знать, что она устроит такой спектакль?! Валиде сидела в своем кресле-троне. Её лицо, испещренное морщинами мудрости и болезни, было непроницаемо, но в глазах, острых как шилья, бушевала настоящая гроза. Она смотрела не на сына, а на дочь, и её тихий голос резал, как скальпель. — Помочь? — прошипела она так, что Рабия вздрогнула. — Ты, принцесса Османской крови, стала служанкой и посыльной для обиженной наложницы? Ты позволила этой греческой арфистке использовать тебя, как последнюю дурочку из базарной толпы? Она появилась здесь раньше Турхан, завладела его сердцем первой, а когда увидела, что проигрывает — не нашла ничего лучше, чем бежать к тебе с жалобами? И ты, вместо того чтобы дать ей пощёчину за наглость, впряглась в её колесницу мести?! Хюррем ударила костяной ручкой веера по подлокотнику. — Ты привезла в мой дворец, в мой гарем, не искусную танцовщицу, а бомбу! И сегодня она взорвалась! Нашла халат, который он забыл у неё месяцы назад, надела его, как королевскую мантию, и пошла травить ту, кого он полюбил! Ты понимаешь это слово, глупая девочка? Он не просто увлекся. Он полюбил эту славянскую молнию всем своим ожесточенным сердцем! И из-за твоего вмешательства его любовь сейчас лежит без чувств, отравленная ядом твоей «подруги»! Мурад медленно обернулся. Гнев на сестру был ничтожен по сравнению с безумной, всепоглощающей болью за Турхан. Мысль, что она страдает, что её свет, который он нашел в кромешной тьме своей власти, может погаснуть из-за такой низкой интриги, сводила его с ума. Он любил её. Любил её вопросы, её упрямство, её дикую, необузданную душу, которая не гнулась, а гнула мир вокруг себя. И эта любовь сейчас рвалась из его груди воплем ярости. Он открыл рот, чтобы излить эту ярость на Рабию, чтобы навсегда изгнать её с глаз долой, но в этот миг дверь в покои распахнулась без предупреждения. На пороге стояла Атике, старшая дочь Хюррем. Её обычно язвительное и спокойное лицо было бледным, а в глазах горел какой-то нездоровый, лихорадочный огонь. Она не кланялась. Она смотрела прямо на брата, и её голос, сдавленный и резкий, разрезал напряженную тишину. — Брат. Матушка. — Она сделала шаг внутрь, дверь захлопнулась за её спиной. — Врачи. Они только что вышли от неё. Она очнулась. Мурад сделал стремительный шаг вперёд, сердце его упало и тут же подпрыгнуло к горлу. — Как она? Говори! — Она… не говорит. Не плачет. Смотрит в одну точку. Но это не важно сейчас, — Атике проглотила комок в горле, и её следующий взгляд был прикован только к Мураду. В нём читалось нечто монументальное. — Пока она была без сознания… они её осмотрели. Полностью. Повитуха и два лекаря. Она замолчала, намеренно затягивая паузу, впитывая в себя всеобщее напряжение. — Она беременна, брат. Более двух месяцев. Скорее всего, с той самой ночи в беседке. Слова не просто повисли в воздухе. Они взорвали его. Беременна. Турхан. Его любовь. Его дикая, прекрасная волчица. Носит его ребёнка. Всё внутри Мурада — гнев, боль, ярость, отчаяние — рухнуло, развеялось, сгорело в ослепительной вспышке абсолютного, первобытного, безумного счастья. Оно ударило в него с такой силой, что он физически отшатнулся. Сердце заколотилось, сжимаясь в груди дикой, ликующей болью. Он сглотнул, но комок счастья и ужаса застрял в горле. Его ребёнок. Их ребёнок. В ней. В той, которую только что чуть не убили завистью и ложью. Лицо Хюррем застыло. Все её планы, расчёты, гнев на Рабию — всё перечеркнулось одним предложением. На доске появилась новая, главнейшая фигура. Не фаворитка, а мать будущего ребенка. И это меняло всё. Её ум заработал с бешеной скоростью. Рабия ахнула, прикрыв рот ладонью. Её лицо исказилось от ужаса. Она не просто ввязалась в интригу. Она ввязалась в интригу, где на кону была жизнь его дитя. Её проступок из глупого превратился в смертельно опасный — для неё самой. Мурад не видел их. Он видел только её. Турхан. Лёгкую, почти невесомую, с едва заметным изгибом, которого раньше не было. Его рука непроизвольно сжалась у собственного живота. — Она… ребёнок… — его голос, всегда такой властный и твердый, сломался, стал хриплым. — Всё в порядке? После всего этого… обморока… — Пока да, — быстро сказала Атике. — Но врачи говорят, потрясение было сильным. Ей нужен абсолютный покой. И безопасность. Последнее слово прозвучало как приговор. И как команда. Мурад выпрямился. Из сломленного горем любовника он в мгновение ока превратился обратно в Султана. Но теперь в его взгляде горела не просто власть, а слепая, яростная защита. — Атике, — его голос был низким и не допускающим возражений. — Ты сейчас же возвращаешься к ней. Никто, кроме тебя, моих личных врачей и верных служанок, не входит в её покои. Никто. Её пища и питье проверяются тобой лично. Если с ней случится хоть малейшее недомогание — кричи, бей в набат, призывай мою стражу. Её жизнь и жизнь моего сына сейчас — единственное, что имеет для меня значение. Он медленно, с тяжелой поступью, повернулся к Рабии. Его взгляд был ледяным, но в глубине всё ещё пылал тот самый безумный огонь — теперь направленный не на неё, а на её «подругу». — А ты, сестра, — произнес он тихо, и от этого тихого голоса стало еще страшнее, — ты хотела помочь своей подружке? Прекрасно. Иди к ней. Сейчас же. И передай ей мои слова. Скажи, что та, кого она сегодня пыталась раздавить, носит под сердцем будущего султана. Скажи, что если она, её тень, её запах, её голос, появится ближе, чем на сто шагов от покоев Турхан, я не стану её казнить. Я отправлю её в самую дальнюю, самую гнилую провинцию, в гарем какого-нибудь престарелого паши, где она будет стареть в забвении, вспоминая каждый день, как она была близка к трону и потеряла всё из-за собственной глупости. И ты, сестра, разделишь её судьбу, как соучастница. Потому что из-за тебя сегодня чуть не погиб мой сын. ИСЧЕЗНИ С МОИХ ГЛАЗ. Рабия, рыдая от страха и унижения, выбежала, спотыкаясь о подол платья. Когда дверь закрылась, Мурад обернулся к матери. В его глазах стояли слезы — смесь безумной радости и дикого страха. — Матушка… — прошептал он, и в этом слове был уже не повелитель, а её мальчик, потрясенный до глубины души. — Я знаю, сын мой, — Хюррем поднялась и подошла к нему. Её рука легла на его плечо. Всё её существо было теперь сосредоточено на одной цели. — Я знаю. Теперь слушай меня. Твоя любовь, твоя радость — это хорошо. Но теперь начинается самая тяжелая битва. За неё. За ребёнка. Эфсун — это цветок по сравнению с теми, кто действительно будет ей угрожать. Нергисшах. Её сын. Все, кто видит в ней угрозу. Я сделаю всё, чтобы защитить твоё дитя. Но ты должен быть грозой для всех. Для всего мира. Пусть все знают: тот, кто посмотрит на Турхан Султан с дурным намерением, — мёртв. Понял меня? Он кивнул, сжимая её руку. В его взгляде застыла стальная решимость. Любовь подарила ему не только счастье, но и самую страшную уязвимость. И он поклялся себе, что превратит эту уязвимость в неприступную крепость. А всех, кто посмеет к ней приблизиться, — в пыль.

***

(Гарем, Общая зала, через несколько часов)

Воздух в просторной зале, ещё недавно бывшей свидетелем падения Турхан, снова был густым и звенящим, но теперь — от трепетного ожидания. Собрались все: икбалы, гедикли, служанки. Шёпот, как рой встревоженных пчел, стихал и вновь нарастал. Все уже знали, что случилось. Все уже слышали разные версии. Но сейчас ждали Слова. Официального Слова. Эфсун сидела на своём привычном, почётном месте. Но поза её была неестественно прямой, а взгляд, устремлённый в пространство перед собой, — стеклянным и пустым. Она не слышала шёпота вокруг. Она всё ещё видела, как Ханифедар-ага, главный евнух гарема, с непроницаемым лицом вошёл в её покои час назад. Как передал приказ Султана, переданный через рыдающую Рабию. Слова о беременности. Слова об изгнании. Слова о том, что она, блиставшая здесь ещё до появления той дикарки, теперь — пыль у её порога. Она была одурманена, как после удара тупым тяжелым предметом. Гордость, ярость, триумф — всё разбилось вдребезги о каменную реальность приговора. Внутри была лишь ледяная, оглушающая пустота. Торжествующие взгляды, которые она ловила на себе, не ранили. Они просто не доходили до сознания. Она была побеждена не соперницей, а фактом, который оказался сильнее всех её мелодий и интриг. Внезапно шелест и шёпот сменились абсолютной тишиной. В залу вошёл Ханифедар-ага. Его высокая, внушительная фигура в богатых одеждах, его невозмутимое, как маска, лицо заставляли замирать сердца. Он прошёл к центру залы и обвёл всех тяжёлым, медленным взглядом. — Выслушайте волю Повелителя, нашего Тени Бога на Земле, Султана Мурада Хана, да продлит Аллах его дни и возвеличит его правление! Все, как один, склонили головы. Все, кроме Эфсун, которая, казалось, даже не заметила его появления. Голос Ханифедара, громкий и отчеканенный, заполнил собой всё пространство: — Да будет известно всем обитателям Дворца Благоденствия, что милостью Всевышнего и волей Султана, династия Османов приумножается! Он сделал многозначительную паузу. В зале перестали дышать. — Турхан-хатун, любимая и высокочтимая фаворитка нашего Повелителя, удостоена великой чести и носит под сердцем ребёнка Его Величества! Беременность протекает благополучно, на радость всей Империи! Гул восхищения, зависти, лести и злорадства прокатился по залу, но тут же стих под тяжёлым взглядом аги. — По высочайшему повелению, — продолжил он, и его голос приобрёл стальные нотки, — отныне покои Турхан объявляются местом высочайшей безопасности и благоговения. Никто не смеет беспокоить её покой без личного разрешения Султана или Валиде-султан. Все приказы, касающиеся её особы и её обслуживания, исполняются в первую очередь и без промедления. Забота о её благополучии — первейшая обязанность каждого в этих стенах. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по сидящим женщинам, задерживаясь на секунду на неподвижной фигуре Эфсун. — Его Величество также повелевает напомнить, — голос Ханифедара стал тише, но от этого каждое слово звучало ещё опаснее, — что любое действие, любое слово, любой намёк, способные омрачить радость этого события или причинить малейшее беспокойство будущей матери, будут расценены как величайшее преступление против османской династии. И наказание за такое преступление будет немедленным, суровым и неотвратимым. Даже для тех, — он чуть повысил тон, — кто прежде пользовался благосклонностью и считал своё положение незыблемым. Это было уже прямое, публичное предупреждение. И обращено оно было к одной-единственной женщине в зале. Все взгляды, как по команде, устремились на Эфсун. На её бледное, застывшее лицо. На её роскошное платье, которое сейчас выглядело как насмешка. На ней не было султанского халата. Его, скорее всего, уже отобрали. Теперь она была просто Эфсун-хатун. А возможно, уже и не хатун. Она не шелохнулась. Не подняла глаз. Казалось, она вообще не присутствовала здесь. Её душа уже была в той далёкой провинции, в забвении, о котором говорил Султан. Унижение, которое она пыталась обрушить на Турхан, вернулось к ней стократ умноженным. И оно было абсолютным. Ханифедар-ага ещё раз обвёл зал взглядом. — Да будет так! Славьте Султана и молитесь за здоровье матери и будущего шехзаде! Сделав небольшой, церемонный поклон в сторону покоев Валиде, он развернулся и вышел таким же мерным, неспешным шагом Моментально зал взорвался говором. Обсуждения, поздравления (пусть и фальшивые), возбуждённые перешёптывания. Но вокруг Эфсун образовался островок тишины. Женщины отодвигались от неё, как от прокажённой. Её поражение было не просто личным — оно было публичным, оглашённым с высочайшего уровня. Она стала не просто неудачливой соперницей, а предупреждением для всех. Одна из служанок, та самая Малика, что прислуживала Турхан, прошла мимо, неся на подносе кувшин с прохладной розовой водой и фрукты — явно в покои своей госпожи. Она бросила на Эфсун короткий, полный немого торжества взгляд. Это был взгляд победителя, даже не самой Турхан, а её самой ничтожной служанки. И только тогда Эфсун дрогнула. Её веки медленно сомкнулись, отрезая её от этого мира, полного её позора. Из-под них по мраморным, нечувствительным щекам скатилась одна-единственная, прозрачная, горькая слеза. Она упала на шелк её платья и исчезла, не оставив следа. Как и её власть, её мечты, её будущее. Всё, что у неё оставалось, — это ледяное оцепенение и тихий, всепоглощающий ужас перед грядущим изгнанием.

***

Покои Турхан, поздно вечером

Новые покои были погружены в полумрак, освещённая лишь несколькими свечами. Воздух пах лечебными травами и розовой водой, но под ними чувствовался горьковатый запах страха и горя. Турхан сидела на широкой тахте, обложенная подушками. Она была бледна, как полотно, её глаза, обычно такие живые и пылающие, были огромными и потухшими. Руки её лежали на едва заметном пока еще изгибе живота, но не с материнской нежностью, а с каким-то оцепеневшим ужасом. Дверь открылась без стука. Вошёл Мурад. Он сбросил с плеч тяжёлый кафтан, и в простой рубахе, с лицом, измождённым за день бурей эмоций, он выглядел не грозным султаном, а просто усталым, израненным мужчиной. Его глаза с жадной надеждой нашли её в полутьме. — Турхан… — его голос сорвался на шёпот. Он сделал шаг к ней. — Не подходи. Слово вырвалось у неё тихо, но с такой ледяной, абсолютной силой, что он замер на месте. Это был не голос его дикой, страстной любви. Это был голос призрака. — Турхан, солнце моё, послушай… — Не называй меня так! — она внезапно вскрикнула, и в её голосе впервые прорвалась та боль, что разъедала её изнутри. Она вскинула на него глаза, и в них бушевала мука. — Ты был с ней. В ту же ночь, когда я… когда я лежала здесь и думала, что звезды, о которых мы говорили, светят и для нас. Ты оставил меня и пошёл к ней. К той, что надела твой халат, как трофей, и пришла растоптать меня. — Это была не та ночь! Это было давно! — попытался возразить Мурад, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он готов был к гневу, к слезам, но не к этой ледяной, пронзительной ярости отчаяния. — Какая разница?! — её голос снова сорвался на крик. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Ты был с ней! Ты принимал её, пока я… А потом ты смотришь на меня такими глазами, говоришь такие слова… Как? Как ты мог делить себя? Я видела, как она смотрела на тебя тогда, на пиру. Я думала, это просто старая привязанность. А это… это было прямое предательство! Даже Нергисшах султан, мать твоего сына, не в твоей милости! Она одна, в своих покоях, с тоской и сыном! Но ты не идёшь к ней, ты приходишь ко мне, а потом… потом идешь к этой… этой артистке! Слёзы, наконец, хлынули из её глаз, не принося облегчения, а лишь усиливая истерику. — Ты думаешь, ребёнок всё изменит? — она почти закричала, указывая на свой живот. — Ты думаешь, я теперь должна быть благодарна и молчать? Я не могу! Я не хочу быть одной из многих! Я не хочу гадать каждую ночь, в чьих покоях ты, чьё тело греет твою постель! Я любила тебя, Мурад! Я любила того мужчину, что слушал меня в беседке! А он… он оказался просто султаном с гаремом! Мурад стоял, сражённый этим шквалом. Его собственная радость о беременности разбивалась о её боль, и он понимал, что не может её отрицать. Он подошёл к ней, уже не в силах выдержать дистанцию, и опустился перед тахтой на колени. Его могучая фигура вдруг сжалась, стала меньше. — Ты права, — вырвалось у него хрипло. — Ты абсолютно права. Я — султан. И до тебя… да, были другие. Эфсун была… убежищем. Тихим местом. Но это было до того, как в моей жизни появилась буря. До тебя, Турхан. С той ночи в беседке… с той самой ночи… — он посмотрел на её живот, и его голос дрогнул, — …я не прикасался ни к кому. Клянусь тебе всем, что у меня есть. Клянусь жизнью нашего ребёнка. Тот халат… она нашла его в своих старых вещах. Это была спланированная жестокость. Чтобы ранить тебя. И она ранила меня через тебя. Он попытался взять её холодную руку, но она дёрнулась. — Слова, — прошептала она, отвернувшись. — Ты мастер красивых слов, повелитель. Как и она — мастер красивых мелодий. Как мне верить? Как мне спать спокойно, зная, что там, за стенами, есть женщина, которая была в твоей постели, которая знает твои тайны, и которая ненавидит меня и моего нерождённого сына всем сердцем? — Потому что её здесь больше нет, — сказал Мурад тихо, но так, что в его голосе зазвучала сталь. — Утром её отправят. Далеко. Навсегда. Она никогда больше не увидит эти стены. Никто, кто посмеет поднять на тебя взгляд, не останется здесь. Ты не одна из многих, Турхан. Ты та, после которой для меня других не существует. Даже если весь мир будет против этого. Даже если ты сама сейчас ненавидишь меня. Он снова посмотрел на неё, и в его глазах стояла такая беззащитная, сырая боль, что Турхан невольно ахнула. — Ты носишь под сердцем не просто наследника. Ты носишь мою душу, Турхан. Ту, которую я не знал, что имею, пока не встретил тебя. Я не могу потерять тебя. Я не переживу этого. Он опустил голову, и его могучие плечи содрогнулись. Этот жест — повелитель Османской империи, плачущий на коленях перед своей наложницей — был настолько немыслимым, настолько искренним, что ледяная стена вокруг сердца Турхан дала трещину Она медленно, будто сквозь боль, повернула к нему лицо. Слёзы текли по её щекам беззвучно. — Я боюсь, — прошептала она, и в этом шёпоте была вся её хрупкость, вся её растерянность. — Я боюсь этой ненависти вокруг. Я боюсь за него, — её рука легла на живот. — И я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я — всего лишь девчонка с диким нравом, и снова захочешь тишины и красивых мелодий. Мурад поднял голову. Со следами слёз на щеках, он выглядел и молодым, и бесконечно старым одновременно. — Тишина стала для меня пыткой с тех пор, как я услышал твой голос. А его мелодии… — он горько усмехнулся, — …теперь отравлены ядом. Никогда. Я никогда не оставлю тебя. И чтобы защитить вас обоих, я готов разобрать этот дворец по камешку. Поверишь ли ты мне… это твой выбор. Но я буду здесь. Каждую ночь у твоих дверей, если нужно. Пока ты снова не увидишь в моих глазах того мужчину из беседки, а не Султана. Он не ждал ответа. Он просто поднялся, пошатываясь, и, бросив на неё последний, полный муки взгляд, направился к двери. Его спина, обычно такая прямая, была сгорблена. И когда его рука уже легла на дверную ручку, сзади раздался тихий, сдавленный звук. — Мурад… Он замер. — …останься. Просто… посиди. Не говори ничего. Просто… будь здесь. Он обернулся. В её глазах уже не было ненависти. Только усталость, боль и крошечная, слабая искра той самой доверчивости, что когда-то свела их под звёздами. Он не стал подходить к тахте. Он опустился на пол, прислонившись спиной к её ложу, так близко, но не касаясь её. И они сидели так в тишине, разбитые, испуганные, но вместе — Султан и его любовь, мать его будущего ребёнка, впервые ощущая необъятный вес того, что их теперь связывало, и ту бездну, от которой они едва отступили.

***

Покои Валиде Хюррем Султан, две недели спустя

Солнце щедро заливало покои Валиде, играя на перламутровых инкрустациях и дорогих тканях. Хюррем, вопреки слухам о её возрасте и болезнях, сидела с идеальной осанкой. В свои сорок пять она не была старой — она была **опытной**. Каждая морщинка у глаз была проложена интригой, каждый седой волос в её тёмных косах — оплачен стрессом и властью. Она изучала документ о земельных наделах, когда ей доложили о приходе Эфсун-хатун. Та вошла тихо, как тень. За две недели ожидания своей участи она изменилась. Исчезла томная грация, ушла напускная слабость. В её движениях была какая-то новая, зловещая собранность. Она была бледна, но не от страха, а от сдержанного, ледяного напряжения. Она совершила глубокий, почтительный поклон. — Валиде-султан. Вы желали меня видеть. Хюррем отложила документ и окинула её оценивающим, холодным взглядом. — Да,Присадь. Твоё пребывание во дворце подходит к концу. Печалит меня, что всё так обернулось, но твоя… ревность перешла все границы. Султан не забывает оскорблений, нанесённых тем, кого он любит. Она говорила мягко, почти матерински, но каждое слово было гладким, отполированным камнем, готовым упасть на голову. — Я договорилась с одним нашим верным пашой в дальнем санджаке. Он не молод, но мудр и будет добр к жене. У него большие земли, ты будешь первой ханум в его гареме. Это милость, больше чем ты заслуживаешь. Завтра тебя подготовят к отправке. Хюррем ожидала слёз, мольб, может, даже истерики. Она была готова к жалости или к гневу. Но не к этому. Эфсун медленно подняла голову. И взгляд её… это был не взгляд побеждённой. Это был взгляд игрока, который только что вытянул козырной туз из рукава. В её тёмных глазах не было ни страха, ни покорности. Там была тихая, безумная уверенность. И тонкая, ядовитая усмешка тронула уголки её губ. — Это поистине великодушное предложение, Валиде-султан, — сказала она голосом, в котором звенела сталь, прикрытая шёлком. — И я бы с покорностью приняла вашу волю, будь это возможно. Она сделала театральную паузу, вдыхая воздух, словно наслаждаясь моментом. — Но, к сожалению, я не могу покинуть дворец. Хюррем нахмурилась, её брови сошлись в опасную линию. — Что ты хочешь сказать, девушка? Ты осмеливаешься оспаривать моё решение? — О, нет, никогда! — Эфсун приложила руку к груди с показным смирением, но её глаза продолжали сверкать. — Я лишь говорю о непреодолимом препятствии. Видите ли, Валиде-султан… врач подтвердил это сегодня утром. Она опустила руку и положила её чуть ниже живота, едва заметным, но бесконечно красноречивым жестом. Её взгляд впился в Хюррем, выжидая реакции. — Я не могу покинуть дворец, — повторила она, и теперь каждый звук был отчеканен, как монета, — потому что я беременна. Ребёнком Султана Мурада. Воздух в покоях стал густым, как смола. Тишина была настолько оглушительной, что слышалось биение собственного сердца Хюррем. Она не дрогнула. Не изменилась в лице. Но внутри её, этой величайшей стратегицы гарема, только что произошло землетрясение. Вторая беременная наложница. От женщины, которую только что публично унизили и собирались изгнать. От женщины, ненавидящей фаворитку Султана. Ребёнок, зачатый, скорее всего, до скандала. До того, как Мурад охладел к ней. Хюррем медленно поднялась с места. Её движения были плавными, опасными, как у змеи перед броском. Она подошла к Эфсун вплотную, заглядывая ей в лицо, пытаясь уловить ложь, игру, безумие. — Врач? Какой врач? — её голос был тихим шипением. — Ваш личный, Валиде. Доктор Исхак-эфенди. Вы же сами приставили его ко мне после… происшествия, для успокоения нервов. Он и подтвердил. Срок… чуть больше, чем у Турхан хатун. — В её голосе прозвучало сладкое, ядовитое торжество. Ранее. Её ребёнок может быть старше. Это меняло всё. Право первородства, пусть и неофициальное, но… Мысли Хюррем метались с бешеной скоростью. — Если ты лжёшь… — начала Хюррем. — Я не смею, — быстро перебила её Эфсун, и в её глазах вспыхнул настоящий, дикий огонь. — Вы можете прямо сейчас послать за ним. Или за любой другой повитухой. Но знайте, Валиде-султан… — она понизила голос до конспиративного шёпота, полного заговорщицкого намека, — …изгнать меня теперь — значит изгнать кровь вашего сына. Оставить здесь — значит дать шанс вашему внуку. Другому внуку. Который, возможно, родится первым. И чья мать… — она едва заметно наклонила голову, — …будет бесконечно благодарна и предана той, кто даст ей этот шанс. В отличие от дикой волчицы, которая слушает только своё сердце и вашего сына. Хюррем отступила на шаг. Она смотрела на Эфсун, и впервые за многие годы чувствовала, как контроль над ситуацией, её железный контроль, даёт трещину. Эта девушка только что из обречённой изгнанницы превратилась в потенциально самую опасную фигуру на доске. Она играла ва-банк. И поставила на единственный козырь, который мог спасти её, — на османскую кровь в её утробе и на амбиции самой Валиде. — Ты играешь в очень опасную игру, девушка, — наконец выдохнула Хюррем, её голос был холоден, но в нём уже не было окончательности. — Я играю в единственную игру, которую вы все здесь ведёте, Валиде-султан, — парировала Эфсун, снова опуская глаза с видом ложной скромности. — В игру на выживание. И на власть. И теперь у меня есть ставка, равная ставке Турхан. Вы можете раздавить меня. А можете… использовать. Хюррем отвернулась и подошла к окну. Её ум, острый как бритва, взвешивал все варианты. Две беременные наложницы. Два возможных внука. Одна — любимица сына, непредсказуемая и сильная духом. Другая — умная, коварная интриганка, которая только что показала зубы и которую сын ненавидит. Но чей ребёнок, возможно, будет первым. И которая предлагает союз. — С сегодняшнего дня, — сказала Хюррем, не оборачиваясь, её голос звучал отрешенно, — ты остаёшься в своих покоях. На строгом карантине. Никаких визитов. Никаких разговоров. Никаких слухов. Если хоть слово об этом просочится до того, как я решу, что делать дальше, твоя беременность «неожиданно» прервется, и ты вслед за ребёнком отправишься в небытие. Поняла меня? За её спиной Эфсун совершила низкий, почтительный поклон. На её лице расцвела победоносная, беззвучная улыбка. — Как мудро, Валиде-султан. Я всё понимаю. Я буду ждать ваших указаний. Как ваша самая покорная и преданная слуга. Когда дверь за Эфсун закрылась, Хюррем осталась одна. Она сжала руки в кулаки, и её ногти впились в ладони. Перед ней лежал не просто скандал. Перед ней лежала война. Война за наследника. Война, которую она сама теперь должна была возглавить, выбрав сторону. И выбор этот был хуже, чем между плохим и худшим. «Другой внук», — прошептала она в тишине. И в её глазах, уставших и бесконечно старых в свои сорок пять, мелькнул отблеск новой, страшной решимости.