Зовите меня Стар Шайн, профессор

— Давай, малыш, покажи себя! Сириус не отвечает. Он разворачивается, выгибает спину — и даёт им то, за что они платят. Прожекторы бьют в лицо, как фары на магистрали. Блёстки сыплются с потолка — дешёвый дождь из глиттера и отчаяния. Его кожа блестит на свету, будто её облили маслом. Ёбаный Эдвард Каллен, если бы тот носил шлюшьи сапоги до бедра, кожаный харнесс с пряжками и боди из чёрной сетки, сквозь которую видно всё — мышцы, татуировки, проколотые соски и то, как бьётся сердце. Из колонок рвётся голос Дамиано Давида: «Oh, mamma mamma mia» Сириус вторит ему одними губами. Выгибается, как самая умелая шлюха в этом городе. Словно приглашает: плюньте в рот своей любовью. Суньте купюры в бельё. Смотрите, пока есть, чем платить. Он проглотит всё. И не подавится. «Give me a command and I'll do what you ask» Потому что он зарабатывает телом. И, чёрт возьми, у него потрясающе получается. Аренда сама себя не оплатит. Ни-ху-я. Он знает, что красив. Не «милый». Не «симпатичный». А такой, что если бы боги рисовали человека — они бы скопипастили его лицо и ушли в запой. «'Cause my favourite music's your: “Ah, ah”» Он скользит по шесту — сначала спиной, затем грудью. Движения — как пламя по бензину: быстро, опасно, красиво. Притирается бёдрами к металлу с таким рвением, с каким собаки не трахают плюшевые игрушки. Наверное, у него бы встал от этого холодного трения, если бы не пара таблеток псевдоэфедрина. «Give me a command and I'll do what you ask» — Дай мне команду, — шепчет он. — И я сделаю всё, о чём ты попросишь. — Да, сучка, вот так! Сириус смеётся. Окидывает нахала одним из тех взглядов, от которых рушатся браки и мокнут трусы. Скользит к краю сцены. Ловит двадцатку зубами, совсем как собака — вкус металла, пота и чужих пальцев. «'Cause I love when you sing out loud» Он опускается на колени. Смотрит в зал — не в пол, не в пустоту, а прямо в глаза. Будто молится. «Oh, mamma mamma mia, spit your love on me» Только молится он не богу. А их похоти. Их деньгам. Их жадным ладоням, тянущимся к его телу, но не смеющим переступить черту. «I'm on my knees and I can't wait to drink your rain» Он глотает их внимание, как вино на причастии. Каждая купюра — поклонение. Каждый взгляд — налог на существование. «I'll keep the secret if you let me get a taste» Улыбка — ленивая и злая, как у кота, который только что перекусил канарейке горло. И Сириус стонет в такт. Выбрасывает руку вверх. Бесстыдно качает бёдрами. Ловит свет — и позволяет ему вылизывать кожу, как облизал бы его самый голодный поклонник. «Tell me your limit, I will cross the line again» И в этот момент чья-то сальная лапа просовывает ему банкноту под ремень. Сириус смотрит вниз — на пальце кольцо. Любимый вид постоянников — очередной Джон Смит. «Oh, mamma mamma mia» Улыбается лысому дяде — лукаво, как продавец, который знает, что втюхал дерьмо, но покупатель всё равно рад. — Спасибо, милый. «Spit your love on me» Вот, мам. Видишь? Твоя гордость. «Spit your love on me» Всё-таки нашёл применение семейному лоску. «Spit your love on me» Музыка нарастает. Сириус падает на колени, выгибается под финальный аккорд. «Spit your love on me» Он чувствует, как от глубокого прогиба смещается силиконовая пробка — рабочий способ держать себя в тонусе. «Spit your love on me» — Oh, mamma mamma mia, — непроизвольный стон теряется в потоке музыки. И магия быстро кончается по механическому щелчку выключателя. Гаснет свет. Он сгребает с пола горсть мятых купюр, прячет их за ремень — привычным, автоматическим движением — и удаляется со сцены. За кулисами всегда немного темнее, всегда тише, пахнет чем-то кислым, сырым и перегоревшим. Мир после сцены всегда ощущается немного грязнее, чем до. Кто-то из техников хлопает его по спине: — Огонь, Блэк! Снова собрал кассу! Он кивает, не оборачиваясь. В коридоре мигает тусклая лампа. Где-то хлопает дверь, кто-то ругается на испорченный микрофон. Сириус идёт, чувствуя, как пот остывает на коже, и думает, что вот оно — его настоящее: гул в ушах, ругань, слабость в ногах, сосудосуживающие по венам и пробка в заднице. Не жизнь — сказка. Гримёрка встречает его, как родной бар в похмельное утро: запах спирта, лака и электронок. Так привычно и знакомо, но от чего-то всё же тошнит. На диване, в полотенце, лениво раскинулся Барти. Рядом, закатив глаза, одной рукой Эван размешивает водку с энергетиком, а другой подносит электронку Сириуса к улыбающимся губам. Он заебал брать без спроса. Словно они в детдоме и у них всё общее. — Гляньте, кто у нас тут? Звёздная сучка, — протягивает Крауч, лениво поворачивая голову. — Мистер Mamma Mia собственной персоной. — О, не начинай, — хрипло смеётся Сириус, быстро закидывая наличные в потёртый рюкзак, обильно обвешанный значками. — Я просто делаю то, в чём хорош. Барти хмыкает. — Хочешь пойти со мной и Эваном в приват после выступлений? Побудешь немного счастливой котлетой. Сириус оборачивается на парня и едва сдерживает смех. — Не сплю с нищебродами. У меня аллергия на бедность. — Вот значит какой ты, Сириус Блэк? Да на тебе уже клейма некуда ставить, — Барти понимает, что сказанул не то. — Я имею в виду: а как же настоящие чувства? Эван прыскает, едва не проливая содержимое стакана. Он закрывает лицо ладонью — гремучий коктейль потёк через ноздри. — Он под молли с обеда. Его чакры уже в Тибете. Не обращай на него внимания, Сириус. — Мне просто нужно чувствовать э-нер-ги-ю, — Барти плавно обводит ладонями воздух, словно и правда может что-то поймать. Его челюсть ходит ходуном, а язык нервно облизывает пересохшие губы. Эван тоже видит это и запускает пальцы в волосы Барти, словно поглаживания наделены силой снять с него нервный тик и излечить от зависимости одновременно. Сириусу не слишком нравится на это смотреть. Не в том смысле, что на заботу. А на то, что Барти опять торчит. Поэтому он занимает себя расшнуровыванием кастомных стрипов, достаточно высоких и сексуальных, но одновременно — грубых и брутальных. Такой доминатрикс на каблуках — как боевая машина пехоты, переоборудованная под эскорт, а вместо приказов — шёпот: «Раздевайся. Медленно». — Ага. Чувствовать энергию — это когда ты три часа подряд вылизываешь пол. Барти показывает ему средний палец, но всё равно заливисто смеётся, не краснея. — Знаешь, что тебе нужно? Тоже открыть чакры. А то зажал весь космический поток между булок. Сириус только фыркает, стоя ловко стягивает сапоги и тянется к Эвану за собственным вейпом. — Поток космоса я приберегу для особо платёжеспособных, — он прерывается, втягивая сладкий пар, — а тебе, Барти, советую прикрыть твой очаровательный рот, пока туда не влетела большая комета. — Если твоя, я не против! Сириус подходит к гримёрному столу, но не садится — он же не хочет выдать свой маленький похабный секрет. Будет странно выглядеть, если, забывшись, он сядет на стул и протяжно застонет. Хотя ничего странного. Было бы смешно. Эван и Барти наверняка развлекаются здесь куда хлеще. Это неважно. Нужно смыть макияж и быстрее валить домой, а не торчать тут до закрытия. Сириус смотрит на своё отражение: была б его воля, он ходил бы с красной помадой всегда. Но целостность собственного лица ему дороже личных предпочтений. Так что придётся стирать. В этот момент дверь открывается, и вваливается менеджер — пузатый, в кожанке и с выражением вечного раздражения. Это даже смешно. Сириус в душе не ебёт, как там его зовут. Вроде, Боб? Или Том? Больше похож на Боба, конечно. Но Сириус не может быть уверен. Поэтому он будет просто «менеджером» или «условным Бобом». — Блэк! Иди за двенадцатый стол. Клиент хочет танец. Он новичок, выглядит… аккуратным. И чувствую, что от него несёт деньгами, будто он играет в гольф с самим принцем Уэльским. Барти усмехается, не отрываясь от дивана: — Ага, а потом едет в наш клуб покупать себе дешёвый бренди и лапать мальчиков. — Сириус, твой любимый тип — скромняга с толстым кошельком, — подхватывает Эван, — лети к нему на крыльях любви, пока я тебя не опередил. — Обожаю таких, — ухмыляется Сириус и всё же не стирает помаду, лишь протирает салфеткой блестящее лицо. — Они платят за то, чтобы почувствовать себя грязными. Барти хохочет. — Ну, сделай ему всё по-красоте, Блэк. И не забудь: если он предложит выезд, зови меня, — Розье пихает его в бок. — А что такого?! Я люблю помогать скромникам согрешить. — А ты, Крауч, чего разлёгся? — менеджер кидает на него косой взгляд, — Через пять минут твой выход, иди переодевайся, мать твою! Барти театрально вскидывает руку в знак благословения оставшимся и уходит в примерочную, шаркая кроксами по полу. Сириус на секунду мрачнеет, выпуская пар изо рта. Он тяжело вздыхает. — Может, не пойду? Мне завтра на пары, если опять пропущу — меня точно отчислят. Он правда устал. Уже за полночь. Ему вставать в шесть утра и ехать с тремя пересадками к первой паре. А не ехать ну просто нельзя. Иначе слетит со стипендии. Он уже на грани. А здесь он жопу рвёт не для того, чтобы оставаться на обочине жизни до конца своих дней. У Сириуса были другие планы. В идеале, конечно, издать бестселлер, получить Пулитцера, продать права на экранизацию и со слезами от собственного богатства и превосходства смотреть на закат с борта яхты с бокалом игристого. Но устроиться редактором в приличное издательство — тоже сойдёт. Запасной вариант. Условный Боб вздыхает, как человек, которого жизнь давно переехала катком, и ему совершенно насрать с высокой колокольни, у кого там какие планы на жизнь. — Ты пойдёшь. И выбьешь из этой золотой антилопы столько монет, сколько сможешь. Делай то, что умеешь лучше всего — крути своей тощей задницей. Сириус прищуривается, производя в голове несложные арифметические вычисления: что ему дороже, три часа сна или пара сотен в кармане. Ха, вопрос риторический. — Моя доля? — Шестьдесят на сорок. — Семьдесят на тридцать. — Сукин ты сын, Блэк! Только за красивые глаза. Сириус усмехается и быстро натягивает стрипы. Удивительно, как ловко он умеет шнуровать и застёгивать их, когда на горизонте маячит кругленький гонорар. — Не скучайте, дамы. Папочка уходит за премией. Он кидает вейп Эвану, пальцами расчёсывает длинные волосы, быстро пшикается каким-то яблочно-конфетным спреем и снова отправляется туда, где мечты продаются по часам. Сириус шагает по коридору, тусклому, содрогающемуся от музыки. Свет мигает — то холодный неон, то красное пекло. Со сцены играет ремикс Toxic — коронный трек Барти. Кого он пытался наебать? Не Барти. С этим все ясно. Сириус. Он бы согласился и пятьдесят на пятьдесят. Но поломаться немного стоило — всё же урвал процент побольше. Деньги нужны всегда. Но, если ему быть до конца откровенным — Сириус любит работу не только за деньги, но и за толстые члены. А если эти самые члены ещё и платят — то время можно провести приятно и с пользой. Два зайца одним выстрелом. И не нужно тратить времени на тиндер. Конечно, в клубе не поощряют подобные «свидания». Но и не запрещают! В этом есть свой плюс: не понравится клиент — всегда можно слиться типа «я такой примерный мальчик и дорожу своей работой». А если понравится, от «примерного мальчика» не останется и следа. Сириус и ботинки готов вылизать. Лишь бы платили. Рот всегда можно прополоскать позже. В голове тут же рисуются бухгалтерские фантазии: обновить телефон, добить последнюю тату, наконец оплатить аренду вовремя, чтобы хозяйка не смотрела так, будто это он насрал в лоток её кота. И — если повезёт — прибарахлиться, обновить гардероб. Может, наконец купить ебучий том Джеймса Джойса. «Улисс» и так не для слабонервных, но в издании под названием «пиратский pdf на экране разбитого в хлам айфона» — просто выстрел в член. А эссе дописать нужно, иначе профессор-сексуальный-акцент опять заставит его краснеть перед всей аудиторией. Он проходит по залу, прокручивая в голове слова менеджера. Аккуратный… пахнет деньгами…Если повезёт, может, ещё и симпатичный. А может, будет просто сидеть, потягивать Dom Perignon, лениво смотреть, как он извивается под музыку и в конце молча положит конверт с парой нулей. Может, даже не прикоснется. Такие тоже бывают — платят за иллюзию, что они не одиноки. Да. Лёгкая добыча. Идеальный клиент. Просто отработать и съебаться отсюда поскорее. Он мимоходом бросает взгляд на сцену. Барти уже вовсю выгибается под Бритни — в чёрных перчатках, с цепью на шее, с глазами, подведёнными так, словно он только восстал из мёртвых и не очень-то этим доволен. Сириус невольно улыбается, следя за восьмёрками, очерчиваемыми тазом. Крауч двигается так, словно если кто-то отведает вкус его токсичного ствола, точно улетит в лучший в жизни трип. Хорош, чертовка. Удалось-таки открыть нужную чакру. Уже на полпути к столику Сириуса охватывает внезапная паранойя. Он украдкой наклоняет голову и принюхивается к собственной коже. Нужно было сходить в душ. Пахло не свежо, но терпимо — сладко-солёная смесь из яблочного спрея, пота и усталости. Сойдёт. Не фонтан, но и не полный бомжур. Некоторым нравится немного грязи. Остаётся держать пальцы крестиком, чтобы клиент был не из чистоплюев и не зажал на чай. Он машинально поправляет волосы, напрягает пресс и расправляет плечи. Сириус шагает вдоль столиков, и его взгляд скользит по залу в поисках клиента — мимо выпивших пар, мимо одиноких мужчин с напряжёнными спинами, мимо здорового охранника, жующего жвачку так рьяно, словно это последний кусок еды на земле… и останавливается у столика с табличкой «№12». Нашёл. Нет. Это был не принц Уэльский. Это секси-профессор-недотрога. Не в смысле мужик интеллигентной наружности. А его грёбаный профессор литературы с валлийским акцентом. Мистер Люпин. Тот самый профессор, на лекциях которого он не отсыпался только потому, что от его голоса неудержимо хотелось передёрнуть под партой. Сириус не был удивлён. Он был в обычном человеческом ахуе. Что, блять, он здесь делает? У Сириуса завтра вторая пара с ним. Какой позор. Его стрипы приросли к полу, словно его смазали супер-клеем. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски оглушительной волной. В голове затрещала мигрень. Он должен сидеть дома! Читать сноски Джойса. Проверять никчёмные эссе. В крайнем случае — гетеросексуально играть в настолки со своими друзьями-задротами. Нет. Это не может быть он. Это ошибка. Может, это брат? Близнец? Кто-то, кто просто похож? Сириус оглядывается — не ищет ли его менеджер, не указал ли он не туда. Нет. Условный Боб уже в баре, орёт на кого-то из техников. Это какая-то дерьмовая шутка. Молчаливое возмущение плавно перетекает в анализ ситуации. Сейчас гипотетический профессор Люпин не совсем похож на того мужчину за кафедрой. Может, это всё же не он? Почему-то он выглядит совсем не так, как обычно. Словно на парах он нарочно дистанцировался от студентов, скрывая свою привлекательность за мешковатыми свитерами. Не то чтобы у него это получалось блестяще — Сириус слышал, как студентки сплетничали о профессоре. Ну, и у него самого были глаза. Сейчас же… он в тёмной водолазке, подчёркивающей плечи, грудь, острые ключицы. Он без привычных очков. Искусственный свет путается в его непослушных кудрях, обычно уложенных воском. На шее — цепочка, которая как-то грешно привлекает взгляд к его горлу. Перед ним — бокал виски со льдом и телефон, в котором он что-то лениво листает. У него увлечённый взгляд, распахнутые губы, по которым скользит лёгкая улыбка. Это он. Так улыбается только профессор Люпин. Он делает глоток виски и возвращается к телефону. Он не смотрит в пол. Не стесняется и не прячется. Просто… отдыхает. Как все. Словно нет ничего такого в том, что преподаватель литературы отдыхает воскресным вечером в гей-баре. Подумаешь. Руки на столе — длинные пальцы, мозоли от ручки. Сириус, конечно, их не видит, но знает точно, что они есть. И знает то, что он не носит кольцо. Да, на парах Сириус слишком долго сканировал его своим гей-радаром, пытаясь прощупать почву. Но каждый раз ударялся о бетонные плиты — определить ориентацию профессора-идеальные-стрелки-на-брюках так и не удалось. И… теперь уже профессорский взгляд выхватывает Сириуса из толпы. Он его видит. Он ждёт. Он, блять, улыбается. Паника, острая и тошнотворная, скручивает желудок. Сириус чувствует, как холодеют ладони. Как дрожат колени — не от усталости, а от ужаса. От ужаса вылета с учёбы. С работы. Из жизни. Блять. Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и смыться первым. Ошибка. Это ошибка. Нужно развернуться и уйти. Сказать, что заболел. Что герпес и понос одновременно. Что угодно. Сказать — клиент не его тип? Но какой херов тип? Он же платит! А тип Сириуса — мужчины, которые платят. Товар не убегает от своего покупателя. Он делает шаг. Потом ещё один. Каждый — как через приторно-липкий вишнёвый сироп. Ладно. Дыши. И вдруг — как удар электрошоком — в голову приходит другая очевидная мысль: собственно, ну и что? Его загребущие ручонки мечтали забраться в профессорские целомудренные штаны с первой лекции. А теперь он на блюдечке — бери, не хочу. Не как профессор. Не как недосягаемый «секси-очкарик». А как мужчина, который платит за право смотреть. Это ли не шанс? Сириус делает вдох. Выпрямляет спину. Натягивает улыбку — ленивую, дерзкую, профессиональную. Ладно. Если Люпин хочет играть — они сыграют. И Сириус обработает его так, что ему понадобится сменное бельё. Сириус практически уверенным шагом подходит к указанному столу, и его взгляд скользит по знакомому лицу, которое кажется странным в этом неоновом свете и дыме. Кажется очень чужим — какой-то знаменитостью с обложки Men’s Health, случайно зашедшей в гей-бар. Всегда идеально выбритый, сейчас он с трёхдневной щетиной. Расслабленный. Слишком, сука, красивый для препода. С этим его ебучим непропорциональным носом с горбинкой и острой линией челюсти. И болезненно привлекательный без его очков в роговой оправе, которые он носил скорее для того, чтобы отвлечь взгляды от шрамов. Сириус… всегда это находил сексуальным. И очки, и шрамы. И, наверное, он слишком много фантазировал о том, где профессор их заработал. Явно не библиотекарь напала на него с канцелярским ножом за не в срок сданную книгу. Наконец, их взгляды встречаются, и лицо Сириуса резко надевает рабочую маску — смазливую улыбку. Он не находит ничего умнее, чем выдать: — Ты выглядишь одиноким. Я могу это исправить, — Сириусу сейчас слишком хочется быть просто безликой красивой голограммой. Уголок губ профессора дрогнул, подчеркивая мелкие морщинки — он узнал цитату. Может, они уже в две тысячи сорок девятом, а он — просто репликант? Не Гослинга. Профессора, разумеется. Ленивый оценивающий взгляд тёмных глаз скользит от лица к телу. Буквально на мгновение Сириусу становится стыдно стоять перед преподавателем в таком виде — на стрипах, с красной помадой, в прозрачном боди и кожаных ремнях. Это смущение растворяется молниеносно — Люпин просто получает то, за что платит. А Сириус — за что продаётся. Всё просто. Наконец, Люпин прерывает молчание: — Как мне к тебе обращаться? Действительно не узнал в таком наряде? Или только делает вид? — Зови меня Стар Шайн, милый, — Сириус выдаёт самый елейный и заискивающий тон, на который способен, лишь бы говорить с ним как с клиентом, а не как с ёбаным профессором, — Или «Дорогой». Или «Господи». Всё зависит от того, сколько ты оставишь на чай. Ремус улыбается. Не фальшиво. Не снисходительно. Просто уголки губ приподнимаются, и в тёмных глазах появляется что-то… грешное. Сириус чувствует, как по спине галопом несётся табун мурашек. Его не один раз трахали взглядом. Но только Люпин умудрился это сделать жёстко и с оттяжкой. — А как обращаться к тебе? — интересуется Сириус, стараясь сохранить голос максимально лёгким и шутливым. — Надеюсь, ты не представишься «мистер Грей» и не уведёшь в красную игровую? Сразу после этих непроизвольно сказанных слов всё опускается внутри. Блять. Зачем он так пошутил? Конченый идиот. Теперь профессор решит, что он школяр с фетишем на БДСМ и отвратительным вкусом в литературе. Он уже готов откреститься от сказанного — но профессор… смеётся. И смеётся он так искренне, словно это было правда смешно. Словно он — порно-клише. Словно это не он читал лекцию о том, как кризис сознания разрушил традиционные повествовательные формы. Он смотрит прямо в глаза и говорит, тихо, чётко, без тени игры: — Зови меня Ремус. Сказанные слова медленными звонкими каплями стекают из ушей в мозг и затем к позвоночнику, разом стирая границу между профессором и клиентом. Неожиданное, непрошенное и совсем неуместное на работе смущение выбивает землю из-под ног. Ремус не боится. Маска ему ни к чему. В отличие от Сириуса. Потому что сейчас у него остался единственный плацдарм — твёрдая земля под высокими подошвами, его сценическое альтер-эго. Никакого Сириуса. Просто стриптизёр. — Приятно познакомиться, Ремус, — наверное, он впервые обращается к профессору по имени. Было странно называть его имя вслух. Словно, блять, тут больше нет ничего странного. — Значит, этим вечером я танцую для тебя. Он произносит это тихо, с лёгкой усмешкой, будто между ними не зияет пропасть из очевидных табу, влажных фантазий и десятка лет. Сириус делает глубокий вдох и шаг назад, давая пространство — для шоу, для себя, для воздуха, которого внезапно стало слишком мало. Останавливается в паре десятков дюймов от Ремуса. Не слишком близко. Не слишком далеко. Ровно на границе между «можно» и «нельзя». Клиент же… откладывает телефон и откидывается на спинку бархатного дивана. Сириус не спрашивает, что делать. Он знает: ему платят не за трёп. Музыка со сцены — Эван танцует под All the Things She Said — просачивается сюда. Приглушённый ремикс с басом, от которого подрагивает виски в бокале. Сириус подхватывает ритм плечами, бёдрами. Плавно, без спешки. Немного дразня. Его движения нарочито медленные, словно он разматывает невидимый клубок, и каждая секунда — это выбор: играть дальше или остановиться и бежать. Так глупо, словно он ещё сам не знает, чего хочет больше. А он знает — что Сириус хочет профессора. А Стар Шайн — этого клиента. Он вытягивает руки — не вверх, а перед собой, ладонями к Ремусу, как будто отталкивает и приглашает одновременно. Выгибается, проводя ладонями по груди, по животу, опускаясь ниже — ровно до той границы, где начинается опасность. Каждая клетка его тела говорит: ты хотел посмотреть — смотри. Он чувствует, как пьянеет от этого необъяснимого коктейля эмоций. От того, что он себе позволяет под пристальным профессорским взглядом. Ремус сидит расслабленно, выдерживает паузу. Смотрит как-то… непонятно. Не так, как обычно смотрят клиенты. Не брезгливо, не неуверенно, но и без желания. Словно они в аудитории, и вот-вот раздастся: «Мистер Блэк, разъясните нам, что именно вы имели в виду под словом «херь»?» Словно он сейчас рассмеётся и скажет, что это пранк. Но он не смеётся. И никак не комментирует. Сириус начинает закипать. От раздражения. От возбуждения. От стыда. От всего сразу. Поворачивается, выгибает спину, и его движения становятся резче, жёстче, на грани агрессии. Он танцует не для Ремуса. Он танцует против него. Против этого спокойствия. Против этого взгляда. Против всего, что заставляет хотеть его, а не продавать себя. Он хочет, чтобы Ремус отвёл взгляд. Чтобы смутился. Чтобы встал и ушёл, оставив его в покое. И одновременно — чтобы не смел даже моргнуть. Чтобы наконец его ракушка треснула и его получилось выковырять. Показать его всем — смотрите, какой он лицемер! Чтобы он не мог вдохнуть, смущаясь силы собственного желания. Но нет. Ремус просто наблюдает. Сириус медленно выпрямляется. Он очерчивает круг, оглядываясь через плечо, делает выпад и медленно гладит внутреннюю поверхность бедра, пробираясь выше — к кромке коротких шорт. Улыбается — почти нахально. Он ощущает этот взгляд кожей. Всеми, сука, внутренностями чувствует. Его пробирает до таких глубин, что кажется — внутри завибрировала пробка. Он делает разворот, прикусывает губу. Шаг, другой — ближе. Острые колени касаются его бёдер. Ремус не шелохнётся. Сириус наклоняется вперёд, нависает над ним так, что кожи касаются длинные волосы и дыхание становится общим. Пахнет виски, тёплым деревом и чем-то острым — пряным, совсем не профессорским. Сириус улыбается ему. Профессионально. И слишком искренне одновременно. Он чувствует, что под этим взглядом его заносит так, что сосудосуживающие уже не помогут. Он выпрямляется. Берёт руку Ремуса — не нежно, а практически требовательно — и кладёт ладонь себе на грудь, прямо поверх сетчатого боди. Блять. Боже. Он прикусывает губу. Позволяет себя изучать, позволяет очертить кончиками пальцев затвердевшие проколотые соски и напряжённые мышцы. Позволяет почувствовать, что он на грани того, чтобы запрыгнуть на него прям здесь. — Прикоснись ко мне. Ремус не смотрит в глаза. Он смотрит на свою руку — на то, как пальцы слегка сминают ткань, как мышцы откликаются на его прикосновения. Он не лапает. Не сжимает. Не исследует. Он… делает одолжение — «ну раз уж ты просишь, так и быть, я тебя приласкаю, ненасытная ты до внимания шлюха». И этого достаточно, чтобы Сириусу окончательно выйти из себя. Потому что он ждал реакции. Стыда. Желания. Гнева. Чего угодно. Ждал, что Ремус его брезгливо оттолкнёт и уйдёт. Ждал, что не сдержится, притянет его к себе. Но нет. Просто спокойствие. Холодное, вежливое, непробиваемое. Кристаллически похуй. Пиздецки хочется закатить глаза, отвесить пощёчину и уйти. Но Сириус не сдаётся так просто. Он перехватывает запястье и тянет ладонь вниз — к животу, ниже пупка, к лобку, надавливает на неё. Заставляет сжать пах. Он чувствует, как пульс Ремуса учащается под пальцами. Видит, как напрягается челюсть. Попался! Сириус чувствует, как его член охотно оживает от тепла чужой руки. Руки его профессора литературы! Пиздец! Сириусу слишком хочется толкнуться в его ладонь. Но это будет мало. Он должен его довести. Получить. Обязан. Он, не особо раздумывая, подталкивает податливую руку дальше — между разведённых ног. Поддаётся навстречу. И пальцы профессора проходятся по твёрдому основанию анальной пробки через ткань. Губы Сириуса непроизвольно распахиваются в эту же секунду. С них срывается стыдно-громкий стон. Ремус смотрит ему в лицо, не отстраняется. Он просто убирает руку… и нажимает кнопку вызова персонала на столе. Сириус передёргивает от испуга и возбуждения одновременно. Кажется, весь его организм замкнуло и он перестал функционировать полностью. Блять. Он перешёл черту. Сейчас вызовут охрану. Или менеджера. Или того хуже — сообщат, что он «нарушил правила», и его уволят. А завтра Люпин пойдёт в деканат и скажет: «Ваш студент — озабоченный стриптизёр в гей-клубе, который пытался трахнуть себя анальной пробкой при помощи моей руки». И всё. Нет повести печальнее на свете, чем повесть о неслучившемся минете. Конец. Он готов извиняться, хоть на коленях ползать. Уйти, сбежать, сказать, что это был розыгрыш, что он перепутал его с постоянником-фетишистом, что у него овуляция. С кем не бывает? Когда появляется менеджер, Сириус вздрагивает. Ремус не удостаивает это внимания. — Вам что-то нужно? — голос якобы Боба неуместно учтив. Ремус кивает, достаёт из кошелька хрустящую купюру, вкладывает тому в ладонь и прочищает горло, прежде, чем сказать: — Приват, — он озвучивает таким будничным тоном, словно заказывает кофе, — На два часа, — разговор переходит на шёпот, и Сириус не может расслышать, о чём именно они договариваются. Менеджер кивает, поворачивается к Сириусу и окидывает его скептическим взглядом. — Блэк? — сука. Сириус чуть ли не подпрыгивает на месте, как прижученный на краже яблок мальчишка, от звука собственной фамилии, — Ты в порядке? Конечно, он ни-ху-я не в порядке. Сириус стоит, как ослепленный фарами олень, на которого несётся внедорожник. Он думал, что провоцировал. А в итоге сам попал в собственный капкан. И сейчас не имеет и малейшего понятия, стоит ли ему из него вырваться, или дальше смотреть, как хрустят его кости. Сириус медленно, неуверенно кивает, скорее самому себе. — Да. Всё… окей. Условный Боб бросает на него короткий, оценивающий взгляд — смесь недоверия и привычного безразличия. Он что-то бормочет себе под нос и протягивает клиенту пластиковую ключ-карту. — Комната вторая, — разворачивается и уходит, растворяясь в полумраке зала. Ремус поднимает взгляд, спокойный, практически вежливый. — Покажешь дорогу? Он не предлагает — он констатирует. Сириус проглатывает ком в горле. Адреналин, который секунду назад заставлял панически колотиться сердце, внезапно кристаллизуется в холодную, острую иглу ярости. Сириус резко выхватывает карту из расслабленных пальцев Ремуса. — Не отставай, — выдыхает он. — У нас тут лабиринт для тех, кто… плохо ориентируется. Он разворачивается и шагает вглубь зала, не оглядываясь. Его каблуки отбивают чёткий, вызывающий ритм по бетонному полу. Сириус чувствует спиной взгляд Ремуса, слышит его спокойные шаги позади. Тело бросает в жар. Он ведёт его по коридору, воняющему перегаром и отчаянием. Где-то вдалеке играет музыка — уже не Бритни, не ремикс t.A.T.u., что-то ленивое, с восточными переливами: для всех шоу-программа окончена. Для Сириуса — только начинается. Он ведёт профессора к эпицентру своего унижения, и с каждым звонким шагом гнев и неудовлетворённость придают ему сил. Он останавливается у неприметной двери с позолоченной ручкой. Проводит картой. Тихий щелчок. Он улыбается — слишком широко, слишком искусственно. — Ну что же, Ремус, — его голос хрипит. — Пройдём в святая святых, — Сириус распахивает дверь и жестом, полным ложного гостеприимства, впускает клиента внутрь. Из дверного проёма вырывается волна тёплого воздуха, пахнущего маслом пачули, сандалом и чем-то сахарным. Комната — как декорация к фильму для взрослых про тайский массаж со счастливым окончанием: бархат, неон, пурпур, зеркала, позолота. Свет приглушён до багрового полумрака. Маленький Будда на столике соседствует с искусственной орхидеей. Повсюду разбросаны подушки из шёлка и бархата, а в центре комнаты — широкий диван с низкой спинкой, покрытый тканью цвета спелой сливы. — Ну вот, — Сириус оборачивается. — Место силы. Или, как говорят у нас — храм телесных практик. Дверь бесшумно закрывается. Сириус прислоняется к косяку, скрещивая руки на груди. Он окидывает Ремуса насмешливым взглядом, снова чувствуя себя хозяином положения — пусть и в этом дешёвом, бархатном аду. — Желаешь стандартную программу? Или… — его голос звучит томно и ядовито. Он кивает в сторону шеста. — сразу перейдём к углублённому курсу? — теперь он ожидает, какую карту разыграет профессор в этой душной, пропитанной приторным ароматом, клетке. — У меня сложилось такое впечатление, — Ремус начинает с лукавой улыбкой, — что ты хотел моего внимания. Здесь нет ни сцены, ни зрителей — теперь оно всё твоё. Что ты будешь с ним делать? Может, дело в том, что улыбка профессора похожа на ухмылку дьявола, может, Сириус просто устал. А может, не нужно было курить электронку с Эваном, и эйфоретики попали к нему в кровь через слюну. Как бы там ни было, Сириус решает: гореть так гореть. Если уж оказаться на дне — то с фанфарами. И вести себя так, будто это его личная аллея славы. Сириус делает шаг — и ещё один — пока не оказывается прямо перед профессором. Горячее дыхание. У Сириуса дрожит нижняя губа — от перенапряжения, от перевозбуждения, от страха. От всего. Он хищно улыбается: — Да, я очень хочу твоего внимания — он наклоняет голову к плечу, голос становится бархатно-язвительным. — Я могу тебя трахнуть. Или ты можешь трахнуть меня. Просто скажи, куда ты хочешь кончить — в рот или на задницу, и мы начнем. Или ты ждёшь письменного согласия? Пальцы Ремуса касаются ремня на груди. Лёгкое, почти ленивое движение сопровождается точно такой же улыбкой. — Ты так хочешь меня шокировать, «Стар Шайн». Заставить смотреть на тебя как на вещь, — его палец медленно, бесстыдно проходится по ремешку вниз и застывает в районе рёбер. — Но я вижу лишь мальчика, который отчаянно хочет, чтобы его увидели настоящим. И одновременно панически этого боится. Тихий, спокойный голос прилетает в лицо звонкой пощёчиной. Сириус втягивает воздух сквозь зубы. Но не отступает. — Расслабься, — голос профессора переходит на шёпот. Его пальцы поднимаются к волосам — и одним болезненно-ласковым движением Ремус убирает выбившуюся прядь Сириусу за ухо. Этот обычный жест сейчас выглядит неуместно заботливым. Практически отеческим. И в эту секунду Сириус чувствует себя глупым и жалким на его фоне. — Я… — голос дрожит непонятно от чего, — я постараюсь, профессор. Сука. Он слышит сам, как с его губ срывается привычное обращение, но не успевает себя остановить или исправить. И Ремус тоже слышит это. В уголках его губ зарождается та самая улыбка, а бровь вопросительно изгибается. — «Профессор»? Любопытно, — он наклоняет голову набок и смотрит в глаза. — Значит, здесь я всё ещё преподаватель для тебя, не так ли? — в его голосе проявляется ебучий валлийский акцент. Он делает паузу — ровно на один удар сердца. — А кто ты в этой… игре, согласно новым правилам? Сириус выпрямляется, вскидывает подбородок. Рисует на лице уверенность всеми силами. Он тоже смотрит в глаза — тёмные, слишком проницательные, чтобы не понять, насколько ему, блять, стыдно. И единственный его шанс не посыпаться сейчас — не быть Сириусом Блэком. Не быть студентом, растекающимся в лужу от одного вида лектора. Сохранить чисто коммерческие отношения. — Зовите меня Стар Шайн, профессор. — Как пожелаешь, «Стар Шайн», — в тоне яснее ясного читается неприкрытая насмешка. Вот уёбок. Это раздражает только сильнее. Сириуса охватывает холодная, яростная решимость. Люпин хочет играть? Они сыграют. Сириус в этом профессионал. — Рад, что мы правильно друг друга поняли, — его голос снова обретает ту бархатную, продажную густоту, но теперь в ней слышны стальные нотки. — Обычно я начинаю с танца. — Сириус неспешно подходит к колонке и включает музыку — не то. Перематывает треки несколько раз, пока не останавливается на Sweet Dreams. — Но с тобой… — он оглядывается на собеседника, — я чувствую, что нужно сразу перейти к сути. Ты хочешь борьбы. Не так ли? В ответ Ремус издает тихий, почти неслышный звук, похожий на сдержанный смешок. — В борьбе есть смысл, когда у участников равные шансы, — он бросает лениво и садится на диван, не отводя глаз. — А ты пытаешься продать мне то, что я уже купил. Это не борьба. Это — доставка товара. И пока что ты задерживаешь отправку, — голос профессора становится ниже, мягче — хуже. Сириус застывает буквально на мгновение. В следующую секунду его лицо искажает странная, практически нервная улыбка. Он хочет товар? Получит. Сириус медленно, с преувеличенной театральностью, проводит руками по коленям, пряжка за пряжкой расстегивает сапоги. Стрипы падают на пол с глухим стуком - Сириус становится ниже дюймов на десять. Раздаётся резкий звук расстёгиваемой молнии — кожаные шорты соскальзывают с узких бёдер. И вот — он стоит перед преподавателем в одном прозрачном боди и ремнях. Его напряжённый член, прижатый к животу сеткой, отчётливо виден сквозь ткань. — Ну? — Сириус чувствует, что его щёки начинают гореть, а голос — дрожать. Он не оставляет себе времени на стыд — делает решительный шаг навстречу, нависает над сидящим, опираясь руками о спинку дивана. — Вот он, твой товар. Распакован и готов к эксплуатации. Чего ты ждёшь? Инструкцию? Или мне самому себе вставить, раз ты такой нерешительный? Наверное, Ремус слышит, как бешено колотится его сердце. Но он не подаёт вида. Лишь ловит на себе испепеляющий взгляд и, сука, улыбается. Профессор медленно, не спеша, откидывается на спинку дивана, и его поза кричит не о расслаблении, а о тотальном, хищном контроле. Он получает удовольствие от каждой секунды происходящего, как учёный, наблюдающий за ходом непредсказуемого эксперимента. Его взгляд — тяжёлый, изучающий — скользит по обнажённой коже, по татуировкам, по дрожащим рукам, цепляющимся за обивку. Его руки медленно поднимаются, и он проводит ладонями по внутренней стороне бёдер Сириуса — холодное, быстрoe прикосновение, от которого мурашки пробегают по коже. — Пока что… — его голос тихий и вкрадчивый, — я вижу только старую грустную историю… — Он отрывает руки, словно потеряв интерес, и его взгляд снова встречается с взглядом Сириуса — …слишком умного мальчика в слишком откровенном наряде, который думает, что его тело — это самая ценная его часть. Ремус делает паузу, давая каждому слову время отпечататься в сознании. — Покажи мне что-то, чего я не видел. Лицо Сириуса искажается. Не злостью, не яростью — сначала это что-то вроде острой физической боли. Внутри — будто кто-то резко выдернул шнур из розетки: ни музыки, ни света, только чистый, белый шум. Он смеётся — слишком громко, слишком резко, чтобы это было весельем. — Ах ты ж ёбаный… — его голос срывается на сдавленный, животный звук унижения. — Ты пришёл сюда, заплатил… чтобы что, блять, убедиться, что я именно такой? Чтобы поставить галочку? «Да-да, очередной травмированный в детстве ублюдок, как и ожидалось»? Поздравляю, доктор! Доволен? А теперь можешь валить отсюда нах… Сириусу не удаётся закончить орать ему прямо в лицо. Ремус затыкает его — не рукой, а собственным ртом. Резко, без предупреждения он врезается в его крик губами. Мол, заткнись. Хватит этой жалкой истерики. Сначала Сириус застывает. Всё его тело напрягается для отпора. Затем он хочет отстраниться и прекратить этот непрошеный поцелуй. Но… просто не может? Не может сбросить с себя эти чуткие ладони, поглаживающие его спину и плечи. Не может оторваться от этих сухих губ, расцеловывающих по одной его собственные губы. Каждая его клетка предательски размякает под этими прикосновениями. Сириус ловит себя на том, что Ремус целует его… нежно? Трепетно? Так, что он сейчас готов разрыдаться от накопившегося напряжения? Какой кошмар. Сложно представить себе более абсурдную и более голубую картину. Да пошло оно? Сириус садится к нему на колени. Ладони пробираются под мягкую водолазку, скользят по коже, изучая незнакомое тело. Он охотно и живо вовлекается в поцелуй. Сначала обсыпая лицо небрежными касаниями, оставляющими за собой отпечатки помады. А затем — просто облизывает его рот. Кажется, Ремус не против обмена жидкостями — он так же облизывает полыхающее лицо в ответ. Наконец, их языки встречаются. И Сириус уже не лакает его, как слепой котёнок молоко, не нежничает, а просто трахает его рот своим. Люпин улыбается в этот грязно-мокрый поцелуй и засасывает язык, ритмично двигая головой. Сириус шипит ему в рот что-то отдалённо похожее на: — Блять! И нетерпеливо стягивает с профессора водолазку. Он отлипает от его губ лишь для того, чтобы посмотреть — это не тело порно актёра. Это тело порядочного семьянина из той самой ячейки общества, в которой пьют латте на соевом и сидят на кето. Только… покрытое рубцами и швами. И множеством разбросанных повсюду татуировок. Вот так сюрприз. Сириус успевает рассмотреть только одну — «Carpe diem» на рёбрах под сердцем, прежде чем приняться исцеловывать открывшуюся кожу и ловить тихие стоны вперемешку со сбившимся стуком сердца. Он соскальзывает с бёдер Ремуса на пол — рука ложится на отчетливо выступающий бугор сбоку от ширинки. Прощупывать член через ткань — всё равно что трясти киндер сюрприз, пытаясь по стуку угадать, какая внутри ждёт игрушка. Сириус невольно прикусывает губу, понимая, что длины его ладони не хватает на то, чтобы накрыть эрекцию полностью. Пальцы нетерпеливо расстегивают заклёпку и молнию. Ремус поднимает бёдра, любезно помогая с собственным раздеванием. Сириус спускает с него уже не такие идеально отглаженные брюки. Взгляд цепляется за аккуратно подстриженный лобок, опускается ниже, и в следующую секунду порядочный семьянин испаряется. На смену ему приходит принц Альберт. У его профессора литературы проколота уздечка. Аккуратная изогнутая штанга с двумя гладкими шариками. Пиздец. В следующую секунду Сириус нетерпеливо облизывает всю длину и берёт в рот головку — его член солёно-сладкий на вкус. Металл стучит о зубы. Из занятого рта вырывается что-то похожее на довольное мычание, которое смешивается со стоном где-то выше, пока Сириус делает несколько движений головой. Стальные шарики прокатываются по языку. Это нужно опробовать в деле как можно скорее. Рука, скользя по бедру Ремуса, натыкается на что-то знакомое в кармане сброшенных брюк. Не отрываясь от процесса, он засовывает пальцы внутрь и вытаскивает на свет квадратную серебристую упаковку и маленький тюбик с лубрикантом. Что это, если не знак свыше? Он замирает на секунду, всё ещё с членом во рту, его взгляд встречается со взглядом Ремуса. Тот не улыбается. Он просто приманивает его жестом и хрипло шепчет: — Иди ко мне скорее. И в этот момент Сириус чувствует всю сладость своей капитуляции перед этим мужчиной. В действительности, он уже готов заплатить сам, лишь бы Люпин его отымел. Отдаться ему ощущается лучшей в жизни идеей. И сейчас это — единственная мысль в его абсолютно пустой, чистой, наконец-то прояснившейся голове. Сириуса притягивает к нему голосом. Он поднимается с пола, одновременно с этим любовник нетерпеливо стряхивает с себя брюки и стягивает ботинки. Ремус, полностью обнажённый — слишком аппетитный, слишком манящий, чтобы ещё хоть секунду на него можно было просто смотреть - Сириус седлает его бёдра. Все последующие события дробятся на замедленные кадры. Раз — и профессор стягивает с него харнесс — ремни летят на диван. Он притягивает его к себе в очередной жадный, мокрый поцелуй. Два — Сириус вскрывает фольгированную упаковку, цепляясь за зубцы дрожащими пальцами. Одновременно с этим Ремус подцепляет заклёпки на боди, расстёгивает его и задирает до талии. Сириус раскатывает по его члену презерватив, зажимая кончик между указательным и большим пальцем, пока любовник вытаскивает из него анальную пробку, выливает смазку на пальцы и скользит ими внутрь растянутого входа. Три — Сириус сдерживает зубами стон от полученной долгожданной ласки, перехватывает из его рук смазку и обильно покрывает ею член. В следующую секунду он берёт его в ладонь, направляет к себе и опускается на него одним влажным нетерпеливым движением. В это же мгновение останавливается всё: его сковывает сенсорная перегрузка. От растяжения. От хриплого стона. От толчка по простате с одновременным твёрдым росчерком металла о заднюю стенку. От ласковых прикосновений на коже. Сириус просто застывает и словно со стороны видит, как распахиваются его губы в беззвучном, но при этом оглушающем стоне. Как жадно и неконтролируемо его рот ловит ускользающий кислород, как рыба, выброшенная волной на берег. Как лихорадочно он пытается ухватиться за что-то, и на пути его дрожащих рук попадаются твёрдые плечи и непослушные кудри. Ремус весьма галантно предоставляет ему пару минут на то, чтобы собраться с чувствами и привыкнуть к размеру. Его руки не теряют времени — пальцы бережно спускают по плечам тонкие лямки, ладони — стягивают боди ниже, открывая грудь. Он припадает губами к шее, гладит подушечками пальцев затвердевшие соски, задевает пирсинг. Губы спускаются от шеи к груди. Он играет языком с колечками по очереди, продолжает ласкать пальцами уже влажную от слюны кожу. Сириус издаёт не то стон, не то всхлип. В эту же секунду Ремус делает непроизвольный неглубокий толчок, который заставляет его наконец прийти в себя. Сириус напрягает бёдра и поднимается на нём, практически соскальзывая с члена, замирает, дразня, замечает на себе нетерпеливый голодный взгляд и резко садится, погружая в себя на полную длину. Сириус шумно выдыхает. Слышит ответный гортанный стон. Ловит взглядом напряжённое от удовольствия лицо, щедро раскрашенное красными следами поцелуев. А затем повторяет движение. Ещё. И ещё. Профессор, измазанный в его помаде, жмурится и стонет под ним. Блять. Сириус не видел ничего похабнее и лучше. А он видел немало. Сириус принимается ритмично обкатывать крепкие бёдра Ремуса. Трахать себя его здоровенным пирсингованным членом. Очерчивать пальцами его татуировки и шрамы. Хвататься за плечи, шею, бёдра — всё, что под руки подвернётся. И каждое движение — не просто прикосновение, не просто толчок. А что-то сложносочиненное — с двойным, даже тройным подтекстом. Где слишком много неизвестных. Где пирсинг уздечки становится метафорой скальпеля, вскрывающим его изнутри. Где зрелый любовник рисуется недостающей родительской фигурой, которая, наконец, видит его. И это настолько отвратительно, что прекрасно. Настоящий, продуманный до мелочей, хладнокровный разврат. Ремус сжимает его задницу и грубо насаживает на себя, толкаясь бёдрами навстречу. Он качает ими, меняя траекторию движений. Перехватывает инициативу, делает так, как нужно ему. Сириус вздрагивает и чувствует, как его подводит собственное тело. Как мышцы начинают сокращаться непроизвольно, и он теряет контроль. Он чувствует, как пальцы любовника скользят по его лицу, сминают губы, проскальзывают в рот. Он слышит прерывистый хриплый голос: — Сириус… ты… потрясающий. Ремус зовёт его по имени. И этого достаточно, чтобы тот в его руках из опытного секс-работника превратился в девственника, не способного сдержать накрывающий с головой оргазм. Пресс сокращается резко, практически болезненно. Вслед за ним — кольцевые мышцы ритмично обхватывают член. Это был не пик удовольствия, а внутренний взрыв — тихий, мгновенный, выжигающий всё: и стыд, и ярость, и память о том, что он — это он. Сперма несколькими толчками выплескивается на его живот, на профессора, куда-то на диван, пока чужая ладонь не накрывает его пульсирующий член. Пока Сириус, обмякший, не падает на его грудь и собственной кожей не чувствует его бешеный пульс. Проходит неопределимое количество времени — от пары секунд до нескольких минут — прежде чем Ремус ласково шепчет на ухо: — Мне выйти или продолжить? Только после этого Сириус опомнится, что его партнёр ещё не удовлетворен. Он шепчет так же тихо: — Продолжай. Но он уже не в силах совершать какие-то телодвижения. Лишь поддаться сильным рукам — Ремус обхватывает его тело, прижимает к себе и продолжает двигаться, но теперь уже — вколачиваясь в него тазом. После оргазма Сириус становится гиперчувствительным. Всё ощущается в десятки раз ярче. Но куда ещё ярче? Словно его разорвёт вновь. Но уже на сухую — уже без катарсиса, с одной лишь оголённой уязвимостью. Его уже не хватает на стоны. Лишь на жалкие всхлипы. Ремус пытается его успокоить: — Потерпи немного, я постараюсь быстрее. Он и правда заканчивает в несколько глубоких чувственных фрикций. По ощутимой дрожи под собственным телом Сириус понимает, что профессора перемкнуло не меньше. Так они прилипают друг к другу на ещё пару мгновений, словно боясь ощутить неизбежную пустоту слишком резко. Наконец, Сириус решается с него соскользнуть в сторону, пока не превратился в смузи из розовых соплей и блёсток окончательно. Не приклеился к нему. Не привязался. Это был просто трах. Словно ошпаренный, Сириус подрывается с дивана, его движения становятся резкими и угловатыми. Он не смотрит на Ремуса. Смотреть — значит признать, что это было чем-то большим. Что он что-то почувствовал. Он пытается натянуть на себя одежду обратно. Пальцы плохо слушаются, застёжки не поддаются с первого раза. Ремус молча встаёт. Его движения, в противовес, точны и размеренны. Он без капли смущения стягивает презерватив, завязывает его и бросает в урну. Затем берёт пару салфеток из коробки со стойки. Первой — вытирает собственный живот. Второй — член. Сразу после он замирает. Сириус ловит его тревожный взгляд на себе — на застывших в неловкой попытке зашнуровать сапоги пальцах. И он берёт ещё салфетки и подходит к нему. Ремус не говорит ни слова. Он просто принимается его вытирать. Это не ласка. Это — акт болезненной, никому нахуй не нужной заботы. Этот контраст оглушителен: только что он трахал его, а теперь оттирает последствия, как нянька с ребёнка. Одновременно милосердно и унизительно до слёз. Сириус застывает. Он не смотрит. Просто выхватывает салфетку и с силой проводит по коже и ткани, собирает высыхающие капли, одновременно пытаясь стереть и память о его прикосновениях. — Я довезу тебя до дома, уже поздно, — голос Ремуса глух и будничен. Он уже одевается, и его слова доносятся откуда-то из-за спины. Сириус, всё ещё не глядя на него, бросает смятую салфетку в урну. Он проглатывает подступивший к горлу ком. — Нам запрещено садиться к клиентам в автомобиль. Сказал — как отрезал. Ещё чего не хватало, чтобы его отвозили домой. Его, блять, профессор, после ебли в сраном привате. Что бы что? Чтобы потом он возил его в универ? Чтобы они пили кофе в обеденный перерыв? Съехались и завели собаку? Этому не бывать. Ремус застывает на полпути, застёгивая ремень. Всего на секунду. Но Сириус этого не замечает — он агрессивно шнурует сапог, сгорбившись. Или просто не хочет замечать. Ремус медленно выдыхает. Достаёт кошелёк. Он отсчитывает несколько купюр, задумывается, и его пальцы на мгновение замирают. Сириус ловит его неуверенный взгляд и мгновенно отворачивается. Ремус добавляет ещё одну. Он не суёт их в руку. Просто безлично кладёт их на журнальный стол — куда-то между маленьким Буддой и искусственной орхидеей. Да, Сириус. Это был просто трах. Не сомневайся и не благодари. Ремус идёт к выходу, его пальцы дёргают ручку. Пауза. Вдох. Он оборачивается ровно настолько, чтобы его профиль стал читаем в дверном проёме. Он закрывает глаза. — Когда разберёшься в себе, — его голос сохраняет привычный спокойный тон, — приходи ко мне в кабинет. Я дам тебе задание для эссе по роману Оскара Уайльда. «Портрет Дориана Грея», — он делает паузу, словно ищет слова, которые не прозвучат слишком жёстко. — Думаю, тебе есть над чем порассуждать в канве данной темы, Сириус.