За шёлковыми вуалями дворца

Покои Атике Султан

Атике методично, с каким-то яростным усердием, рвала лепестки с белой розы, только что принесённой из султанских оранжерей. Каждый оторванный шелковистый лепесток падал на персидский ковёр, словно капля молока на кровь. Новость, которую ей только что, сдавленным от ужаса шёпотом, передала её служанка, повисла в воздухе комнаты, отравляя его. «Эфсун-хатун… беременна. Сроком больше, чем у Турхан-хатун. Валиде приказала хранить молчание». — Базарная баба, — прошипела Атике сквозь стиснутые зувы, сминая в кулаке остатки цветка. — Блудливая греческая арфистка! Танцами и сказками втерлась в доверие, а теперь… теперь ещё и плод зачала! Гнев в ней кипел, белый и яростный. Не просто из-за беременности — беременности в гареме были делом обычным. Из-за того, кто был беременен. Эфсун. Та самая, что осмелилась публично, в её присутствии, унизить Турхан. Ту самую Турхан, которую Атике заметила ещё зелёной, неотёсанной рабыней, присланной в подарок. Именно Атике, с её циничным, насмешливым умом, разглядела в диковатой славянке не просто красоту, а силу. Не ту грубую силу, что ломает двери, а внутренний стержень, упрямство ума. Она взяла её под своё крыло не из сентиментальности, а из расчёта. Видела в ней идеальное, управляемое орудие против вечно ноющей Нергисшах и её сына. Атике учила Турхан не вышиванию и поклонам — она учила её наблюдать. Объясняла, кто кому кем приходится, какую фразу как можно истолковать, на кого можно опереться, а кого стоит бояться. Она, можно сказать, вылепила из дикарки ту самую фаворитку, которая смогла зацепить сердце брата. И в своей холодной, лишённой материнства душе, Атике испытывала к Турхан нечто вроде собственнической гордости мастера за удачное творение. Турхан была её проектом. Её вложением. Её оружием. И теперь это оружие, это прекрасное, начавшее приносить плоды творение, оказалось под ударом. Причём от кого? От артистки! От женщины, чьё главное оружие — печальный взгляд и умение взять на струне нужную ноту. Та, что проиграла в честной (относительно) борьбе за сердце Султана, теперь вытащила из рукава самый грязный, самый базарный трюк — ребёнка. И не просто ребёнка, а ребёнка, который мог оказаться старше. — Глупая, сентиментальная мать, — зло выдохнула Атике, обращаясь к Хюррем, хотя в комнате никого не было. — Видит беременность и теряет голову. «Другой внук». Да этот «внук» отравлен с самого зачатия ненавистью и интригами своей матери! Он будет её оружием, а не опорой династии! Она резко встала и начала мерить комнату шагами. Её острый ум, унаследованный от матери, но лишённый её сантиментов, уже работал. Турхан… Турхан носила ребёнка любви. Отчаянной, болезненной, но настоящей любви её брата. Этот ребёнок, если родится здоровым, будет желанным для отца. И он будет под защитой матери, которая, пусть и эмоциональна, но преданна Мураду всей душой. Турхан можно было направлять, на неё можно было влиять. Она была инвестицией Атике, и эта инвестиция не должна была обесцениться. Эфсун же… Эфсун носила ребёнка расчёта и мести. Он был её козырем, её спасением от изгнания. И он делал её смертельно опасной. С такой матерью этот шехзаде стал бы не наследником, а разменной монетой в бесконечных интригах, орудием против Турхан и её ребёнка. Атике не могла допустить, чтобы власть в следующем поколении досталась такому альянсу — Эфсун и её отпрыску, которого наверняка бы поддержала Валиде, ослеплённая идеей «первого внука». Она остановилась у окна, глядя в сторону скромных, но теперь хорошо охраняемых покоев Турхан. — Нет, моя дикарка, — прошептала она, и в её голосе зазвучала стальная нежность палача, берегущего свой лучший топор. — Ты не одна. Та баба со своей ношей не должна даже родить. А если родит… её дитя не должно вырасти. План уже складывался в её голове, холодный и безжалостный. Нужно было действовать через других. Через врачей, через повитух, через служанок. Сначала — попытка дискредитировать беременность Эфсун, объявив её ложной или «неустойчивой». Если не сработает… были другие методы. Травы. Несчастные случаи. Главное — чтобы грязь не брызнула на Турхан и на неё саму. Она позвонила в серебряный колокольчик. Вошла её доверенная служанка, женщина с лицом, как у каменной плиты. — Принеси мне ту шкатулку. Ту, что с лекарственными снадобьями из Анатолии, — сказала Атике, и её глаза встретились с глазами служанки. В них не нужно было ничего объяснять. — И передай моей «подруге», повитухе Гюльшах, что мне нужно с ней проконсультироваться насчёт… укрепляющих отваров для молодых матерей. Для одной молодой матери. Другая… пусть полагается на милость Аллаха. Служанка молча кивнула и вышла. Атике снова подошла к окну. На её лице не было ни злобы, ни волнения. Только холодная, сосредоточенная решимость. Война за наследника была объявлена. И она, Атике Султан, старшая сестра, «тень матери», не собиралась позволить выиграть её какой-то базарной арфистке. Её ставка — Турхан и её ребёнок — должна была победить. Ценой чего угодно.

Один из длинных коридоров гарема, несколько дней спустя

Коридор был пуст и тих в этот час после полуденной молитвы. Солнечные лучи, падающие из высоких арочных окон, рисовали на полу длинные золотые прямоугольники. Именно здесь, у поворота к внутреннему саду, их пути пересеклись. Нергисшах возвращалась от сына, шехзаде Мехмеда. На её лице, как всегда, лежала печать тихой грусти, но в глазах светилась усталая нежность — отголосок только что проведённых с мальчиком минут. Она шла, погружённая в свои мысли, не замечая окружения. Эфсун же шла целенаправленно, с новой, кошачьей грацией. Её осанка была безупречна, взгляд — прямой и оценивающий, будто она уже не обитательница гарема, а его полноправная хозяйка, производящая смотр владений. В её манерах теперь угадывалась холодная, расчётливая сила, лишённая прежней томной мягкости. Она напоминала затаившуюся хищницу — обходительную, но смертельно опасную. Они почти столкнулись у самого поворота. Нергисшах, подняв глаза, вздрогнула и автоматически сделал шаг в сторону, уступая дорогу. Старая привычка первой жены Султана — быть незаметной, не вызывающей. Но Эфсун не прошла мимо. Она остановилась. И не просто остановилась — она блокировала путь, встала так, чтобы Нергисшах пришлось замереть. Лёгкая, едва уловимая улыбка тронула её губы. — Госпожа, — произнесла Эфсун. Её голос звучал ровно, почтительно, но в этой почтительности была стальная прослойка. Она не склонила голову, а лишь слегка её наклонила, как равная с равной. — Какая неожиданная встреча. Вы навещали шехзаде Мехмеда? Надеюсь, он здоров и прилежен в учёбе? Вопрос был правильным. Но манера… Манера была недопустимой. Это был не вопрос подчинённой к госпоже. Это был вежливый, но бесцеремонный интерес одной высокопоставленной дамы к делам другой. Взгляд её скользнул по простому, хоть и дорогому, платью Нергисшах, и в нём на мгновение мелькнуло что-то вроде снисходительной жалости. Нергисшах почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она попыталась собраться, выпрямиться. — Да, Эфсун хатун. Он здоров, слава Аллаху. Прости, я спешу… — Конечно, конечно, — Эфсун мягко перебила её, сделав маленький шажок вперёд, ещё больше сокращая и без того небольшую дистанцию. — Вам, наверное, нелегко. Столько забот. И о сыне, и… о своём положении здесь. — Она сделала многозначительную паузу, обводя взглядом высокий, пустынный коридор. — После появления новых… светил, легко почувствовать себя в тени. Нергисшаш онемела. Её тихое «прости» повисло в воздухе, проигнорированное. Эта женщина не просто не проявляла должного почтения — она бесцеремонно вторгалась,намекая на её несостоятельность, на её оттеснённость. — Мое положение определяется Аллахом и милостью Султана, — выдохнула Нергисшах, пытаясь найти опору в формальностях. В её голосе задрожали обида и гнев. — О, несомненно, — кивнула Эфсун, и в её глазах вспыхнул холодный, насмешливый огонёк. — Милость Султана — штука переменчивая, не правда ли? Сегодня она здесь, завтра… — Она не закончила, лишь слегка положила руку на свой ещё плоский живот едва заметным, но красноречивым жестом. — Но некоторые вещи, однажды дарованные, уже не отнять. Как ребёнок. Как кровная связь. Она снова посмотрела на Нергисшах, и теперь в её взгляде не было и тени прежней почтительности. Была лишь холодная констатация факта: «У тебя есть сын. Скоро будет и у меня. И мой, возможно, будет старше. И я — сильнее тебя». — Вы… вы забываетесь, — прошептала Нергисшах, чувствуя, как её захлёстывает волна унижения. Она,Госпожа ! К ней так обращаются! — Я? — Эфсун приподняла бровь с идеальной, отточенной миной невинности. — Я лишь выражаю участие,Госпожа . В такие времена неопределённости всем нам стоит быть… осторожными в выборе союзников. И в проявлении уважения. Турхан хатун, например, при всех её диких манерах, никогда не забывает назвать вас должным титулом и поклониться. — Она сделала крошечную, язвительную паузу. — В отличие от некоторых, кто, кажется, считает титулы пережитком, если за ними не стоит реальная… сила. Сказав это, она наконец отступила на полшага, давая пройти. Но это не было уступкой дороги. Это был жест победителя, позволяющего побеждённому удалиться. — Не задерживаю вас, Госпожа. У вас, я уверена, много печальных дум, которым нужно предаться наедине. И с этими словами, бросив на побелевшую Нергисшах последний, оценивающий взгляд, Эфсун плавно развернулась и пошла дальше по коридору, её силуэт растворяясь в полосах солнечного света. Она шла, как хозяйка. Как будущая мать шехзаде. Как женщина, которая уже не просила, а требовала себе места под этим солнцем. Нергисшах осталась стоять, прислонившись к прохладной стене. Дрожь пробегала по её телу. В глазах стояли слёзы, но сейчас это были не слёзы грусти, а слёзы ярости и беспомощности. Ладно Турхан! Та хоть видела в ней первую жену, уважала её боль и титул. А эта… эта тварь с лицом святой и душой змеи… она уже смотрела на неё, как на пустое место. Как на препятствие, которое скоро будет устранено. И впервые за многие годы покорности в её сердце, рядом со страхом, родилось нечто новое — ненависть. Острая, жгучая, направленная. Не на Турхан, носившую ребёнка любви её мужа. А на эту холодную, расчётливую интриганку, которая осмелилась растоптать последние крохи её достоинства.

***

Покои Турхан, поздно вечером)

Свечи горели неровно, отбрасывая пляшущие тени на стены. Воздух, ещё недавно наполненный тихой близостью после тяжёлого примирения, снова сгустился до состояния лезвия. Мурад стоял у камина, его лицо, освещённое снизу огнём, было сурово и непроницаемо. Он только что сообщил ей новость, которую сам узнал от матери час назад. Новость, перевернувшую всё с ног на голову. Турхан сидела на тахте, закутавшись в шаль. Её руки лежали на животе, но теперь не в жесте защиты, а в кулаках, впившихся в ткань. Её глаза, ставшие за последние недели более проницательными, острыми — не глаза влюблённой девочки, а глаза правительницы, которой она училась быть у Атике и в собственных бессонных размышлениях, — были прикованы к Мураду. — Повторяю, — голос её был низким, без дрожи, но каждый слог был отчеканен из стали, — это невозможно. — Что невозможно? — Мурад обернулся, его терпение было на исходе. Он уезжал наутро в поход, ему нужна была уверенность, что здесь всё в порядке, что она в безопасности. А вместо этого — эта ледяная, подозрительная стена. — То, что женщина беременна? Это, увы, весьма возможно. — Не беременность. Её беременность. От тебя. В тот срок, — Турхан медленно поднялась. Её движения были плавными, исполненными новой, опасной грации. Она подошла к нему, не опуская взгляда. — Ты сказал мне. Поклялся. Что после той ночи в беседке… никого не было. Или ты лгал? В её глазах вспыхнула боль, но не истеричная, как раньше, а холодная, аналитическая. Боль, которую она использовала как оружие. — Я не лгал! — рявкнул Мурад, и в его голосе прорвалось раздражение. Усталость от долгой войны с подозрениями, от необходимости постоянно доказывать. — Да, она была у меня раньше. Гораздо раньше. И ребёнок, если он есть, зачат тогда. Это объясняет всё! — Ничего не объясняет! — парировала Турхан, её голос зазвенел. — Она появляется с халатом, устраивает спектакль, её собираются выдворить, и вдруг — чудо! Беременность! И срок такой удобный, что старше моего! Ты не видишь, как это… подозрительно? — Я вижу ревность, которая ослепляет тебя! — отрезал Мурад, делая шаг к ней. — Врач Валиде подтвердил! Ты что, думаешь, моя мать вступила с ней в сговор? Ради чего? — Ради другого внука! Ради рычага влияния на тебя! — выкрикнула Турхан, и впервые за весь разговор в её голосе прорвалась отчаянная страсть. — Мурад, очнись! Эта женщина — змея! Она не смирится с ролью матери твоего ребёнка где-то в провинции. Она будет использовать его, чтобы вцепиться тебе в горло! И чтобы уничтожить меня и нашего сына! — Хватит! — грохнул Мурад, ударив кулаком по каминной полке. Звон хрусталя заставил её вздрогнуть, но не отступить. — Хватит этих интриг! Я устал! Я уезжаю на войну, а ты встречаешь меня не объятиями, не заботой о нашем ребёнке, а этими… этими догадками из дворцовых сплетен! Ты стала такой же, как все они! Это было ударом ниже пояса. Турхан побледнела, как смерть. В её глазах что-то надломилось, но не рассыпалось, а закалилось, превратилось в алмазную твердость. — Я стала той, кем должна была стать, чтобы выжить здесь для нашего ребёнка, — произнесла она ледяным шёпотом. — Пока ты веришь сладким речам и бумажкам от врачей, здесь, в этих стенах, готовится война. И твоя слепота оставляет нас беззащитными. — Я оставляю вас под защитой моей матери и моей личной стражи! Что ещё тебе нужно? — в голосе Мурада звучало отчаяние. Он не понимал этой перемены в ней. Где его дикарка, его правдивая, прямая любовь? — Мне нужно, чтобы ты поверил мне, а не им! — крикнула она в последнем порыве. — Дай мне время. Пока ты в походе. Я узнаю правду. Я найду доказательства. Если она действительно носит твоего ребёнка — я… я смирюсь. Но если это обман… — Ты что собираешься делать? — его голос стал тихим и опасным. — Устраивать допросы? Подсылать шпионов? Отравлять пищу? Турхан. Обещай мне, что не сделаешь ничего безрассудного. Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде не было ни покорности, ни любви. Была только непоколебимая решимость матери, защищающей своё дитя. — Я обещаю сделать всё, что необходимо, чтобы мой сын родился в безопасности, — сказала она, не моргнув. — И чтобы никто не угрожал его праву и его жизни. Даже твоя старая фаворитка. Даже если для этого мне придётся стать «такой же, как все они». Мурад отшатнулся, будто её слова были физическим ударом. Он видел, что её не переубедить. Что его любовь, его солнце, превратилась в холодную, расчётливую льдину, и виной тому — его же прошлое, его же недосмотр, его же неверие ей сейчас. — Значит, так, — хрипло произнёс он, отворачиваясь. Боль и гнев душили его. — Делай что хочешь. Расследуй. Но знай: если твои «расследования» навредят невиновному ребёнку… если ты прольёшь кровь моей крови… — Он обернулся, и в его взгляде бушевала буря. — …Тогда никакая любовь, никакой наш ребёнок не защитит тебя от моего гнева. Потому что я — Султан. И я поставлю закон и справедливость выше всего. Даже выше тебя. Он посмотрел на неё в последний раз — на эту прекрасную, чужую, опасную женщину, в которую превратилась его любовь. И, не сказав больше ни слова, тяжело шагнул к двери. Турхан не удержала его. Она стояла неподвижно, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Сердце её разрывалось на части: одна часть — та, что любила его до безумия, — кричала от боли. Другая — новая, холодная и ясная — уже строила планы. Когда дверь закрылась, отрезав звук его удаляющихся шагов, она медленно опустилась на колени. Не от горя. От сосредоточенности. Она положила руки на живот. — Не бойся, — прошептала она едва слышно. — Я не дам им тебя тронуть. Ни ей. Никому. Пусть он думает, что я сошла с ума от ревности. Но я… я буду матерью для тебя. Я буду твоей стеной. Даже если мне придётся сражаться с целым миром. И с ним самим. И в её глазах, сухих и горящих холодным огнём, не осталось и следа от той девушки, что говорила о звёздах. Осталась только мать. И соперница. Готовая на всё.

***

Покои Турхан, несколько дней спустя. Секретная встреча

Запах лечебных трав смешивался с тонким ароматом сушёных цветов, которые Малека аккуратно раскладывала в шкатулке. Она уже не была просто служанкой. Тихий, почти незаметный приказ Валиде, переданный через Атике, возвёл её в ранг калфы — старшей служанки, личной доверенной лица Турхан. Это была не награда, а стратегическое назначение. У Малеки были глаза и уши там, где у знатных хатун их не было — в нижних этажах гарема, среди прачек, кухонной прислуги и... стражников внутренних покоев. — Говори, — приказала Турхан, не отрывая взгляда от узора на ковре. Её голос был тихим, но в нём висела стальная напряжённость. Малека приблизилась, опустившись на корточки рядом с тахтой, будто поправляя подушку. — Подтвердилось, госпожа. Девочка из прачечной, та, что с веснушками. Она стирала бельё из покоев... той женщины. Неделю назад заметила пятна, не месячные. Подумала, болезнь. Но потом увидела, как та же служанка, Шекер, тайком отдавала какую-то тряпицу молодому стражнику у задних ворот сада. Не для стирки... а будто на память. Турхан медленно выдохнула. Первая ниточка. — Стражник? — Грек. Светловолосый. Красивый. Зовут Леандрос. Его недавно перевели во внутренний караул, после того как прошлая фаворитка... — Малека умолкла, но смысл был ясен: после того как Эфсун стала фавориткой. — Они знакомы? — Судя по тому, как она на него смотрела однажды в саду, когда думала, что никто не видит... знакомы давно. Возможно, ещё с её жизни на воле. Он тоже с тех краёв. Турхан закрыла глаза. Картина складывалась. Красивая, молодая пара. Разлучённая судьбой. Она попала в гарем султана, он — в его гвардию. Встречи, украдкой, полные риска... — И ребёнок? — прошептала она. — Срок, о котором говорят врачи Валиде... — Малека ещё больше понизила голос, — ...совпадает с тем временем, когда Султан уже охладел к ней и увлёкся вами. Но в те же недели стражник Леандрос нёс ночное дежурство у внутренних покоев... именно в её секторе. Пазл встал на место. Не ложная беременность. Настоящая. Но ребёнок... не султанский. Это было одновременно ужасно и... прекрасно. Это была не просто интрига. Это была измена. Государственная измена. Выдача ребёнка за наследника султана — смерть не только для неё, но и для её любовника, и для всех, кто знал. В глазах Турхан вспыхнул не триумф, а холодное, безжалостное спокойствие. Теперь у неё было оружие. Не просто подозрения. А факт. Но огласить его сейчас — значило нанести удар вслепую. Нужны были неопровержимые доказательства. Свидетели. Признания. Она открыла глаза и взглянула на Малеку. — Эта девочка из прачечной. И Шекер, служанка. Их нужно привязать к нам. Деньгами. Обещаниями защиты. Но так, чтобы они не знали, зачем. Просто чтобы они продолжали видеть и запоминать. А этого... Леандроса. За ним нужно установить постоянную слежку. Кто его друзья? Куда ходит? И главное — ищем любую возможность, любую связующую вещь между ними. Письмо. Записку. Безделушку. Малека кивнула, её лицо оставалось непроницаемым. Она понимала ставки. — И, госпожа... Султан уезжает послезавтра. Надолго. Турхан задумалась. Мурад уезжал злой, обиженный, не верящий ей. Оставлял её одну в осином гнезде с двумя беременными соперницами, одна из которых оказалась страшнее, чем можно было предположить. Нужно было действовать. Но и нельзя было показывать слабость. Нужно было показать силу. И... отвлечь внимание. Идея оформилась мгновенно, ясная и дерзкая. — Малека, приготовь мне самое нарядное платье. Не траурное, а... праздничное. И передай Валиде-султан, что я прошу аудиенции.

***

Покои Валиде, час спустя

Турхан совершила глубокий, почтительный поклон перед Хюррем. Она выглядела не сломленной, а собранной. В её глазах горела не истеричная решимость, а спокойный, твёрдый огонь. — Валиде-султан, я пришла с просьбой. Вернее, с предложением. Хюррем смотрела на неё с привычной, усталой проницательностью. — Говори, дитя. — Султан, наш повелитель и защитник, уезжает на войну. Он покидает нас, чтобы вернуться с победой, иншалла. Уход такого человека... не должен омрачаться унынием в стенах дворца. Это должно быть событие, полное гордости и надежды. Хюррем приподняла бровь. — И что ты предлагаешь? — Устроить проводы. Небольшой, но изысканный праздник в женской половине. В честь отъезда Султана. Чтобы он видел, что оставляет сильный, сплочённый и верный ему дом. Чтобы каждая из нас... — Турхан сделала едва заметную паузу, — ...почувствовала свою причастность к его миссии и забыла о мелких раздорах в этот важный час. Идея была блестящей в своей дерзости. Во-первых, это была демонстрация силы и лояльности Турхан, как первой фаворитки. Во-вторых, это ставило Эфсун в неловкое положение: как беременной наложнице, пусть и втайне пока, ей придётся появиться на публике, под прицелом всех взглядов, где любое её движение, любой намёк на недомогание или особое положение будут замечены и обсуждены. Это вынуждало её играть по чужим правилам. В-третьих, это был жест примирения в сторону Хюррем — Турхан выступала не как скандалистка, а как разумная женщина, думающая о престиже династии. Хюррем поняла всё это с полуслова. В её глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Девчонка училась. И училась быстро. — Это... неожиданно. Но мудро, — медленно произнесла Валиде. — Праздник в честь отъезда на войну... Да, это поднимет дух. И покажет нашу единодушную поддержку. Хорошо. Я дам распоряжения. Пусть будет скромно, но достойно. Турхан склонила голову, скрывая вспышку удовлетворения в глазах. — Спасибо, Валиде-султан. Я безмерно рада. И я уверена, это придаст сил нашему Повелителю. Она вышла из покоев, и на её губах, наконец, дрогнула настоящая, не наигранная улыбка. Пока Мурад будет сражаться с врагами на границах, она начнёт свою войну здесь. И первая битва — этот «праздник» — будет её полем боя. Она заставит Эфсун выйти из тени. И там, под ярким светом факелов и пристальными взглядами двора, любая ложь даст трещину. А у неё, Турхан, уже есть лом, чтобы вставить его в эту трещину и развалить стену обмана до основания.