The Rusted

Он проснулся с мыслью, видела ли Карен. Макс был уверен, что это не сон. Но спустя пять минут уверенность куда-то испарилась. При ярком свете дня, который заливал всё вокруг, не давая шансов тени, дом выглядел совершенно обыденным.  — Сегодня разбираем подвал, — решила Карен за завтраком.  Макс постарался подавить дрожь.  — Там нечего разбирать. Прачечную ты сама видела. Потом ванная и хозяйственный блок. Газовый котёл, проводка, канализация. Всё исправно работает.  — Я должна взглянуть, — Карен всегда была упрямой.  Самое большое помещение в подвале было выделено для стирки.  — Никогда не понимала, зачем ей сушилка, — ворчала сестра, роясь на стеллаже со средствами для уборке. — В нашем климате белье сохнет за пять минут.  Мать не развешивала одежду и постельное сушиться на заднем дворе, как другие соседи. Она была помешана на чистоте и боялась уличной пыли. Карен внимательно обследовала хозблок, проверила газовую трубу, электрический счётчик, хотя наверняка ничего в этом не понимала. Всё заросло грязью, но исправно работало, как и сказал Макс.  — Это здесь? — Карен распахнула дверь в ванную.  — Где? — Макс так привык следовать за ней молчаливой тенью, что даже удивился вопросу.  — Здесь мать купала тебя?  Нестерпимый жар обжёг уши. Кожа будто горела, но Макс понадеялся что в тени этого не видно.  — На первом этаже только душ, сама знаешь. А она обожала принимать ванну.  Ему было стыдно, словно кто-то расковырял грудную клетку и теперь разглядывал его внутренности. Он почти осязал отвращение, исходящее от сестры.  — Так она или ты? Или вы делали это вместе?  — Нет! — он был готов взорваться. — Прекрати!  — Ничего страшного, Макси, — пропела Карен, оборачиваясь к нему.  Он не мог оторвать взгляда от голубой мозаичной плитки, чьи отколовшиеся кусочки хрустели под ногами. Когда-то здесь было красиво, а сейчас ванна с потёками ржавчины казалась грязной. Грязь повсюду! Он весь в грязи! Макс с силой начал царапать шею. Карен подошла вплотную.  — …Ты знаешь, мамочки любят играть со своими детьми! Её глаза выглядели, как два чёрных провала.  — …И папочки тоже… Голос Карен затих, оборвался на высокой вопросительной ноте. Только их тяжелое дыхание разрывало тишину.  — Ты не можешь дышать?  Макс попытался ухватиться за неё, чтобы не упасть, но сестра сделала шаг назад.  — Я тоже не могла дышать, когда твой отец навалился сверху и зажал мне рот. Он мог бы и не напрягаться: в доме больше никого не было, мать уехала рожать тебя.  — Что… — Макс правда старался. Ему надо было сказать. — Что он сделал?  — Он напился и изнасиловал меня, вот что. Мне было десять, Макси, понимаешь?  Всё внутри скрутилось в такой тугой узел, что Макс не мог пошевелиться, не мог вдохнуть. Что-то рвалось наружу, он уже почти не справлялся… — Все! Не хочу больше. Я уезжаю!  Нет. Она не может опять сбежать. Не может бросить его задыхаться в грёбаном подвале. Макс опустился на пол и пополз вслепую, в темноте. Здесь, внизу, вдыхать стало намного легче. Холод бетонного пола успокаивал. Влажные ступени лестницы скользили под пальцами. Она не заперла дверь.  Макс выполз на воздух. Сухая трава резала руки, как проволока, но он упрямо двигался из последних сил, пока не оказался в тени.  Постепенно жара охватила всё тело, высушила слёзы, вытянула из костей могильный холод подвала. Что-то мокрое коснулось щеки.  — Кэш!  Пёс, тихонько поскуливая, вылизал ему лицо и прижался холодным носом к шее, укладываясь рядом. Макс перевернулся на бок и подтащил Кэша поближе, чтобы зарыться пальцами в густой мех.  Что-то не так.  Он открыл глаза. Это был не Кэш. По крайней мере то, что произошло с псом за ночь, не укладывалось в голове. На месте глаз зияли кровавые гнойные раны. Шерсть свисала клочьями, и проплешины на спине обнажали голую воспаленную кожу, сморщенную, как у старика.  Крик застрял в грудной клетке. Пёс поднял голову, заскулив.  — Сейчас, малыш, сейчас! — Макс вскочил, пошатываясь, и принёс из дома собачьи миски.  Кэш без интереса понюхал корм и воду, отвернул большую голову, затих. Его бока тяжело вздымались и опадали.  — Ты поправишься! — сказал вслух Макс.  Уже было такое, что Кэш прибегал израненный после драки с койотами, отлёживался пару дней, а потом вставал. Даже слепого Макс его не бросит, не вернёт в приют. Кэш не просто домашний питомец, он — друг. Согреваясь спина к спине, они переживали самые тёмные ночи.   Макс промыл раны водой — больше ничего не было. Шкура пса подёргивалась под его рукой, словно от боли, но Кэш не издал больше ни звука.  — Храбрый малыш! Какой же ты хороший!  Макс погладил мягкий мех за ушами, игнорируя щемящее чувство внутри. Ему надо было срочно что-то сделать, иначе… Кувалда, которой он планировал сносить деревянные перегородки в доме, оказалась на старом месте. В комнате матери по-прежнему валялся мусор, словно Карен здесь ещё не закончила. Карен. Макс поднял кувалду. Первый удар обрушился на стену и пробил дыру, облако пыли вырвалось из образовавшегося отверстия. Дальше Макс закрыл глаза и позволил тьме внутри себя говорить. Он крушил всё вокруг, пока рука ещё была способна подниматься. А потом топтал обломки.  Только когда строительной пылью заволокло комнату до потолка, он дал себе разрешение открыть окно и оглядеться. Казалось, в спальне не осталось целого места. Брусья торчали из стен, будто обломки костей, прикрытые лоскутами обоев в мелкий цветочек. Петли электрических проводов свисали, чудом не повреждённые. Если вчерашняя Паучиха пряталась где-то здесь, она бы давно сбежала. Макс обошел комнату, загядывая в дыры. Там, в глубине, под скатом крыши, кажется, что-то лежало. Небольшая голубая коробка. Рукой дотянуться не получилось. Макс использовал обломок бруса, чтобы подтолкнуть предмет поближе. Деревянный ящик ощущался подозрительно лёгким. Там точно не драгоценности, и не личный дневник, или что там находят в таинственных коробках.  Крышка сдвинулась в сторону с трудом. Что за ерунда! Внутри оказались игрушки. По крайней мере, Макс так решил. Несколько отвратительных деревянных кукол с жутко раскрашенными лицами. Детали вроде острых зубов или выпученных глаз были прорисованы очень тщательно. Краски выглядели свежими, яркими, куклы не могли находиться здесь десятки лет. Они были наряжены в подобие одежды, у одной из-под лоскутка ткани спереди торчал сморщенный отросток в виде пениса. Макса едва не вырвало. Он захлопнул крышку.  Больше здесь делать нечего.  Кэш лежал там, где Макс его оставил. Тень дерева передвинулась, и передняя половина пса оказалась на солнце, но он даже не сделал попытки отползти. С холодной дрожью внутри Макс подошел ближе. Собачьи бока больше не шевелились, его окружала какая-то неестественная тишина. Макс вслушивался в надежде, что друг сейчас вздохнёт во сне, дёрнет ухом, шевельнёт лапой, хоть что-то сделает…  — Кэш! Тишина. Макс уже понял, что это значит. Точно такая же тишина была вокруг матери, когда та лежала мёртвая в своей постели. Там тишина была долгожданной. Означала покой. А здесь… Больно. Внутри всё разрывалось.  Хотя его никто не видел, Макс не позволил себе упасть на землю, заорать. Он пошёл в сарай за лопатой, а слёзы сами собой беспрепятственно стекали со щёк. Из широко раскрытого рта не вырвалось ни звука, он давно разучился кричать от боли.  Макс знал, как направить гнев в дело. За забором, между корней большого пекана, он вырыл глубокую могилу для своего друга. Никто больше не должен потревожить Кэша. Пусть его сон будет спокойным.  Тело пса оказалось твёрдым, словно вырезанным из дерева. Макс знал, это называется «окоченение». Кэш умер больше часа назад. Возможно, сразу, как только Макс ушел наверх крушить спальню матери. Шерсть примялась под его пальцами, и, уложив пса в яму, Макс тщательно разгладил отметины.  Первую горсть земли он бросил, сосредоточенно оглядываясь: всё ли сделано как надо, второго шанса похоронить у него не будет. Могила показалась достаточно глубокой и широкой. Если он сам свернётся калачиком, то без труда поместится рядом с Кэшем. На какой-то миг Максу захотелось остаться там, под землёй — лежать и ни о чём не думать, так же, как он лежал длинными холодными ночами, уткнувшись носом в тёплую спину друга.  «Прощай! — сказал он мысленно, зная, что Кэш обязательно услышит. — Ты был самым лучшим. Я всегда буду тебя помнить».  Засыпать могилу оказалось гораздо быстрее, чем копать. Утрамбовав лопатой небольшой холмик, Макс вздохнул. Солнце клонилось к закату. До Хьюстона ехать часа два. Пора было звонить Хосе.