Зовите меня Стар Шайн, профессор

Сплетённая пара тел вваливается в какую-то комнату. Сириус с трудом оглядывается — спальня больше похожа на библиотеку, или же на декорацию к какому-то фильму типа Хроник Нарнии. Профессор не даёт ему разглядывать интерьер слишком долго — кажется, он слишком доволен тем, что на Блэке свободная футболка — его ладони настырно и хаотично терзают тело напротив. Уже сложно различить, где чьи пальцы, губы и языки. Чьё сердце бьется быстрее. Какой на вкус Люпин, а какой — он сам. Словно их взбили в блендере вместе в гремучий коктейль из похоти и недосказанности. Сириус не помнит, как они оказались здесь. Будто телепортировались. Должно быть, это квартира профессора, но он не может знать наверняка. Всё происходит слишком сумбурно. Парень не успевает задуматься, как в следующую секунду они падают на бордовое мягкое покрывало. Они не говорят. И Сириус понимает, что если он даже попытается — не сможет сказать и слова. Ещё мгновение — и одежда пропадает, словно по мановению волшебной палочки. Наверное, стоит порадоваться тому, что не пришлось краснеть за глупые боксеры с Человеком Пауком. Но радости не случается. Вместо этого в сердце что-то паскудно тянет. А из задницы вытекает что-то тёпло-липкое. Словно сперма. Это точно не профессора. Они предохранялись. Какая мерзость. Сириус хочет рассыпаться. Распасться и исчезнуть. Он такой отвратительный, грязный, опороченный. Эти угловатые кипенно-чистые ладони не должны были к нему прикасаться. Желательно никогда. Сириус падает в пропасть внутрь себя и с каждым мгновением чувствует, как он растянут, как из него вытекает что-то. Он не может исчезнуть, не может провалиться через матрас этой ненормально огромной кровати. Выворачивается. Ремус ему не даёт. Он держит его прикосновениями, поцелуями и приторно-сладким бредом о том, что он может не бояться. О том, что всё у них будет хорошо. О том, что ничего страшного не произойдёт, если они просто прогуляют занятия, что они могут позавтракать вместе, через пару месяцев съехаться и завести собаку. Или кота. Как Сириус захочет. Он не вслушивается. Про себя он молится, чтобы второй если и не дал ему просто испариться, то хотя бы не заметил насколько он пропащий, не одёрнул в отвращении руки. Не отвернулся. И не ушёл. Наконец, Сириус фокусируется на этой русой кудрявой макушке, расположившейся ниже его груди. Фокусируется на прикосновениях. На собственном жаре. Он закипает. Растворяется. Ремус отрывается от скрупулёзного обсасывания кожи на животе и поднимает взгляд. Машинально рука ложится на его подбородок, и они замирают на мгновение, смотря друг другу в глаза. Этот зрительный контакт становится болезненным и невыносимым, потому что профессор продолжает незатейливо играть с его членом рукой. Дразнить. И Сириус чувствует, как теряет свои острые грани под чужим давлением. И этот уебок расплывается в самодовольной улыбке, стоит услышать тихий, сдавленный стон. Этот зрительный контакт натягивается между ними, как поводок. И Сириус хочет одновременно и сбежать, и поддаться. Привязаться. Приклеиться. Он понимает, что деваться ему уже некуда. Его тело, его сердце, его дурацкий профессор с чуткими руками, умелым ртом и слишком проницательным взглядом не оставляют выбора. Люпин открывает рот, не то, чтобы что-то сказать, не то, чтобы наконец приласкать требующий большего внимания член губами. Но ничего не происходит. Вместо этого Сириуса оглушает звон, похожий на вой сирены. Звук, словно из вьетнамских флэшбеков. Сердце утягивает в чёрную дыру. Он нервно оборачивается и видит, как картинка перед ним распадается. Он резко подрывается и открывает глаза. Его ослепляет солнечный свет. Требуется около минуты чтобы собрать себя заново. Сука. Будильник продолжает звонить и звонить. Сердце бешено колотится. Ну нет. Этого ещё не хватало. Телефон орёт так, будто у него личные счёты с Сириусом Блэком. Бьёт по нервным клеткам, по черепной коробке, по едва различимой реальности. Сириус вслепую хлопает ладонью по тумбочке. Промахивается. Ещё раз — попадает по экрану. В наступившей тишине звенит в ушах. Ноет спина, колени и бёдра — отдача от вчерашних кульбитов на шесте. Или на пирсингованом профессорском члене. Одно из двух. Если это тоже ему не приснилось. Он лежит, уставившись в потолок. Белый. Чистый. Слишком невинный для того, что он только что видел. Для его жизни в целом. Сердце колотится, будто он бежал. Или трахался. Или его поймали на чём-то неприличном. Футболка липнет к спине. Простыня — тоже. Он весь запутался в ней, словно в коконе. Он сбрасывает её и медленно подтягивает колени к груди, проверяя тело на предмет повреждений. Всё на месте. Ничего не вытекает. Только память — мерзкая, тёплая, липкая. Это был сон. Всего лишь сон. От этой мысли почему-то не легче. Солнечный свет режет глаза. Сириус переворачивается на бок, тянется к телефону. Разбитый экран вспыхивает слишком ярко — он щурится, морщится, но всё равно смотрит. 07:15 Через сорок пять минут начинается семинар по постмодернизму. Первую пару, похоже, проспал. Мысль бьёт тупо, безо всякой остроты. Как кирпич по голове. Никакой паники про «опоздаю и все будут смотреть». Лишь тошнотворная тяжесть «нужно идти». Туда. Хотя бы ко второй паре. К нему. Это раздражает почти так же сильно, как факт того, что он всё же проснулся. Сириус проверяет уведомления: Сверху — семь пропущенных от Джеймса — можно не перезванивать, понятно, что он хотел разбудить и докинуть до кампуса, ниже — чат «Лучшие шлюхи Азкабана» (Барти, Эван, он) Рози: 02:15 Ты жив? Убийца: 02:16 Если ты охомутал своего принца, ждём приглашение на свадьбу! Рози: 07:02 Доброе, утренняя звезда! Да. Менеджер рычал вчера на нас, что ты, мол, забыл наличку в привате. Как-то не похоже на тебя, приятель! Кэш у нас. Заберёшь сегодня? Сириус хмыкает. Нервно. Значит, всё же не приснилось. Значит, заплатил. Значит, он не просто трахнулся с профессором в гей-клубе. Он ещё и получил за это наличными. Как самая продажная, самая предсказуемая шлюха. Большой палец зависает над клавиатурой, но он не набирает сообщение. Пока нет. Пусть думают, что он отсыпается. Или трахает кого-нибудь. Или умер. В целом — не так уж важно. Сейчас его нет. Сириус Блэк должен быть самой загадочной и не такой как все потаскухой в Лондоне. Он блокирует экран и откидывает телефон на подушку. Закрывает глаза. Перед внутренним взором тут же всплывает русая кудрявая макушка. Собственные пальцы на чужом подбородке. Этот взгляд. Сириус резко садится на кровати. Его глаза распахиваются резко. — Нет, — бормочет он себе под нос. — Нет-нет-нет. Он опускает стопы на пол. Холодный ламинат отрезвляет от ночного кошмара. Отлично. Быстрыми шагами, заглушающими собственное сердцебиение, он пересекает крохотную комнату и отправляется принять душ. В ванной зеркало встречает его без толики сочувствия. Лицо бледное. Глаза какие-то воспалённые. Под ними — тени, как после ночной смены, хотя он вроде как спал. Формально. Сириус включает душ. Вода сначала ледяная, потом горячая — слишком. В этой халупе всегда так. Вода смывает пот, остатки липкого глиттера с плеч, навязчивое ощущение чужого присутствия. Он трёт кожу мочалкой до розовых полос, пока не начинает шипеть сквозь зубы не то от боли, не то от злости. Чище. Нужно стать чище. Не в этой жизни. Он намыливает плечи, шею, грудь. Проводит ладонью ниже — останавливается. Резко отдёргивает руку. Не сегодня. Он точно не будет дрочить. Не хватало ещё спускать под аккомпанемент из фантазий об этом грёбаном… Всё нормально. Он просто устал. Ничего не произошло. Водные процедуры занимают буквально минут пять. Вытирается он также быстро, агрессивно и зло. Как будто стирает с себя чужие отпечатки, которых там нет. Закулисье его жизни — крохотная съёмная конура — встречает его хаосом. В проходе болтаются вчерашние стрипы, пахнущие табаком и отчаянием. По большому счету — пропахшие сексом. Он пинает их под кровать. Натягивает первую попавшуюся чистую футболку. Джинсы. Толстовку. Никаких ремней, цепочек, украшений. Он ловит своё отражение в зеркале. Сириус Блэк. Студент. Писатель. Ублюдок, который как-то ещё держится на плаву. Никакого образа. Просто человек. Просто студент. Как все. Он оглядывает себя ещё раз и чувствует странное раздражение. Слишком аккуратный. Слишком… нормальный. Как будто пытается кого-то обмануть. Кого — непонятно. Пиздёж. Понятно, кого. Сириус быстро закидывает книги и конспекты в рюкзак. Их вес успокаивает. Он не просто шлюха. Он шлюха, которая шарит в литературе, анализирует Джойса. Какая ирония. На ходу он засыпает мюсли в рот и следом запивает йогуртом. Быстрые углеводы. Живи быстро — умри молодым. Телефон вибрирует на кровати. Он знает, кто это, ещё до того как берёт его в руки. Алень: 07:27 Доброе утро, братан! Сорян. Не смог тебя разбудить. Ты приедешь сегодня? Мы с Лили уехали пораньше, хотим занять нормальные места. Ты всё равно опоздал, захватишь мне кофе? Ты в коме??? Алло! Я сдохну без кофеина! А ты сдохнешь без эссе по самонаблюдению! Лили говорит, у тебя неплохой черновик, но вывод — словесный понос. Встречаемся у аудитории. НЕ ОПОЗДЫВАЙ.

Сириус:

07:29

Ты бы знал, что со мной, если бы пришел вчера в клуб.

Он набирает сообщение и замирает, глядя на ник «Алень». Раньше он называл его «брат». Раньше они делили одну двушку на окраине, где Сириус писал свои рассказы, а Джеймс варил отвратительный кофе и орал на FIFA до пяти утра. А Аленем он стал ровно в тот момент, когда семь месяцев ухаживаний за Эванс увенчались успехом — они стали встречаться. Ещё пара недель — и голубки решили съехаться. Если бы не влюблённый дурак, они бы и дальше жили вдвоём, где на пиво и наггетсы хватало, а на аренду — скидывались пополам. Сириусу не пришлось бы искать, где бы урвать лишнюю сотню. Да, он знает сам, что сбежать от семьи и быть вычеркнутым из наследства — это его личный выбор. Но он точно не оказался бы на шесте. Хотя нет. Он знает, что врёт сам себе: его лучший друг и его сердобольная девушка, конечно, предлагали жить втроем. Но это было бы не то. Сириус просто не хотел их стеснять. Не хотел быть третьим лишним и слушать их пылкие ночи гетеросексуальной любви. Ему более чем хватает их слюнявых лобызаний на совместных занятиях. Более того, он не планировал становиться их сыном, рожденным от непорочного зачатия. А с Лили иного быть ее могло. Ей хватает и одного ребёнка — Джеймса. В итоге, он слился сам и с гордо поднятой головой сообщил, что будет жить отдельно. Что ему нужно пространство. Что он уйдет из кофейни и найдет подработку получше. Такой вот сильный и независимый. Это был его выбор. Не вина Лили. А Джеймс… он просто Поттер. Он словно чувствовал свою вину и пытался сгладить углы. Всё это время. Он из того типа парней, кто таскает свою девушку в гей-клуб практически каждые выходные, стоит у сцены, обняв её за плечи, и орёт, краснея от гордости: «СМОТРИТЕ, ЭТО МОЙ ДРУГ! ВЫ ВИДИТЕ ЭТО БОЖЕСТВО?!» И хлопает так, что у окружающих лопаются ушные перепонки. Он не видит всей грязи. Он видит только друга детства, который «круто двигается». Вот такой вот Джеймс. Его Алень. А Сириус — он уже давно прошел стадию детской ревности и ненависти к женскому полу и перешёл к принятию и радости за семейное счастье друга. И от этой мысли становится одновременно невыносимо горько и дико смешно. Он стирает сообщение и набирает заново.

Утро! Я проспал из-за тебя, придурок! Кофе будет, не ссы. Выводы допишу по дороге. Приготовься быть шокированным моей гениальностью.

Следом — почти сразу прилетает: Рыжая ведьма: 07:30 Джеймс слишком паникует, но суть верна. Эссе нужно доделать, Сириус, я в тебя верю! Видели Люпина в коридоре. Мне кажется, у него что-то произошло. Лучше его сегодня не злить. Сириус читает и чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается. Он перечитывает дважды. Что это должно значить? Что этот тоже не спал? Что он решил всё забыть и вести себя как ни в чём не бывало? Или что он приготовился к разговору, к публичному судилищу, к тому, чтобы вышвырнуть его с пары при всех? Адреналин, кислый и острый, вытесняет паническую тошноту. Хорошо. Отлично. Если бой — значит, будет бой. На бегу, уже на лестничной клетке, он набирает ответ.

Сириус:

07:32

Он разрыдается над моей работой, не переживай.

Дверь захлопывается за ним с таким звуком, будто его жизнь треснула пополам. Он бежит вниз по лестнице, на ходу набрасывая рюкзак. В кармане куртки находит вейп. Улица встречает его резким ветром и слишком ярким небом. Сегодня солнечно. Неприлично солнечно для такого паскудного утра. Он щурится, делает первую затяжку, закидывает голову, выпуская сладкий дым в ясное небо. В груди — знакомый холодок ярости и азарта. Сириус проверяет время. Вторая пара. Он успевает на неё. И это почему-то пугает больше, чем если бы опоздал. Эта мысль пульсирует в голове, как свежий синяк. Он успеет на лекцию Ремуса Люпина. Сядет. Будет слушать. Смотреть. И делать вид, что ничего не было. Он не может не прийти, да? Если не придёт, то покажет, что это что-то значило для него. Но это было ничем. Он не унижен, не растоптан и точно не влюблён. Сириус Блэк не из тех, кто влюбляется. Ему же не шестнадцать. Он быстро шагает ко входу в метро, навстречу своему персональному апокалипсису, который, чёрт побери, должен пройти на высшем уровне. Всю дорогу, не считая пути пешком между пересадками, он развлекает себя переименовыванием контакта «Профессор Люпин» в разные вариации. По типу «Ехидное Ебло», «Проколотый Хер», «Высокомерное Чмо» и останавливается на «Профессор Хуйло». Словно имя контакта это такая электронная кукла вуду, и Люпин сможет почувствовать хоть какой-то укол, или хотя бы икнёт от очередного дурацкого прозвища. Сириус вываливается из вагона вместе с потоком тел — наружу, в холодный воздух, в шум улицы. Университет уже виден — серый, спокойный, как будто ему вообще всё равно, что у Сириуса внутри сейчас пожар. Времени ещё хватает. Он обещал Джеймсу кофе. А обещания — это святое. Даже если мир трещит по швам. В голове проносится чёткий план: взять-убежать-не опоздать. Три кофе. Один — двойной эспрессо, чтобы Джеймс не ныл. Второй — капучино с корицей для Лили, она это любит. Он же может позволить себе угостить девушку лучшего друга? Третий — что-нибудь сладкое и липкое для себя, чтобы проглотить поганый ком в горле. Он сворачивает в кофейню у входа в кампус — лакированное дерево, тёплый свет, декоративные подушки и очередь из таких же полуживых студентов с рюкзаками и лицами из разряда «я ненавижу понедельники». Внутри пахнет обжаренными зёрнами, молоком и сиропами. Чем-то приторным, тёплым и безопасным. Очередь двигается со скоростью похоронной процессии. Каждая секунда гудит в висках новым аккордом паники. Он переминается с ноги на ногу, ловит себя на том, что стучит пальцами по бедру. Бариста, девчонка с синими волосами и лицом, выражающим экзистенциальную скорбь, делает всё с преднамеренной святой медлительностью. Она будто варит не кофе, а сложнейший живительный элексир. — Поторопитесь, — шикает Сириус, не выдерживая, когда до его очереди остаётся буквально один человек. — Мы тут вообще-то опаздываем. Девчонка поднимает на него меланхоличный взгляд, полный немого укора. Мол, торопись на тот свет, дорогой. И она совершенно права! Сириус отвешивает себе мысленную пощёчину — это было грубо и некрасиво. Он не привык хамить людям из сферы услуг. Это глупо, когда сам оказываешь ещё какие услуги. А вот матушка была бы счастлива, закати он сейчас скандал. Внутри он закипает интенсивнее, чем моккачино в руках бариста. Он не успеет на пару. Ввалится позже всех. И точно не останется без внимания. Удивительно, обычно Сириус любит привлекать внимание к собственной персоне. Но сейчас ему необходимо слиться с толпой. Стать самым неприметным из всех NPC. Он стоит, покачиваясь с пятки на носок, глядя, как медленно, мучительно медленно льётся его кофе. Слишком медленно. Как будто вселенная решила поиздеваться. В голове включается привычная бравада — шумная, спасительная. Спокойно, Блэк. Ты не опаздываешь. Ты эффектно появляешься. Ты вообще-то главный герой, а не какой-то там травмированный дебил с ночными эротическими кошмарами о профессоре. Когда три стаканчика, обжигающие даже через плотный картон подставки, наконец-то, слава тебе, сраный господи боже, оказываются в его руках, до пары остаётся четыре минуты. Сириус шипит сквозь зубы и вылетает наружу. Теперь он уже бежит. Кофе плещется под крышками, проливается через отверстия для питья и обжигает пальцы. Рюкзак шлёпает по спине, подгоняя. Он влетает в корпус, почти налетает на кого-то у лестницы, бурчит извинения и несётся дальше. В голове проносится лишь одна мысль, набранная жирным курсивом: ТОЛЬКО НЕ СМОТРИ НА НЕГО. План прост и гениален: 1. Войти. 2. Держать невозмутимое табло. 3. Быстро найти Джеймса (он будет махать, как сумасшедший) и Лили (она рыжая, это легко). 4. Сесть. 5. Уткнуться в конспект, которого нет. 6. Слушать лекцию, не поднимая глаз. 7. Не вестись на провокации. 8. Не пускать слюни. 9. Не привлекать внимания. 10. Выжить. Корпус. Лестница. Пятый этаж. Дверь с табличкой «505. Проф. Р. Д. Люпин». Аудитория уже гудит — значит, все на месте. Превосходно. Он толкает дверь плечом, с таким видом, словно делает одолжение, что явился. Прохлада. Полумрак. На экране — чёрно-белая фотография Набокова. И тишина, которая рухнула, как гильотина, когда он переступил порог. Словно до его появления они обсуждали что-то такое, о чём ему лучше не знать. Аудитория полна. На него оборачиваются. Пара десятков глаз — сонных, любопытных, осуждающих— пялятся на него. И где-то там, в четвёртом ряду, он мельком улавливает взъерошенную макушку Джеймса и медленный, тревожный вздох Лили. Сириус не смотрит на кафедру. Он упирается взглядом в пол, проклиная мельтешащий узор паркета и каждую ступеньку. Он протискивается к свободному месту в середине ряда около друзей. Он чувствует жар на щеках и ледяной холод на кончиках пальцев. И тут раздаётся голос. Не громкий. Не резкий. Бархатный, с той самой ебучей валлийской певучестью, которая вчера стонами звучала ему прямо в ухо. — Доброе утро, мистер Блэк! Вы успели к самому интересному — мы как раз обсуждали ненадежного рассказчика, и как легко спутать правду с оправданием. — Сириус не смотрит на него. Просто не может. Но по голосу точно уверен, что тот самодовольно улыбается. — Только не торопитесь из-за нас. Как известно, в хорошем произведении очень важно, когда именно появляется главный герой. Лёгкий, нервный смешок пробегает по рядам. Сириус замирает, всё ещё держа в руках три стаканчика, как идиот, пойманный на месте преступления. Он медленно, с преувеличенной небрежностью, вскидывает подбородок. И встречается взглядом с ним. Ремус стоит за кафедрой, облокотившись на неё. Не в пиджаке. В тёмно-горчичном свитере и голубой рубашке, застёгнутой под кадык — скрывает засосы, уёбок. В привычных очках. Волосы, как и вчера, непослушные и кудрявые, но сегодня в этой непослушности было что-то нарочитое. Он всё же побрился. Профессор смотрит на Сириуса без агрессии. Скорее с любопытством. С холодным, профессорским, хищным любопытством учёного, наблюдающего, как подопытный кролик будет выбираться из лабиринта. Найдёт ли он спрятанную морковь? В его взгляде нет ни капли вчерашней похоти, ни намёка на ту близость. Только чистейшее, отточенное до блеска злорадство. Сириус усмехается. Эту усмешку он натягивает на своё лицо как силиконовую маску. — Не беспокойтесь, профессор. Мой герой всегда успевает к кульминации вовремя. — он умело скрывает усмешку и изображает пристыженность. — Мне отработать пропущенное устно или практически по окончании пары? Зачем он это ляпнул? Хотел же не привлекать внимания. Ещё смешки. Теперь уже смелее. Пронесло. Ремус не моргает. Но уголок его рта приподнимается, вылепляя на лице косую ухмылку. — Отработаете в виде эссе, мистер Блэк. А пока садитесь и наслаждайтесь напитком, пока он горячий. Только не хлюпайте слишком громко, пока мы не дошли до самых… неловких глав. Пиздец. Он правда это сказал? Не показалось? Он правда выделил эти слова голосом? Сириус молча кивает, уже не глядя на него (это было бы невозможно), и падает на стул рядом с Джеймсом. Тот тут же тянется за долгожданным кофе, широко ухмыляясь. — Братан, ты легенда, — слишком громко и весело шепчет он. — Люпин сегодня злющий как волк, он тебя сожрал бы живьём, но, кажется, ты его развеселил. Сириус усмехается. Как жаль, что Джеймс никогда не узнает, как самозабвенно вчера пожирал профессора он. Блэк ставит на стол два оставшихся стакана — один подталкивает к Лили, и она благодарно кивает. Кидает рюкзак на пол и пялится в недописанное эссе. Ладони, наконец-то свободные, немного дрожат, он хватает ручку и пытается выдавить из себя хоть пару строк. Эванс не то замечает его нервозность, не то чувствует что-то, и вопросительно смотрит на него. — Тяжелая смена, Лилз, вредный попался клиент. Практически не соврал. Ремус вещает о филигранной работе Набокова с языком, и Сириус делает глоток слишком сладкого, практически густого от топпингов кофе, чтобы не думать о профессорской работе языком. — …Она была Лола в длинных штанах. Она была Долли в школе. Она была Долорес на пунктире бланков. Но в моих объятьях она была всегда: Лолита. В эту секунду Сириус отрывается и от кофе, и от выводов по Джеймсу Джойсу. Он поднимает голову и встречает взгляд. Не рассеянный, плавающий взгляд преподавателя по аудитории. А тот самый взгляд. Такими глазами вчера на него смотрел Люпин, пока его пальцы скользили в рот, а губы шептали: «Сириус… ты…» Да. После этих слов, после этого взгляда Сириус кончил. В районе пупка скручивается тянущий, пульсирующий узел. Пальцы холодеют. Сердце колотится бешено. Мысленно Сириус пытается прощупать своё состояние. Что это? Его злость и нервозность словно отступили. По венам разливается уверенность и какая-то странная удовлетворенность. Что же. Значит вот как? И, пряча ребяческую улыбку в воротник толстовки, Сириус достаёт телефон из кармана, скрывает экран под столом, быстро находит контакт «Профессор Хуйло» и переименовывает его в «Гумберт Гумберт». Никогда нельзя быть уверенным наверняка — это просто словесные нападки, или же флирт. Но профессору точно не всё равно. Ему не плевать. Они ещё не закончили. Он это знает. И Люпин — тоже.