Зовите меня Стар Шайн, профессор

Тяжёлая дверь с грохотом вписывается в стену, потому что Сириусу приходится открывать её с ноги — руки у него заняты. Несколько десятков голов в аудитории оборачиваются на звук. Вернее сказать — на его источник. Кто-то закатывает глаза, кто-то фыркает и крутит у виска. Но Сириус, невзирая на недовольства, освещает своей улыбкой во все тридцать два каждую понурую физиономию и несётся через ряды к столу, занятому друзьями. Бежать ему не мешают ни гудящие во всём теле мышцы, ни рюкзак, шлёпающий по пятой точке, ни кипяток, расплёскивающийся из отверстий в пластиковых крышках фирменных стаканчиков «Моне». Да, они с Ремусом дошли до того, что просыпаются вместе, заезжают за кофе, и потом — в университет. Осталось съехаться. И уговорить Ремуса хотя бы на крошечную собаку. А если не на собаку, то на здорового, наглого, рыжего кота с приплюснутой мордой. На другого Сириус не согласен. Кто бы мог подумать? Он водружает картонную подставку на парту и не то чтобы улыбается, а скорее хочет выпрыгнуть из штанов от того, как много всего. Как ему хочется рассказать о своём ахуительном бойфренде в-с-ё. Какой он потрясающий повар, массажист и любовник. Какие у него дома пластинки и диски. Какие у него татуировки и здоровый болт. Какой он красивый. Смешной. Внимательный. Сексуальный. Чуткий и умный. Как сильно ему повезло влюбиться именно в этого невозможного мужчину. И… что по странному стечению обстоятельств, этот самый мужчина — никто иной как их профессор — Ремус Джон Люпин. Пиздец! Сириус падает на свободное место (за что его зад не высказывает благодарности) и ловит вопросительный взгляд Эванс. Не нужно быть медиумом, чтобы почувствовать, как в её голове решается сложнейшая задача с тремя неизвестными: 1. Откуда такая щедрость на утренний кофе из «их» кофейни? 2. В честь чего Сириус светится как рождественская ёлка? 3. И связаны ли как-то эти два факта со вчерашней отменой занятий в той же кофейне? Пока мисс Марпл не перегрела свой мозг, Сириус подталкивает один из стаканчиков к ней, пытаясь отвлечь. — Это вам, — он улыбается так, что щёки уже начинают болеть. — Как мило с твоей стороны, — по её тону совсем не ясно, сарказм ли это. Но Лили принимает стакан, и Сириус решает, что нет. — Я всегда такой, Лилз, ты просто не придавала значения. Джеймс хмыкает и тянется за кофе в подставке, который, вообще-то, предназначался не ему, но Сириус не успевает его остановить. — Новая рубашка, Сири? Ты обычно не носишь такие цвета. — Наблюдательность — важный талант для будущего журналиста. — И пахнешь по-другому… — Джеймс, — шикает Лили. — И выглядишь так, будто тебя хорошо… — Джеймс! — по всей видимости, Эванс пинает его под столом. — …накормили, — заканчивает тот невинно. — Что ты подумала, извращенка? Марлен хохочет так, что на неё оборачиваются с соседних рядов, и свешивается к их столу, утягивая себе и Мэри по стаканчику. — Ммм, а что это у тебя на шее, Блэк? — она отставляет кофе и, как непоседливый ребёнок, оттягивает воротник рубашки в сторону. — Мэри, Мэри, смотри! Он отбивает руку нахалки. — Мои глубокие познания в судмедэкспертизе подсказывают, — деловитым тоном протягивает Макдональд. — Что на мистера Блэка было совершено нападение похотливым пылесосом. И эти две дуры отбивают друг другу пять и ржут как не запряженные кобылы. — Ну хватит! — вспыхивает Эванс, хлопая ладонью по столу. — Как дети малые! Все разом притихают и становится заметно, как Лили сама пугается собственной вспышки — буквально уменьшается на стуле и отводит взгляд. — Вам не кажется, — более спокойно продолжает она. — что у Сириуса могут быть причины, чтобы не трепать о подробностях своей личной жизни? Я думаю, он расскажет, когда захочет сам. Сириус ловит на себе взгляд её проницательных глаз и поджимает губы. Она поняла. И не говорит. Помогает ему? Почему? Джеймс опадает на стуле и начинает копаться в конспектах. Девчонки резко начинают обсуждать необходимость похода в Sephora. Профессор Стендалл входит в аудиторию, а Сириус… Сириус правда хочет всё рассказать. В действительности — ему неймётся. Но что? То, что сегодня его разбудили поцелуи в живот? И первое, что он увидел с утра — это растрёпанный профессор Люпин со съехавшими очками на нос, в сириусовской футболке? Той, которая с надписью «Without you I’m nothing». А после — Ремус сделал ему минет? Или то, что он, похоже, вообще не спал, потому что когда они вышли на кухню, на столе уже была стопка идеальных панкейков и пара кружек чая? Может, про то, что Сириус в его рубашке сейчас, а Ремус так и не снял ту футболку, а просто накинул на плечи кардиган? Или про то, что с утра они поехали на другой конец города за конспектами Сириуса, и он мог бы переодеться, мог, но не стал? Вероятно стоило сказать, что Ремус заказал кофе всей их компании в качестве извинений за вчерашнюю отмену занятия? Или что наизусть помнит, что пьют его студенты? А может, рассказать, что они не могли выйти из машины, потому что Сириус ну просто не хотел уходить. Не мог физически этого сделать. И, в перерыве от поцелуев, Ремус предложил познакомиться с его сыном сегодня? Что Сириус уже чувствует себя частью его семьи? Что он счастлив как никогда? Он не должен этого говорить. Но сказать что-то нужно. Сириус морщится и толкает Поттера в плечо. — Джейми, — шепчет он. — М? — Ты прав, я встречаюсь кое с кем. — только сейчас Сириус выдыхает. — Он ахуенный. И… я думаю, это серьёзно. — Джеймс отрывается от конспектов и поднимает на него заинтересованный взгляд. — На самом деле я… люблю его. Эванс не смотрит в его сторону, но её ручка застывает посреди строчки, и Сириус ловит, как едва дёргается уголок её губ, прежде, чем она продолжает писать. Ну вот. Сириус сказал это вслух. Пусть и не Ремусу. Но мир не рухнул. Вроде как. Джеймс заметно оттаивает и улыбается, хлопая его по плечу. — Спасибо, что рассказал. Я очень за тебя рад! — Может, вы сможете познакомиться в следующую пятницу на выставке Рега. Сириус не знает сам, зачем так сказал. Перед глазами всплывает светящийся баннер с надписью: «ЭТОМУ НЕ БЫВАТЬ». Ремус никогда не согласится знакомиться с его друзьями ещё раз. Не как лектор, а как его парень. Это бред. Но слов не вернуть. А к пятнице Сириус что-нибудь сочинит. Что у его парня командировка или он заболел. Что-то вроде того. Лили наклоняется к нему ближе, чтобы не слышали остальные. — Я правда рада за вас. И буквально на секунду сжимает пальцами его ладонь. Сириус открывает рот, но сразу же захлопывает его обратно. Молча смотрит на рыжую лису, которая уже мастерски делает вид, что никакой сентиментальной паузы не было — дальше строчит свой разноцветный конспект. Ладно. Она правда знает. Сириус не уверен, хорошо это или плохо. Ну внутри что-то тихо сдувается, потому что теперь он не один. Каким-то образом жизнь продолжает идти своим чередом. До конца занятия он старается слушать лекцию. Механически записывает пару строк про тенденции в современной литературе и рисует на полях какие-то каракули, смотрит в окно. Но по большей части думает о том, что через несколько часов он снова увидит Ремуса, познакомится с его сыном. У них будет семейный вечер. У Сириуса их не было лет шесть? Разумеется, если считать вечера дома Блэк чем-то семейным. Весь оставшийся день на фоне тихо играет одна и та же заевшая песня. Каково это? Познакомиться с уже почти взрослым сыном любимого человека. Что говорить? Как себя вести? Он понятия не имеет, потому что раньше до такого не доходил никогда. Он отвечает на вопросы преподавателей, сдаёт работы, смеётся над чем-то. Всё как обычно. Почти. Только между делом поглядывает на часы, а Джеймс ловит это и ухмыляется — молча, но достаточно красноречиво. Когда раздаётся последний звонок, Сириус подрывается с места первым, но задерживается в дверях, решив проверить телефон. Уведомлений нет, но почему-то висит один пропущенный от Ремуса. На ходу Сириус перезванивает ему. Проходит один гудок. — Привет, — Ремус выпаливает тихо и слишком быстро. — Ты уже закончил? Сириус не знает, ему умилиться такому вниманию или оскорбиться контролю. Поэтому он умилится контролю. — Уже выхожу, не переживай, папочка. — О боже… — вздох в трубке. — Только не говори так при Тедди, прошу. Сириус прыскает и закидывает рюкзак на плечо. — Я подумаю. Смотря как ты будешь себя вести. — он машет ребятам и выходит в коридор. — Ты что-то хотел или просто соскучился? — И то и другое. — отвечает Ремус как-то задумчиво. — Хотел узнать, нужно ли тебя встретить? Сириус перепрыгивает две ступеньки за раз. — А ты что, — он переходит на шёпот: — не здесь? — Нет, я… — пауза. — уже дома. — Ну ладно, — выдыхает Сириус. — Я не заблужусь, не переживай, фи гариад. В трубке слышится неразборчивый шум. Через пару секунд Ремус хрипло отвечает: — Жду. И сразу же сбрасывает звонок. Сириус не придаёт этой странности особого значения. Только чувствует, как внутри всё сжимается от предвкушения. И даже не замечает, как Лили догоняет его на лестнице и коротко улыбается. — Удачи, — говорит она тихо, так, чтобы слышно было только ему. — Спасибо. Сириус вылетает из университета и от чего-то хочется беспричинно смеяться и пинать камни на тротуаре. Он почти доходит до поворота на Монтегью-стрит, когда тормозит перед витриной небольшой кондитерской. За стеклом расставлены аккуратные ряды пирожных, тарталеток и каких-то невероятных тортов, покрытых зеркальной глазурью. Денег у него не густо, но идти знакомиться с сыном своего парня с пустыми руками — ну как-то уж совсем некрасиво. Плюс, завтра у него целых два собеседования, и если уж совсем повезёт, то уже послезавтра он окажется цисгендерным белым мужчиной с официальной работой! Как будто вся его жизнь сводится к бухгалтерии, где можно списать любую тревогу в графу «будущее». Так он стоит и пялится на витрину, на собственное отражение в ней, на аккуратный торт с ягодами, который смотрит на него в ответ. И заходит внутрь. Ещё через пару минут последние деньги уходят на торт, который в кондитерской в центре Лондона стоит дороже, чем он рассчитывал (удивительно!), а продавщица смотрит на него с лёгким подозрением, пока он копается в банковском приложении, проверяя остаток. Но выйдя оттуда с маленькой коробкой, перевязанной бумажной лентой, он чувствует себя самым взрослым человеком на свете. И нищим. Но самым счастливым! До квартиры Ремуса остаётся минуты четыре, и Сириус почти бежит, но прямо бежать — некрасиво. Поэтому он идёт быстрым, пружинистым шагом, стараясь не размазать слишком дорогой торт по стенкам коробки. Влетев на третий этаж, он едва успевает нажать на звонок, как дверь открывает Ремус. И всё в нём какое-то слишком быстрое. Он не говорит ничего. Просто смотрит долю секунду, и в следующую уже тянет Сириуса внутрь, буквально выдёргивая из пространства коридора. Никаких «привет» или «проходи». Он просто хватает Сириуса за плечи, и обнимает так крепко, что у того что-то хрустит в спине. Слишком долго. И слишком сильно. Сириус замирает на мгновение, чувствуя, как Ремус утыкается носом ему в макушку, как его руки сжимают лопатки, как коробка неудобно упирается между ними. Это не поцелуй у двери и не «соскучился». Что-то другое. Почти нуждающееся. Сириус не отстраняется. Только наклоняет голову, чтобы устроиться поудобнее. — Эй… — тихо говорит он, почти смеясь. — Ты раздавишь мой торт! Ремус издаёт странный звук — не то смех, не то вздох. Что-то между. И наконец отпускает. Но не до конца и не резко, а мазохистично-медленно отрывая пластырь. На его лице — улыбка. Такая же тёплая, как обычно. Слишком тёплая. Почти до боли под рёбрами. — Ты купил торт? — Это… нормально? Я не знаю, как правильно, но… Ремус молча забирает коробку, ставит её на консоль в прихожей, а потом снова тянет Сириуса к себе — на этот раз мягче, не так отчаянно, но всё равно дольше, чем требуется. — Это идеально, спасибо, — шепчет он куда-то в висок и сразу вписывается поцелуем в губы. Сириус не понимает, отчего у него внутри так странно щемит. Почему от Ремуса пахнет алкоголем. Почему его объятия сегодня кажутся не просто нежными, а спасательными. Для кого? Ремус уводит их в гостиную практически сразу, не давая задержаться в прихожей. Из гостинной — на кухню, и Сириус сразу замечает: здесь что-то не так. Не в плохом смысле. Скорее — слишком. Вчера здесь был лёгкий творческий беспорядок и жизнь. Сегодня — стерильная, выставленная напоказ правильность. — Присаживайся. Я сейчас. — кидает Ремус и отправляет торт в холодильник. Только здесь Сириус обращает внимание на то, что глаза у него какие-то красные и немного опухшие. Он уже открывает рот, чтобы спросить, но сразу же замечает разделочную доску с нарезанными кольцами лука и получает негласный ответ. — Что ты готовил сегодня? — интересуется Сириус, располагаясь на стуле поудобнее и кидая взгляд на светящуюся духовку. — Домашнюю пиццу, — Ремус оживает, и в его голосе проскальзывает что-то радостное. — Ну, знаешь, хотел сделать что-то… неформальное. Чтобы мы не чувствовали себя как на приёме. Тедди её любит. И ты, наверное, тоже. Я не был уверен, но решил, что хуже не будет. Он говорит быстро. Слишком. Слишком жестикулирует. И ставит бокал перед Сириусом раньше, чем тот успевает понять, откуда он вообще взялся. — Я подумал… — Ремус немного мнётся. — Что ты наверняка устал и захочешь расслабиться. Сириус медленно переводит взгляд с бокала на собеседника. — Ты уже выпил? — спрашивает он аккуратно, будучи неуверенным в том, может ли задавать подобные вопросы. Пауза выходит короткой, но ощутимой. — Я немного нервничаю, если честно, — скомкано отвечает Ремус, делая неопределённый жест руками. — Это нормально. Я же не каждый день знакомлю кого-то с сыном. В ответ Сириус весьма философски и многозначительно кивает, как будто и правда понимает его эмоции, а предложенная причина объясняет все происходящие странности. Ремус возвращается к кухонным полкам слишком резко — принимается расставлять посуду на столе. — Я, кстати, хотел пригласить Пита, — тараторит он, перебивая себя сам. — Он мой лучший друг, знаешь. И он, если честно, очень за нас… переживал. Ну, в хорошем смысле. Болел. Я бы хотел, чтобы вы познакомились в более… неформальной обстановке. Но потом подумал, что это, наверное, перебор. — он коротко смеётся — немного не вовремя, но мягко. — Пита? — Сириус хмыкает, не отрывая взгляд от бокала. — Да, — Ремус кивает, но не смотрит на него. Он смотрит куда-то в сторону, куда угодно, только не в глаза Сириусу. — Он был рад, когда узнал, что мы… что у нас всё серьёзно. Сириус молчит пару секунд, переваривая. — Я пока не готов к Питу, — отвечает он честно. — Не то чтобы я всё ещё обижался на его крысиный поступок, просто… можно по одному испытанию за раз? Ремус торопливо кивает. — Да. Да, разумеется, ты прав. И снова уходит в домашнюю суету. — Тонкс скоро возвращается из Штатов, — продолжает он уже откуда-то сбоку, раскладывая приборы. — Мы могли бы как-нибудь собраться все вместе. Все мои… близкие люди. Близкие люди. Ремус думает об их будущем, строит совместные планы, а ещё вчера говорил, что боится загадывать. Сириус… тоже хочет. Может? Он делает широкий глоток, обжигающий горло, чтобы решиться. — Кстати… об этом. — Сириус отставляет бокал и пытается вставить буднично, между делом. — В следующую пятницу у моего брата открытие первой выставки. У меня есть приглашение на двоих. Я… я хотел спросить, ты не хочешь пойти со мной? — непроизвольно он прикусывает щёку изнутри. Ремус оборачивается к нему и выглядит искренне удивлённым. — Но… Должен предупредить, что там будет всё моё богоизбранное семейство, — сразу же добавляет Сириус, чтобы Ремус понимал, на что подписывается. — А ещё… Лили и Джеймс. Регулус сам их пригласил, но всё равно — мы все будем там в одном пространстве. — он делает паузу, чувствуя, как пересыхает в горле, и поспешно заканчивает: — Я правда пойму, если ты откажешься. Это… слишком. Ремус смотрит на него долго, и по его выражению лица не совсем понятно, что именно происходит под ним. Сириус уже готов отступить, сказать, что это была глупая идея, но Ремус опережает его. — Сириус, — он произносит его имя мягко, практически ласково. — Ты можешь рассказать своим друзьям о нас теперь. Если хочешь. Это явно не то, что ожидалось услышать. — Правда? — У меня есть причины считать, что мистер Поттер или мисс Эванс заслуживают твоего доверия. Они не те люди, которые решат об этом донести, — Ремус небрежно пожимает плечами, — И если ты хочешь, чтобы они знали… я не против. — он улыбается и делает шаг навстречу, его рука ложится на затылок Сириуса, пальцы запутываются в волосах. — иначе это выходит нечестно, что я болтаю обо всём со своими друзьями, а ты… Он наклоняется, почти касаясь губами его губ. Сириус чувствует тепло его дыхания, его запах — снова алкогольный и горько-сладкий, чему сложно подобрать название. В груди становится тесно и слишком тепло. А Ремус целует его без игры — сразу откровенно и достаточно глубоко, чтобы это самое тепло отлило от груди к низу живота. И чтобы Сириус это нехотя прервал. — Ты уверен, что нам можно сейчас? — нервная улыбка сама прыгает на лицо, и Сириус сразу же принимается поглаживать Ремуса с толикой извинения. — Не очень-то хочется встречать твоего сына со стояком. Ремус виновато усмехается. — Ты прав. — и, прежде, чем отстраниться, чмокает в щёку. — На самом деле, я должен тебе кое-что рассказать… Ремус открывает рот. И в этот момент раздаётся дверной звонок. Ремус моргает слишком медленно, а когда открывает глаза, выглядит немного потерянным. А звонок продолжает настырно жужжать. — Тедди пришёл. — Ремус поджимает губы. — Наверное, не может найти ключи, как обычно. Он отступает на шаг, и воздух заполняет пространство между ними. Что он хотел сказать? Ремус идёт к двери. Сириус провожает его взглядом, чувствуя, как внутри пощипывает странное беспокойство. Только сейчас он понимает, что всё это время старательно игнорировал панику перед встречей с подростком. Чего ему, собственно, нервничать? Он не успевает разогнать эту мысль, потому что в следующую секунду щёлкает дверной замок и жужжание звонка прекращается. Из коридора слышится голос: — Решил позвонить, чтобы не травмировать психику. Мало ли чем вы там занимаетесь. Голос почти как у Ремуса, но немного более звонкий и резкий, с лёгкой картавостью в произношении. Под рёбрами что-то стягивает, Сириус делает глубокий вдох, чтобы набраться смелости на банальную вежливость — просто обернуться и приветливо помахать. Так делают люди? И он правда оборачивается, уже поднимает руку и застывает. В прихожей разувается парень. Длинный и тощий. На нём мешковатые варёные джинсы и странного вида футболка. Но это не то, что бросается в глаза первым. Первым делом в глаза бросается его кучерявая голова ярко-бирюзового цвета. И Сириус предпочёл бы игнорировать этот факт до последнего. Но этого сделать не удаётся, потому что победив свои кеды, тот оборачивается. Сириус видит его лицо, и не требуется дольше секунды, чтобы Тедди-сын-Ремуса превратился в Эдварда-из-музыкального-магазина. Их взгляды пересекаются. Эдвард-Тедди-Люпин зависает в коридоре. Сириус — посреди кухни. И Сириус видит, как лицо Эдварда медленно, но верно сливается с цветом его же волос, и сам не двигается, лишь опускает руку, которой только что планировал помахать. Просто пялится на этого парня — на его бирюзовую башку, на его насмешливый рот, который уже открывается для чего-то колкого. И внутри, в том самом месте, где всё это время прятались все «почему», что-то тихо надламывается и никак не хочет складываться обратно. — О-о-о-кей, — протягивает Эдвард, разрывая натянувшуюся тишину. — Вопрос на засыпку, — он обращается к отцу, который явно не улавливает суть возникшего напряжения. — Мне нужно знать, как его правильно называть, чтобы не ошибиться при людях. Папа номер два или старший брат с привилегиями? Брови Сириуса ползут на лоб. Внутренний метроном тикает между тремя вариантами: рассмеяться, ахуеть или оскорбиться. Он не выбирает никакой. Потому что ни один из них не кажется хоть сколько-то безопасным или уместным. — Ты думаешь, это смешно? — голос Ремуса звучит настолько спокойно, что становится ясно, насколько он сейчас неспокоен. — Похоже, что я смеюсь? — сразу же парирует Люпин-младший, не планируя уступать. И в его голосе больше нет той небрежной наглости. Только защитная, колючая злость. Сириус не решается вставить реплику. Только пытается провалиться в обивку стула, но, к сожалению, стул — не бездонная яма, а просто мебель, которая не способна его скрыть. К такому развороту судьбы жизнь его не готовила. Он сидит, сжимая в пальцах бокал с недопитым бренди, чтобы хоть чем-то занять свои руки и заземлиться. Ремус тяжело вздыхает, проходит на кухню и выключает духовку. Звонок звучит слишком громко. Этот бытовой жест выглядит почти абсурдно в своей обыденности. Как будто сейчас его главная проблема — не пересушит ли он тесто. — В таком случае, — говорит он, не оборачиваясь. — сейчас тебе лучше спокойно сесть за стол, — пауза. — и извиниться. Эдвард фыркает. — И не подумаю. Он тут же разворачивается в сторону коридора и шагает слишком самоуверенно. Останавливается у двери в свою спальню ровно на секунду. — Постучи два раза, когда закончится мероприятие, — бросает он через плечо. — Не хочу видеть ничего, что потом придётся прорабатывать у психотерапевта на твои кровно заработанные. И хлопает дверью. Резко становится тихо, и воздух вздрагивает, как после удара. Ремус бросает в закрытую дверь: — Эдвард Ремус Люпин! Из-за неё слышится неразборчивый крик. Становится слышно, как гудит холодильник, как тикают часы на стене, как бьётся собственное сердце. Ремус стоит, глядя в пустой коридор, и Сириус видит, как его плечи опускаются. Как он заставляет себя вдохнуть. Потом он подходит медленно. Останавливается рядом, наклоняется и целует Сириуса в макушку. — Всё должно было быть не так, — шепчет Ремус куда-то в волосы. — Прости. — и ласково убирает за ухо прядь, заставляя взглянуть на себя. От его разбитого вида полоснуло под рёбрами. — Подожди минуту, я скоро вернусь. Не дожидаясь ответа, он выпрямляется и идёт вслед за сыном. Сириус остаётся один. В голове — ни одной мысли. Лишь белый шум. Он сидит на чужом кухонном стуле, сжимая в пальцах бокал, и смотрит на дверь, за которой только что скрылся Ремус. Дрожащей рукой отставляет бокал на стол слишком аккуратно, чтобы не издать лишнего звука. Потом медленно поднимается, на цыпочках проходит в гостиную и выскальзывает за балконную дверь. Холодный воздух обжигает лицо, и Сириус ловит себя на том, что всё это время не дышал. Он достаёт телефон. Пялится на него. Не знает, что делать. Позвонить Барти? Написать Эвану? Сказать, что его жизнь — это ёбаный цирк, в котором он, видимо, единственный, кто не знает сценария? Он не знает, смеяться ему или плакать. Поэтому он просто стоит на балконе, смотрит на небо и ждёт, сам не зная, чего. Убирает телефон обратно в карман и вместо него достаёт электронку. Делает затяжку. Долгую, глубокую, до рези в горле. И думает о том, почему всё складывается вот так? Почему Ремус не сказал ему, где работает его сын, когда Сириус поделился, что видел вакансию в музыкальном магазине на Блумсбери? Что сын его — наглый, мелкий, невыносимый засранец без малейшего понятия о границах дозволенного? И почему… В этот момент дверь на балкон открывается, в проёме вырисовывается бирюзовая голова. Эдвард оттягивает петли на джинсах большими пальцами, покачивается с пятки на носок. — Можно? Сириус бросает ему раздражённый взгляд — он-то хотел побыть в одиночестве и хоть немного передохнуть от этого балагана. — Это вроде как твой дом, так что не мне решать — можно тебе или нет. Люпин младший хмыкает, явно довольный полученной дозой желчи и заваливается внутрь. Мнётся пару секунд. — Мир? — Эд протягивает мизинец и после затянувшейся паузы добавляет: — Да не буду я больше к тебе подкатывать, клянусь! — стоит Сириусу принять его примирительный мизинец, как малолетний пиздюк начинает трясти его руку, расплываясь в улыбке. — Я даже не гей, представляешь, насколько это ебанутая ситуация? К слову, отец тоже не гей, так что… Сириус поднимает на него взгляд. Внутри смешивается какой-то странный коктейль из иронии, колкости и чего-то другого… узнавания? — Да что ты говоришь, я-то не догадался! Он пялится на Эдварда, глаза бегают по его чертам лица: по носу с горбинкой, по хитрым тёмным глазам, по еле заметным веснушкам, по кривой ухмылке. Только сейчас он узнаёт в нём Ремуса. Видит не Эдварда из музыкального магазина, а того маленького Тедди со снимка, похожего на отца как две капли воды. Это его ебучая копия. Только поменьше, понаглее и с кислотными волосами. Как он сразу его не узнал? Но этот тон, что-то совсем неуловимое, какая-то манера что ли — это чистейший Лунатик, это было заметно ещё в их первую встречу, но с каждой минутой это становится всё очевиднее. И это осознание ощущается как-то… Должно быть, Сириус слишком внимательно разглядывал Эда разинув рот, что тот аж покраснел и смущенно опустил их руки, но пальцы не расцепил. — Слушай, я знаю, что только что обещал не подкатывать, но… — он нервно смеётся, и Сириус резко одёргивает свою ладонь. — ты только скажи если тебя как-то впечатлят выкрутасы на скейте или сальто через перила — я научусь! Эд не может быть так необъяснимо похож на Лунатика, также как и Лунатик похож на Ремуса, это не… Какие перила? — Стоп, что ты только что сказал? — Ну… Скейтборд! — Эд прыскает. — Ты что, не знал, что отец был просто ебучим монстром? — Сириус мотает головой, слишком медленно, пытаясь уложить услышанное. — Боже, ещё скажи, что ты не слышал что он играл в группе в молодости? Если нет, то я тогда вообще не в душе, почему ты с ним… Он трещит что-то дальше, но Сириус его уже не слышит. Внутри медленно рассыпается старательно выстроенный воздушный замок. Потому что это всё не сраное совпадение. Лунатик похож на Ремуса, а Эд — на них обоих. И именно сейчас он смотрит на него, на своего Лунатика, но из прошлого. На такого, каким он был, когда играл в Moon Walker. Потому что он его воспитал. Потому что Эдвард, блять, его сын, его чёртова копия. А Лунатик, приехавший на его день рождения в костюме Человека-паука, перепрыгнувший лестничную клетку так, словно ему это ничего не стоило, и его дурацкий, невыносимый профессор (его парень вообще-то), со всеми этими его книжками, умными фразами и слишком хорошо видящими его глазами — это один человек. А Сириус… всегда это знал. Просто не хотел понимать. С их столкновения в коридоре. Тогда они врезались друг в друга, потому что друг с другом и переписывались. Он сразу заметил в ухе прокол, но не предал значения. Он, сука, всегда это чувствовал, даже сон этот сраный видел. Даже когда целовал Лунатика и ненавидел себя за то, что думал о другом, он знал, что это он. Или хотел, чтобы был. А сейчас… сейчас он чувствует так, словно его попросту наебали. Лунатик всё время с удовольствием выслушивал его нытьё про профессора и советы давал, как оказалось, касательно себя самого. А Ремус — даже не удосужился врать. Ни разу ему не соврал ни как Лунатик, ни как профессор. Просто не сказал. Ремус же не умеет врать, да? Он бы не стал. Он же хороший человек. Хороший человек, который… просто играл с ним? Который просто пришёл в стрип к своему студенту? Который просто смотрел, как он дрочит на камеру за донат? Писал ему одновременно с двух аккаунтов? Скрыл подписчиков и фотографии? Спрятал гитару? А Сириус — даже не спросил, почему он не может увидеть его лица, почему не может услышать голос. Наверное, он просто не заслужил правды. Всё это грёбаное время, пока он жрал себя изнутри тем, что он блядская ненасытная шлюха, которой мало одного человека, пока он думал, что пытается понять, кого он любит на самом деле, а кого использует — Ремус и был тем самым одним. Машинально пальцы тянутся к полумесяцу на груди, но Сириус его вчера снял. Винил себя, что не сдержал слово, что избавился от напоминания о человеке, которого предал. Кто кого предал, Ремус? Дверь открывается снова, но на этот раз Сириус уже не оборачивается. Теперь он знает вошедшего достаточно, чтобы не хотеть видеть его. Оставаться здесь он не хочет тоже. Смотрит вниз — на соседние окна, на двор, мысленно прикидывая высоту и возможность сбежать вот так — прямо с балкона. — Там всё готово, вы можете проходить за стол, — говорит как человек из какой-то другой версии реальности, в которой всё продолжает идти своим чередом. Эд выскальзывает в гостиную, а Ремус… Ремус подходит ближе. Руку кладёт на плечо, как любой другой заботливый и любящий. Она обжигает. От неё хочет дёрнуться. Но Сириус застывает. Не знает, что делать с его рукой. Сбросить или оставить. Поэтому не делает ничего. — Ты как? — ласково интересуется он, и от этого тона почему-то коробит. — Не обижайся на Тедди, пожалуйста, я знаю, что иногда с ним бывает сложно. — и трётся щекой о макушку. Сириус аккуратно и медленно снимает руку с себя, делает шаг назад. — Мне пора. И его голос настолько пустой, что звучит как будто от кого-то другого. Он даст уйти? Ремус замирает. Его взгляд становится тяжёлым, нуждающимся. Тем самым, который Сириус так любил ловить на себе. Сейчас он хочет, чтобы его никогда не было. — Я… — Ремус делает шаг вперёд, но останавливается. — Я знаю, что это не самое подходящее время и место, но Сириус… — Сириус не знает сам, почему всё ещё здесь, может ждёт, что проснётся, а это всё окажется просто дурным сном. — Всё то время, ещё до того, как ты согласился попробовать, каждый день я надеялся, что ты это поймёшь, но и боялся этого больше всего на свете. Я так не хотел тебя оттолкнуть, показаться странным, навязчивым, попросту ёбнутым. Но теперь я понимаю, что ты принимаешь меня, и должен признаться тебе, что я л… Нет, это не сон. Слишком. Много. Всего. — Не надо. — Сириус сам обрывает его. — Я не хочу этого слышать теперь. Я… не могу. Он отталкивается от перил и обходит Ремуса, как прокаженного — торопливо и по широкой дуге. Тот перехватывает его руку — почти невесомо, но Сириус вздрагивает как от удара наотмашь. И Ремус его отпускает. Его пальцы бессильно соскальзывают с запястья, и спиной Сириус чувствует его взгляд, натягивает улыбку, на пороге оборачиваясь на него. — Знаешь, было весело, — хмыкает Сириус. Его голос становится бархатным и продажным. — Спасибо за трах, на этот раз можешь не расплачиваться. И выходит за дверь. Наощупь находит свои ботинки в прихожей. Пальцы не слушаются, дрожат, никак не удаётся завязать тупые шнурки. Он не смотрит по сторонам. Не смотрит на Эда, который молча пялится на него. Не смотрит на накрытый стол. На диван. На камин. Он вообще старается ни на что не смотреть — только на свои деревянные руки, которые никак не могут завязать этот ёбаный узел. — Сириус. Он не реагирует. Внешне по крайней мере. Внутри… Внутри всё сыплется вниз. — Пожалуйста, — голос звучит надломленно-тихо. И от этого только хуже. Пожалуйста, что? Он не спрашивает. Потому что если спросит — услышит ответ, в который захочет поверить. Опять. Какой же дурак. Сириус старается не думать и не слушать, соскребает остатки гордости и побеждает шнурок. Второй. Подрывается. Закидывает рюкзак на плечо. — Хорошего вечера, профессор, — кидает он и вылетает за дверь, не оборачиваясь. Он бежит по лестнице слишком быстро, пропуская по несколько ступеней за раз так, что чуть не летит кубарем через весь пролёт. Сам не знает, от чего так бежит. Просто так надо. Быстрее уйти. Внутри пустота. И всякие мысли о том, как ещё нужно было поддеть. Напомнить про никаких ожиданий и обязательств. Про то, что неделя закончилась и им пора разойтись. Что эксперимент не удался. И, обязательно, обратиться на вы. Только что-то в районе затылка беззвучно гудит, намекая, что если он остановится — то не сможет уйти. Сириус спотыкается на предпоследней ступеньке и тормозит. Оборачивается — тишина. Он не вышел за ним. Глаза начинает щипать. Сириус с пинка открывает дверь и выбегает на улицу. Сам уже задыхается. Дрожащими пальцами достаёт телефон, чтобы вызвать такси. И понимает — денег у него нет. Он потратил последние на ёбаный торт. Ну что за пиздец?! Тело требует исчезнуть на скорости, уйти поскорее, чтобы его сейчас не видел никто вот таким. Но вместо такси он тащится ко входу в метро на Рассел-сквер. Он идёт по улице, не чувствуя ног. Не чувствуя холода. Не чувствуя ничего, кроме дрожи. Спускается по эскалатору, и ступени уходят из-под ног. Не держится за перила. Просто стоит, глядя в никуда. На каждой станции всем от него что-то нужно. Все пялятся так, будто в метро снизошла покойная королева или Иисус Христос — не меньше. Сириус не знает, в какой угол забиться, лишь бы на него не смотрели.    Остановку, другую, третью — не происходит ничего. Мир вокруг ни капли не изменился, а его телефон не разрывает от звонков или от сообщений. Он убеждает себя не смотреть ещё одну остановку, только в голове полощет мысли о том, сколько успел распиздеть Лунатику про профессора.    Наверное, ему было очень смешно.   А он был убежищем, где Сириус мог позволить себе быть настоящим. И оказался его же профессором. И каждый раз видел его через кожу — насквозь.    Полностью обнажённым.    Не было ни одной грани Сириуса, которой бы он не захотел овладеть.   Кто из них от кого зависим?    Сириус всегда думал, что он. Он всегда слишком.    Но Люпин просил его не уходить.    Он ещё хочет этого?     Неугомонная рука лезет за телефоном в карман. Вагон резко покачивается. Экран загорается — уведомлений там нет. Нет никаких пропущенных.    Значит — не так уж и сильно нужен.    Тогда вопрос: на кой чёрт это всё?    Сириус открывает контакты и быстро находит нужный. Профессор хуйло — так нужно было оставить его — летит в чёрный список.    Так Сириус не узнает, что тот не писал. Нельзя написать, когда заблокирован.   Вместо того, чтобы убрать телефон, открывается инстаграм. Нужно избавиться от него и там. Удалить переписки и фотографии, заблокировать. И Лунатика, и Ремуса.    Но не получается — потому что белый экран — лента не прогружается.    Ну и в пизду. Сириус сделает это позже.    По дороге домой, он просто в мыслях ругается.    Ну и мудак!    Сам не до конца понимая, кто именно.    Нужно же было это придумать:    “Тебе стоит подружиться с профессором”!  “Только, пожалуйста, не снимай кулон”. “Я хочу, чтобы какая-то часть меня оставалась с тобой”.   

Ты остался весь, Ремус, весь.

От тебя не избавиться.

  Даже сейчас — один звонок — и Сириус полетел бы обратно.    Но звонка нет. И он остаётся наедине — вдвоём со своей ненавистью. Но скорее к себе. К своей собственной глупости.    Добравшись домой, не снимая ботинок, он падает на кровать и берёт телефон, чтобы, наконец, заблокировать. Чтобы не видеть его лица никогда, Сириус готов даже отчислиться.    Сириус бросает взгляд на экран, и вместо того, чтобы открыть входящие сообщения, застывает и сглатывает.    Новостной заголовок: “Тело молодого человека обнаружено сегодняшним утром, прибитым к берегу Темзы в районе Дептфорд, выше по течению от Гринвича”.    И над ним — фото Регулуса.