Зовите меня Стар Шайн, профессор

Мокрые пятки оставляют следы на лакированном паркете. Сириус шагает по доскам как по мудрёной карте — шаг, ещё один. Оступится — упадёт в лаву.  Ремус сидит на диване, откинувшись на спинку, в телефоне листает что-то. Музыка всё ещё разрывает колонку. Наверное, он не слышит шагов. Или Сириус подкрадывается слишком тихо.  Медленно он отрывает взгляд от экрана, оглядываясь в сторону ванной, и замирает, заметив Сириуса.  — Блядский боже, — совсем не профессорским тоном выдыхает он.  Просто мужчина, у которого внезапно отказал внутренний фильтр.  Сириус чувствует, как под кожей растекается что-то едкое, тёплое — не от смущения, а от обратного. От того, что читается в его глазах. Это подстёгивает сделать ещё три шага навстречу, остановиться прямо перед ним и уткнуться острыми коленями в его. Подстёгивает ухмыльнуться и промурлыкать:  — Соскучился?  Ремус откладывает телефон не глядя, промахивается мимо подлокотника — телефон падает на диван. Он не оборачивается. Встаёт. Медленно, не отрывая взгляд. Выпрямляется.  Сириус никогда не считал себя низким. Ремус не так уж сильно выше него. Но сейчас он огромный. И это застаёт врасплох. Ловит в ловушку. Заставляет смотреть на него снизу вверх. И от этого чувства внутри начинает свербеть.  Пальцы бережно ложатся на щёку. Гладят. И останавливаются. Взгляд скользит вниз, жадно пересчитывая на шее отметины. На ключицы. На голую грудь.  Лицо становится нечитаемым. На долю секунды — не больше. Слишком быстро, чтобы считать. Но Сириус понимает — он заметил.  Не успевает что-то сказать. Потому что в следующую секунду лицо напротив снова теплеет, а пальцы скользят с щеки на шею. Отводят волосы. Медленно. Почти осторожно. Как будто может спугнуть.  Ремус наклоняется ближе, заглядывает в глаза и шепчет куда-то в губы.  — Очень. Очень соскучился.  И целует его. Откровенно и глубоко. Будто они и не делали паузу.  Сириус чувствует, что задыхается. Не потому, что кислорода внезапно стало не хватать. В конце-то концов ему не двенадцать, и он знает, как правильно целоваться и как дышать.  Дело в другом. В том, что всё правильно. Как-то по-настоящему. И этого много настолько, что оно проглатывает его целиком. И хочется заскулить ему в рот. Прижаться влажной раскрасневшейся кожей к тонкой льняной рубашке. Позволить его рукам гладить по голой спине. Разрешить ему по-хозяйски сжимать ягодицы через полотенце.  Раствориться в нём. Слиться. И, желательно, не отпускать.  Не разлепляясь, Ремус утягивает его в коридор. Путаясь в ногах — собственных и чужих — каким-то чудом, на ощупь, они доходят до спальни. Заваливаются в неё.  Секунда.  Хлопает дверь. И Сириус со стуком вжимает в неё своего мужчину. Дрожащие пальцы одержимо цепляют пуговицы. Вынимают их из петель.  Одна.  Вторая.  Третья.  И рубашка летит на пол.  Ладони принимаются жадно его изучать. Беспорядочно ласкать и сжимать, ликуя от ощущения долгожданного, распалённого тела напротив.  На самом деле — любимого.  Пальцы, губы, язык очерчивают борозды шрамов и татуировки. Без разбора. Хаотично. Но каждую.  Взгляд упивается живописными кровоподтёками — личным автографом выше лобка. Сириус знает, что оставит ещё. Не один. Будет оставлять новые каждый грёбаный день. Потому что Ремус — его. Он сам так сказал.  Значит — Сириус может.  Он может, поэтому с вызовом сжимает член через ткань. Он просто каменный. Наверное, таким здоровым и твёрдым прибором можно кого-то убить.  Ремус не даёт с собой долго играть. Он тихо шипит. Толкается сначала в ладонь. А потом, отталкивается от двери сам. Наступает. Шаг за шагом, пока Сириус не упрётся ногами в кровать. Ещё один маленький шаг — и он без сопротивления летит на неё. Матрас тихо скрипит. Ремус нависает над ним.  — Я чертовски тебя хочу, — шепчет он севшим голосом куда-то в висок. И Сириус всем телом подаётся к нему.  Пожалуйста.  Сердце колотится бешено. По маленькому, качающему кровь органу в каждой грёбаной клетке. Этот жар переполняет его изнутри, рассыпается вспышками от кончиков волос до ногтей.  Интересно, Ремус сейчас чувствует это?  Нетерпеливые пальцы запутываются в полотенце, пытаясь его развязать. Ткань падает с бёдер на покрывало. И ладонь медленно скользит по животу вниз. Сжимает его член.  Мягкий член.  Блять.  Только что он стоял! Что за хуйня?! Сириус застывает. Открывается рот. Он пытается что-то выдавить из себя. Но не может. Просто открывает и закрывает его, как бестолковая рыба, неспособная на человеческую речь.  Он покрывается мурашками.  Весь.  Но не теми, которые от удовольствия. А от ужаса. Ремус продолжает его ласкать. Как будто его ничего не смущает. В глазах начинает щипать. Сириус жмурится, чтобы не дать слезам убежать.  Как можно стать импотентом в двадцать ёбаных лет? Его начинает трясти. Ремус замирает. И смотрит в глаза. Лучше бы он не смотрел.  — Всё… всё в порядке. — заверяет его Сириус таким тоном, от которого даже дураку станет ясно, что не в порядке ничего. — Ты можешь продолжать, если хочешь, я…  Я что? Потерплю?  Я привык? Ремус вдыхает и закрывает глаза. Секунду-вторую-третью он молчит. Сириус поспешно накидывает на себя полотенце, чтобы хоть чем-то прикрыть мозолящий глаза вялый член. — Сириус… — Ремус, наконец, открывает глаза, а его пальцы тянутся к щеке, ласково убирают за ухо прядь. — Ты сейчас не со мной. Ты сейчас для меня. А я… не могу вот так продолжать.  Сириус чувствует, как закипает. Его щёки начинают гореть. Он размахивает руками, сам не зная зачем. Как будто если он помашет ими усерднее, сможет разогнать весь этот бред.  — Это нормально! Такое бывает, что у пассива падает, — да, но в процессе. — главное, чтобы стоял у тебя! — весьма бесцеремонно он тычет пальцем в область топорщащейся ширинки второго. — Ты хочешь меня? — голос начинает срываться, звучать совсем обвинительно, но Сириус не может это сдержать. — Так трахни меня уже наконец!  На последнем слове он так мерзко всхлипывает, что сдерживаться смысла не остаётся. Поэтому он начинает рыдать.  Потому что это уже не исправить и не отмотать.  Пусть так.  Пусть Ремус увидит, какой он жалкий, несносный и бесполезный. Пусть лучше уйдёт, найдёт себе кого-нибудь получше, кто сможет хотя бы…  — Сириус, милый, пожалуйста… — Ремус глупо, болезненно-нежно начинает гладить его по волосам. Обнимает. Прижимает к себе. Амортизирует тряску. — Нам вовсе не обязательно это делать. Я не жду от тебя, что ты… будешь меня хотеть. Просто… не закрывайся и не уходи от меня. Прошу.  — Ты идиот?! Я, блять, хочу! — Сириус фыркает, пытается вывернуться, но Ремус держит его. — Дело… вообще не в тебе. Я не ебу, что происходит со мной.  Ремус тихо выдыхает и ослабляет объятия. Решается заглянуть в лицо. К счастью, Сириус уже закончил истерику.  — Я понимаю, такое случается. Мы… разберёмся с этим, хорошо? — поцелуй прилетает в макушку. — Хочешь… можем пока досмотреть фильм, м? — в ответ Сириус мотает головой. — Может… ты хочешь поехать домой?  Глаза закатываются сами собой. На каком ещё языке ему объяснить что он не хочет домой, он хочет его? И получит, даже несмотря та то, что тупой детородный орган решил подшутить.  — Я хочу провести время с тобой. Ты же мой бойфренд теперь, или как?  Ремус хмыкает, выпрямляется и тянется за рубашкой на полу, накидывает её на плечи.  Вид его тела, прячущегося под слоем ткани навевает только тоску.  — Хорошо… тогда можем просто полежать и пообниматься? Пойти погулять? Может… сыграть тебе на гитаре? Это глупо… прости. Хочешь, я могу тебе сделать массаж? Мне кажется, тебе нужно расслабиться. Я не буду тебя домогаться, клянусь! Просто… массаж. Или сыграем в настолку, или приставку… Боже.  Хочется провалиться под землю. Хотя бы скрыться под одеялом. Сделать хоть что-нибудь, чтоб Ремус перестал нянчиться с ним как с дитём. Пусть Сириус и сам понимает, что ведёт себя именно так.  Ремус продолжает и продолжает тараторить пытаясь найти тысячу вещей, которыми бы они могли заняться, кроме запретного слова на «с». А Сириусу непомерно хочется его заткнуть. Сказать ему: «Замолчи! Я и так тебя люблю. Я никуда не уйду».  Вместо этого он выдаёт:  — Массаж. Я выбираю массаж. — он пытается улыбнуться в самой непринуждённой манере. — А ты умеешь?  — А то! — Ремус сразу же подрывается с места, находу застёгивая рубашку. — Обучался в буддистском храме в Тайланде! — он дёргает бровями, явно намекая на какую-то шутку, шагает к двери и оборачивается у неё. — У меня нет специального масла… было бы странно, если бы оно у меня было, да? Хах… Но у меня есть кокосовое на кухне, я думаю, оно подойдёт, его нужно чуть подогреть. Не думаю, что оно сильно отличается от косметического и…  — Да, Ремус. Оно подойдёт.  Ремус улыбается ему как-то глупо. Раскачивается с пятки на носок. Уже дёргает ручку, но оборачивается опять.  — Устраивайся пока, ложись на подушки, я скоро приду.  Сириус швыряет в него одну из этих самых подушек, но Ремус уворачивается и исчезает за дверью, успев споткнуться о порог.  Господи…  Почему он начинает вести себя как подросток? Теряет свою сосредоточенность, уверенность, профессорский словарный запас.  Это смешно, но только чуть-чуть. По большей части — это очаровательно.  Как только хлопает дверь, Сириус выдыхает. Самое страшное уже произошло. Он опозорился, а Ремус — не разозлился и не ушёл. Он и сам нервничает. Несёт всякую хрень. Так что… Они просто два человека, у которых случился конфуз. Такое бывает. Всё хорошо.  Сириус решает оглядеться по сторонам: комната не такая, какой он её представлял. Не то чтобы представлял он специально. Когда-то давно она снилась ему. Но там картинка была другой.  Тёмное дерево. Стеллажи от пола до потолка. Книги в два ряда, корешок к корешку. Кровать с балдахином, тяжёлые шторы. Что-то из Хроник Нарнии, куда заходишь — и там другой мир. А тут — просто комната. В ней много воздуха. Кровать стоит под высоким окном.  Книжный шкаф есть. Но разношерстные книги на нём соседствуют с цветочными горшками и фигурками funko pop, расставленными без какой-то системы. Дарт Вейдер. Какой-то персонаж, которого Сириус не узнаёт. И кто-то из Странных дел. В футболке с дьяволом и длинными волосами. Как его? Эдди или Майк.  И… Человек-паук. Сириус задерживается на нём на секунду. И быстро отводит взгляд. Это просто совпадение. Хватит.  В углу — компьютерный стол. Ноутбук, несколько папок, органайзер с ручками, стикерами, какими-то мелочами. А сбоку — мини-холодильник.  Сириус хмыкает.  Интересно, что там?  Энергетики? Таблетки? Человеческие органы для продажи на чёрный рынок?  Он спросит позже. Или засунет туда нос.  Над столом — пластинки, прибитые прямо к стене. Если прищуриться: American Football, Mineral, Foxing. Сириус не знает таких. И Radiohead — «OK Computer». Это почти иронично — повесить такую пластинку прямиком над компьютером.  А правее, на специальном кронштейне — гитара. Акустическая. Светлая. Облепленная наклейками: нелепыми, разномастными, такими же дурацкими, как и татуировки владельца. Какой-то мультяшный кот, надпись «coffee first», радужный единорог и прочая подобная чепуха.  Сириус разглядывает её и чувствует, как внутри что-то сдувается.  Не та гитара.  У Лунатика была электро. Чёрно-красная. Он видел её много раз.  Значит, это не он. Показалось.  Сириус закрывает глаза и падает на живот, поправляя полотенце, чтобы оно не съезжало. Утыкается щекой в подушку и вдыхает её аромат. Она едва пахнет порошком и ещё чуть-чуть самим Ремусом. Его волосами.  Он гладит ладонями покрывало. Машинально, просто чтобы руки занять. Оно флисовое, в шотландскую клетку. Красно-зелёную. Мягкое, тёплое, немного пушистое. Да, что-то такое он ожидал.  Сириус проводит пальцами по краю наволочки. Ситец. Или что-то вроде того. Плотное, фактурное, немного жёсткое. Никакого шёлка или сатина. Сириус не знает, почему это важно. Но важно. Он лежит лицом в подушку, ощущая её фактуру щекой, и думает о том, что Ремус Люпин спит вот на этом. Каждую ночь. Ложится в эту кровать под окном, под это клетчатое покрывало, и засыпает с телефоном в руках. Его профессор по этике и эстетике. И он сейчас на его кровати. В его спальне. Ожидает массаж.  Этично и эстетично. Как по заказу.  За дверью слышится звон микроволновки, тихий хлопок, приближающиеся шаги. Ремус появляется в дверях спальни с небольшой пиалой в руках, вслед за ним тянется кокосовый аромат.  — Извини, что так долго. Это оказалось немного труднее, чем я предполагал.  Ремус присаживается на угол кровати. Сириус оборачивается через плечо, упираясь подбородком в подушку. — Я готов к вечеру спа. — говорит он тоном VIP клиента салона. — Жду от вас лучшего сервиса, мастер-сенсей. Ремус усмехается. Ставит пиалу на тумбочку, растирает масло в ладонях. — Ты только скажи, если будет больно. Или неприятно. Или… — он мнётся. — если захочешь остановиться. — И не рассчитывай. Я не отпущу тебя, пока ты не разомнёшь каждую мою мышцу.  — Постараюсь не разочаровать. Он трёт ладони друг о друга, согревая, и наклоняется к ногам. Бережно подхватывает лодыжку. Ремус не торопится. Разогревает связки ладонями. Потом — медленными круговыми движениями самыми кончиками пальцев.  Это так… неожиданно нежно, что Сириус закрывает глаза. Тёплое масло обволакивает кожу. Большие пальцы давят на свод стопы — аккуратно, но с ощутимым нажимом. Прокатываются по линии от пятки к подушечкам пальцев. Возвращаются. Ещё раз. И ещё. Сириус издаёт тихий звук — что-то среднее между вздохом и стоном. Боже.  Ремус прорабатывает каждый палец отдельно. Тянет, разминает, чуть прокручивает у основания.  Сириус и не подозревал, что в ступне столько узлов. И что их можно вот так… развязать. И в этот момент Ремус наклоняется и оставляет поцелуй на своде стопы. Сириус вздрагивает всем телом. И смеётся. — Эй! — он поднимается на локтях и оборачивается. — Вы правда настоящий массажист? Или извращенец-футфетишист?  Ремус обращает на него самый невинный на свете взгляд.  — Приношу свои глубочайшие извинения за непрофессиональное поведение. — Ремус складывает руки в молитвенном жесте, но его глаза улыбаются. — Не смог устоять. Вы можете оставить претензию в письменном виде.  — Ладно уж. — Сириус делано фыркает и снова падает лицом в подушку. — Продолжай. Ремус возвращается к ногам — переходит к икрам, затем к бёдрам. Масло тёплое, пальцы скользят по коже, глубоко проминают мышцы, поднимаются выше, задевают какой-то зажим. Сириус тихо шипит.  Большие пальцы проходятся вдоль кости, потом — раскрывающими движениями к внешней стороне.  Сириус чувствует, как что-то внутри отпускает. Что-то, что он, оказывается, держал. Сириус ждёт (скорее надеется), что рука соскользнёт. Заберется повыше, где по идее быть не должна. Что Ремус сделает что-то, что добавит сексуальный подтекст.  Но он не делает и намёка.  Ремус доводит работу до конца с одной ногой и принимается за вторую. Начинает заново — со стопы. С той же терпеливостью и дотошной нежностью. Только без поцелуя.  А жаль!  Какой же он выдроченец…  Когда обе ноги уже плавятся от его прикосновений, Ремус осторожно перебирается выше. Сириус чувствует, как матрас прогибается, когда Ремус устраивается у него на бёдрах — садится сверху. И чувствовать его вес на себе — слишком приятно. Приятно настолько, что хочется замурчать. Полотенце под ним сбивается, но не сползает, но Ремус всё равно целомудренно поправляет его.  Он снова выливает немного масла на ладони и принимается разогревать спину.  Ох, блять…  Наверное, только от этого можно испачкать покрывало.  — Сейчас будет немного сильнее. — предупреждает он тихо. — Скажи, если почувствуешь боль. Сириус кивает в подушку. Ремус проминает его усердно и медленно. Локтем — чуть-чуть, аккуратно. Костяшками. Большими пальцами — немного сильнее. И ни одного движения влево. Он делает это тщательно, практически самозабвенно, с полной отдачей.  И Сириус чувствует, что Ремус действительно не ждёт ничего, кроме этого. Что он не ждёт продолжения. Он правда делает… просто массаж. Как обещал.  И почему-то это невыносимо. Потому что эта сдержанность делает его только желаннее с каждым движением.  В следующий момент Ремус берёт его правую руку, отводит назад, сгибает в локте, тянет в бок.  Щелчок. — Ебать, — выдыхает Сириус в подушку. — Ты думал, я врал? — по голосу слышно, как Ремус улыбается.  — Я думал, ты понтуешься. — Я умею казаться лучше, чем есть.  Ремус проделывает тот же трюк с левой рукой и возвращается к спине. Проходит ещё раз сверху вниз — уже мягче, закрепляющими движениями. Разминает, гладит, втирает масло. Ладони широкие, тёплые, пальцы чуткие — они находят узлы, разбивают их, заставляют Сириуса то вздрагивать и шипеть, то выдыхать с облегчением. Сириус чувствует, как его начинает вести. Кожа становится слишком нежной, чувствительной. Не от масла — от его рук. Каждое касание разливается по нервам куда-то в низ живота, наполняет там приятной, тянущей тяжестью.  И вот, Сириус чувствует, что у него снова встаёт. Это приводит в тихий восторг.  Как мало нужно человеку для счастья.  Сириус немного приподнимается и ёрзает под под Ремусом, намекая. И очень удачно потирается о кровать.  Ремус не реагирует. Продолжает массировать его спину, будто не замечает весьма однозначных телодвижений. Сириус двигается откровеннее. Подаётся бёдрами выше — раз, два — так, чтобы стало точно понятно, чего он требует.  Ладони не сбиваются с ритма.  Спина — поясница — плечи — спина. Сириус скрипит зубами. Поворачивает голову, насколько может из своего положения, пытается поймать его взглядом через плечо. — Ремус, — его голос хрипит. Сириус сам его не узнаёт. — М? — А можно… — он сглатывает. — Можно мне углублённую программу? Ладони зависают на талии. — Уточни, пожалуйста, — голос Ремуса остаётся спокойным. Но в нём что-то трескается. Едва.  — С окончанием, — Сириус прикусывает губу и опять ведёт бёдрами навстречу.  Ремус смотрит на его обнажённую спину, на полотенце, которое съехало так, что видно немного лишнего. А затем — смотрит в глаза.  Ловит в них что-то и сглатывает. — Ты хочешь? Сириус переворачивается на спину так удачно, что полотенце соскальзывает на кровать, а член падает на живот со шлепком. Сириус улыбается своему излишне скромному массажисту нахальной улыбкой эксгибициониста. Смотрит на него снизу вверх.  — Ты хотел, чтобы я расслабился. — он хмыкает. — И ты очень постарался над этим, а теперь… я хочу, чтобы ты, — Сириус окидывает его взглядом и замечает, что Ремус и сам на пределе. Поэтому он решает его добить. — Доставил удовольствие мне.  Ремус выдыхает. Слишком шумно. Так, что это похоже на стон. Наклоняется, но скорее обрушивается, и целует его — нетерпеливо и глубоко. Потому что вся его выдержка от чего-то иссякла.  — Ты же знаешь, — шепчет он в губы, — что пользуешься моими слабостями, да? Сириус самодовольно кивает. Закрывает глаза. И чувствует, как Ремус опускается с поцелуями вниз: к ключицам, к груди, оттягивая губами пирсинг в соске, забираясь ему под самые рёбра. И дальше — по татуировкам, к животу, оставляя за собой влажную дорожку слюны.  Подушечки пальцев обводят татуировку на рёбрах, ту самую, на латыни, предупреждающую «не тронь». Ремус точно её перевел. Наверняка, он знает, какая это глава Евангелие, может, помнит и стих. Но он не слушает. Потому что он трогает. И заглядывает в глаза, самым бесстыдным образом ухмыляясь.  — А мне можно?  Кончик его языка облизывает кромку зубов. Сириус морщится, изнывая от закипающего желания.  Он выдыхает:  — Тебе можно всё.  И Ремус опускается ниже, засасывая тонкую кожу с внутренней стороны бедра. Он целует, кусает, облизывает, подбираясь ближе и ближе к жаждущему вниманию возбужденному органу, который он мастерски игнорирует. Сириус призывно выгибается под ним и запускает пальцы в его непослушные волосы, заставляет взглянуть на себя.  — Блять… — выдыхает он. — Ты надо мной издеваешься? Ремус глядит на него снизу вверх невинным взглядом щенка.  — Может, чуть-чуть, — шепчет и прикусывает распухшую от поцелуев губу.  Ремус Люпин — сущий дьявол.  Сириус не успевает это озвучить, потому что в следующую секунду ёбаный провокатор медленно обводит головку языком, пробуя вкус, лижет уздечку и берёт в рот.  Без помощи рук.  И Сириус забывает, какую колкость хотел бросить в ответ. Потому что рот Ремуса такой мягкий и влажный, блядски-податливый, что хочется толкаться в него до тех пор, пока не провалишься весь целиком.  Пальцы стягивают его волосы, Сириус закрывает глаза, позволяя ему делать всё, что тот хочет. А Ремус явно хочет с ним поиграть. То лениво выводит каждую взбухшую вену кончиком языка, то резко насаживает голову на всю длину, щёлкая глоткой, утыкаясь носом в бритый лобок. Отстраняется, мокро целует в головку и возвращается вновь. С каждым несдержанным стоном он довольно причмокивает и мычит, эти щекотные вибрации из его горла стекаются к основанию и скапливаются зудящим узлом в самом паху.  Ремус доводит его с такой естественной лёгкостью, что не остаётся сомнений — он знает, что делает. И он в этом чертовски хорош. Сириус никогда не видел, чтобы кто-то брал в рот с таким неприкрытым желанием — не за деньги и без притворства — а с неподдельным удовольствием. Должно быть, именно так Эван берёт в рот у Барти.  Но этого Сириус не видел.  Непрошеный вопрос — сколько ещё мужчин его профессор успел удовлетворить собственным ртом — рождается в подсознании сам по себе.  Сириус отгоняет его как назойливую муху.  Очевидно, Ремус не девственник. Как и сам Сириус, собственно. А своих партнёров он перестал считать где-то на сорок девятом. Так что…  Ремус сбавляет темп до мучительно медленного. Его рука проскальзывает между разведённых колен, и большой палец мягко надавливает на сжатое кольцо мышц. Сладкая судорога сводит всё его тело. Сириус стонет в голос так откровенно, что губы, должно быть, описывают ровный круг.  Это больше невозможно терпеть. Поэтому Сириус с силой оттягивает его от себя прямо за волосы.  Ремус без желания отрывает себя от игр с изнывающим членом, лениво облизывается и испытующе смотрит на свою добровольную жертву. От неожиданной утраты тёпло-влажного контакта кожа мгновенно покрывается мурашками. Сириус дышит как загнанный зверь. Видит сам, как рвано вздымается собственная грудная клетка.  — Видел бы ты себя со стороны, — севшим голосом протягивает Ремус. — ты так красив, когда теряешь контроль. — этот сукин сын без капли смущения трётся своими одетыми бёдрами об обнажённую кожу. — Мне стоит подвесить зеркало к потолку. Кажется, его не стесняет тот факт, что его держат за волосы, как потаскуху. То, что его губы опухли и раскраснелись, и они блестят от смазки и слюны, его не стесняет тоже. Он попросту улыбается. И выжидает ответной реакции. А под бесстыдным взглядом из-под отяжелевших век кожа начинает обугливаться. Его одновременно хочется ударить и придушить бёдрами.  Поэтому Сириус требует:  — Раздевайся. Сейчас.  Пальцы Ремуса автоматически дёргаются к воротнику рубашки, но он себя тормозит. Продолжает испытывать взглядом.  — А это приказ?  Сириус едва сдерживает себя от того, чтобы фыркнуть.  — Ты всё правильно понял.  Пальцы разжимаются на затылке, позволяя Ремусу выпрямиться.  — Какой ты властный, fy nghariad. — Это как ты меня сейчас назвал?!  Ремус загадочно ухмыляется.  — Сладкая попка.  И правда показывает язык. Сириус пинает его по ноге. Но слегка.  Ремус принимается расстёгивать рубашку. Пуговица за пуговицей. Медленно и дразня, не отрывая взгляда и на секунду.  Сириус входит в какой-то транс.  Наконец, многострадальный предмет гардероба опять улетает на пол комком. Следом за рубашкой: шорты с бельём.  Кажется, можно распрощаться с дыханием от вида этого полностью обнажённого, совершенного в своей неидеальности, тела.  Теперь Ремус Люпин точно его. Вряд ли он сможет сбежать от него голышом.  Ловушка захлопнулась.  Не ясно, для кого именно.  Ремус наклоняется к животу, но вместо того, чтобы оставить на нём поцелуй, берёт в руку член Сириуса и совершенно бесстыдно проводит им по своей груди, задевая влажной, раскрытой головкой сосок.  Сириус вздрагивает и цепляется пальцами за его руку, тянет к себе. Без сопротивления Ремус падает сверху. И с готовностью жадно целует, оттягивая зубами губу.  Его. Весь.  Никакой дурацкой одежды.  Только его кожа, его запах и слюна — общая — одна на двоих.  Сириус закрывает глаза, чтобы не разрыдаться от осознания того, насколько он этого ждал и как счастлив сейчас.  Ремус поднимается на локтях, оставляет быстрый поцелуй на волосах.  — Привстань, пожалуйста, — просит он слишком вежливо, чтобы ему отказать.  Сириус повинуется. Ремус откидывает покрывало и одеяло в сторону, раскрывая постель. Затем перекладывает одну из подушек на середину кровати. — Вот как? Мы займёмся этим под одеялом? — Сириус язвит только затем, чтобы скрыть своё нетерпение.  Ремус усмехается. — Только не в шкафу.  Что бы это ни значило.  Сириус переворачивается, устраивается животом на любезно предоставленную подушку. Взгляд обращается к окну.  Небо уже потемнело, в стекле отражается свет фонаря. Кто-то мог бы их увидеть, если бы заглянул с той стороны. Сириус понимает, что ему всё равно. Он готов трахаться с Ремусом хоть на Трафальгарской площади средь бела дня. Пусть смотрят.  Ремус свешивается с кровати, тянется к тумбочке, шарит там. Сириус оборачивается на звук.  Член Ремуса качается слишком заманчиво, слишком близко. Притягивает к себе. Сириус следит глазами за бликами на пирсинге, как кот, загипнотизированный скачущим солнечным зайчиком. Рот заполняется слюной от этого аппетитного вида.  Сириус сглатывает.  — Нужна помощь, сыщик? — интересуется он, дёргая бровями.  Ремус возвращается с лубрикантом, смеряет излишне серьёзным взглядом для человека с татуировкой Гомера Симпсона и без трусов.  — Будешь много умничать, я залью в тебя кокосовое масло вместо этого, — он кивает в сторону тюбика в руке.  Сириус прикусывает губу.  — Я бы предпочел, чтобы ты заправил меня белковым кремом, как профитроль.  Секунда.  Ремус откидывает смазку в сторону и припадает всем телом к нему. Трётся членом о ложбинку приподнятой задницы, настырно задевая своим блядским пирсингом пульсирующий от перевозбуждения вход. Бёдра начинает трясти. Они бы точно разъехались, если бы Сириус опирался на них. А собственный член пачкает подушку естественной смазкой. Наволочка под ним становится влажной. Ремус наклоняется ещё ближе. Бережно убирает за ухо прядь.  — Сириус, — шумный выдох оседает на коже теплом. — я очень хочу кончить в тебя. — ох…— Ты позволишь мне?  Ни разу. Ни одного сраного раза в жизни Сириус не трахался ни с кем без резинки. У него не было постоянных партнёров. Он никогда никого не любил. Он ни разу не чувствовал ничей член без слоя латекса в себе. Ни разу в него никто не кончал.  А Ремус… он этого хочет.  Господи.  Вот и долгожданный десерт.  Сириус подаётся тазом навстречу к нему. Кажется, Сейчас он так воодушевлён, что Ремус может вставить ему насухую.  — Да-пожалуйста-Ремус-прошу, — нечленораздельное нечто срывается с губ, и это больше похоже на нетерпеливый жалкий скулёж.  Ремус касается слишком тёплой щеки губами. И обсыпает плечи и спину просто возмутительным количеством поцелуев. Сириус тихо скулит.  Он полностью весь превращается в оголённый нерв. На грани того, что вот-вот его просто взорвёт.  Ремус спускается с поцелуями вниз. Его ладони ложатся на ягодицы, гладят и сжимают их.  Ощущения дробятся на фрагменты.  Прикосновение — поцелуй — стон.  И Сириус чувствует кожей его дыхание, которое становится рваным.  Большой палец нежно поглаживает пульсирующее кольцо мышц. Через поцелуй касание пальцев сменяет расслабленный влажный язык.  Блядский рот…  Сириуса передёргивает сразу и от всего. Поджимаются пальцы ног, чтобы хоть как-то унять эту дрожь.   Тело мелко подбрасывает и выкручивает, но Ремус крепко держит его, продолжая жадно облизывать и посасывать, не жалея слюны. И он, сука, довольно мычит, как только слышит особенно жалобный стон.  Под ласковым, мокрым натиском рабочего языка и крепких ладоней, Сириус теряет себя. Он попросту растворяется и опадает на простыни безвольным, податливым пудингом.  В следующую секунду по заднице прилетает лёгкий, игривый шлепок. Мол, не расслабляйся, малыш.  Шорох простыней за спиной. Щёлкает крышка, должно быть, от смазки. Сириус сглатывает и едва сдерживает себя, чтобы не обернуться на звук. Так он всё равно не увидит, поэтому выбирает вслепую чувствовать.  Левая рука по-хозяйски обхватывает бедро, правая — ложится в ложбинку между ягодицами. Влажная подушечка пальца мягко надавливает на уже расслабленный вход, массируя круговыми движениями. Сириус тихо шипит и нетерпеливо подаётся назад, пока средний палец не проскальзывает внутрь него.  Его слегка перетряхивает от накатившей волны возбуждения. Ремус ритмично двигает рукой, бесстыдно вколачиваясь в зад до влажных шлепков ладони о кожу. Эти длинные, узловатые пальцы подозрительно схожи с замысловатой анальной игрушкой, а Сириус будто только и делал, что ждал, когда эти самые пальцы решат с ним поиграть.  Вслед за средним, добавляется безымянный, такой же скользкий и идеальный. Сириус чувствует, как тянутся мышцы, не больно, но туго-приятно. Ремус методично готовит его: то разводя, то сгибая, давя на заднюю стенку, то прокручивая фаланги внутри. Каждым движением выжимая новые стоны. Пара толчков, и пальцы снова сменяет язык. Он чередует их беспорядочно.  Губы. Пальцы. Снова язык.  По кругу. Снова и снова. До исступления.  Слюна смешивается со смазкой, и их так много, что начинает течь по ногам.  Сириус не разбирает, когда добавляется третий, но чувствует, когда язык проникает внутрь него. Ремус с каким-то животным голодом вылизывает его изнутри, к голени притираясь собственным безбожно текущим членом, как пёс.  Бёдра начинают дрожать, мышцы живота сокращаются в такт, сердце, кажется, вот-вот проломит грудную клетку. А яйца поджимаются так, что звенят. Сириус издаёт пугающе-жалобный всхлип. Сзади — что-то похожее на приглушённый стон.  Это… невозможно больше терпеть.  Сириус с усилием отрывает лицо от подушки и пытается вернуть хоть сколько-то человеческую речь:    — Если ты не выебешь меня прямо сейчас, я… — его прерывает собственный стон. — Возьму тебя силой сам. — констатирует он. И звучит почти угрожающе.  Ремус приподнимается так, что становится видно его раскрасневшееся лицо и уже не влажные, а откровенно мокрые губы.  И он, сука, улыбается. Как-то странно. Даже немного зловеще.  Он тянется к Сириусу. К его распахнутым губам, и вовлекает его в грязно-мокрый поцелуй, в котором слишком много слюны и смазки. Потрясающий в своей отвратительности. Но скорее это похоже на то, что Ремус попросту трахает его рот языком в той же манере, как только что проворачивал это с задницей. И ни на секунду не прекращая двигать рукой, переворачивает кисть так, что сразу же попадает пальцами по простате.  Позвоночник простреливает так, как будто кто-то спустил курок.   Сириус не до конца осознаёт, что именно происходит с ним после. Потому что каждый толчок по чувствительной точке отдаёт выстрелом в голову.  Возможно, он просто бьётся в конвульсиях и изнывает от слишком острого удовольствия.  Возможно, он подставляет себя и глотает слюну вперемешку со стонами.  Может быть, он попросту мелет какой-то бессвязный бред.   На подкорке рождается некий стыд за собственные реакции в стиле анимешной девственницы.  А Ремус продолжает довольно ловить каждый стон ртом.  Всё выкручивает и Сириус уже готов молить, чтобы наконец ему дали член.  — Ремус, пожалуйста… — всхлипывает он. — Я сейчас… Пальцы сразу же прекращают пытать, оставляя Сириуса опустошенным и дрожащим. Их взгляды пересекаются. В глазах напротив что-то, что похоже не на желание. А скорее на нечеловеческую, даже животную похоть и голод. Сириус, кажется, жаждал всегда, чтобы кто-то нуждался в нём так, словно от этого зависела жизнь.  А Ремус…  Ремус сейчас смотрит на него именно так. — Сириус, — его дрожащие пальцы убирают со лба прилипшие волосы. — если ты веришь, что я выпущу тебя из кровати, когда ты кончишь всего один раз, — Ремус произносит размеренно, но его голос срывается на гласных, придавая ему валлийский акцент. — то ты очень сильно заблуждаешься.  От этих слов кожа покрывается мурашками полностью. Ремус выглядит так, что это не очень похоже на шутку. А этот чёртов мудак ему весело улыбается и в щёку целует.  Как ни в чём ни бывало.  И Сириус в душе не ебёт, от чего его распирает сильнее сейчас: от этого тона, от ласк или от дикого желания быть оттраханным этим наглым, ненасытным, любимым мужчиной.  Ох… блять.  Он сдаётся — падает в подушку лицом. Кончики пальцев ласково гладят его — по позвоночнику вниз. Снова щёлкает крышка — Ремус смазывает свой член. И сразу прижимается им, но не входит.  Бережно целует в лопатку.   Один удар сердца.  Плавный толчок.  И головка проскальзывает внутрь разработанных мышц. Ремус издаёт такой уязвлённый звук, что полоснуло по сердцу. Сириус стонет ему в ответ, с жадностью принимая в себя дюйм за дюймом каждый неглубокий толчок. Слышится шёпот, что-то успокаивающее про то, что всё хорошо, и что Сириус молодец. Но этого не разобрать.  Потому что он оглушён.  Раздаётся влажный шлепок. Ремус припадает грудью к нему так, что сердце колотится прямо в лопатки.  Продолжает гладить, бессвязно шептать.  А Сириус…  Кажется, в этот момент его разорвёт.  От переполненности. От пульса. От чувств.  От сразу всего.  Ремус полностью его заполняет. Под кожу пробирается, под рёбра, под самые кончики ногтей проникает. Сириус ощущает его везде. Одновременно. Оголённым и первозданным. И, кажется, только теперь его, наконец-то, достаточно. Он подаётся назад, подталкивая к началу конца. Ремус садится ему на бёдра, меняя угол проникновения. И начинает раскачиваться плавно, как будто они вместе плывут. Пирсинг упорно терзает простату, импульсы от неё пробивают от копчика до кончиков пальцев ног.  Каждый его толчок — мучительно медленный и тягучий.  И это хуже всего.  Сириус привык, чтобы всё смазывалось в нечитаемую полосу. Быстро, резко и глубоко. А сейчас всё ощущается, как в замедленной съёмке. Слишком реально. Отчётливо. И каждый микроскопический импульс увеличивается до масштаба Вселенной, поглощая его.  Ощущается, как выскальзывает головка и замирает у самого входа. Как хлюпает смазка, когда он входит вновь. Как внутри прокатываются шарики ебучего пирсинга.  Каждое движение. Каждый шлепок.  И как собственное тело восторженно откликается, принимая его.  Ни один человек не способен чувствовать столько.  Сириус цепляется за подушку, чтобы хоть как-то себя собрать.  Хочется закричать. От нетерпения, от того, насколько остро ощущается всё, от того, что он не может ничего с этим сделать. Он пытается ускориться сам, толкается, насаживаясь глубже и резче. Ремус хрипло стонет, но прижимает его бёдра и не даёт. Сириус выворачивается из его рук и шипит:  — Ремус, трахай меня жёстче.  На мгновение он останавливается и целует в горячее плечо.  — Я думал, что мы не трахаемся, — Сириус готов поклясться, что тот сейчас расплывается в самодовольной улыбке. — А занимаемся сексом.  Чёртов садист.  Он меняет позу — накрывает сверху, вжимая всем телом в матрас, и Сириус чувствует, как член входит глубже, как пирсинг снова задевает простату — так отчётливо, что темнеет в глазах. Всё тело трясёт. А Ремус Люпин продолжает его ласково убивать, медленно втрахивая в подушки с хладнокровием Теда Банди. Тянет за волосы, разворачивая лицом к себе, и целует, но скорее вылизывает, жаждущий рот, не прекращая вколачиваться ни на секунду. Наволочка под ним промокла от пота, от слюны, и от слёз. Сириус даже не знает, откуда они взялись. Он лишь стонет — неприкрыто и громко — ему прямо в рот.  Он хочет, чтобы Ремус запомнил его таким — отчаянным, шумным, потерявшим контроль. Запомнил его, а потом подрочил.  Кажется, он сорвал голос до хрипоты. Ещё немного и в дверь постучит полиция.  — Ремус, Рем… Я больше не могу. Пожалуйста… Толчки останавливаются и Ремус приподнимается на одной руке. Пауза позволяет вдохнуть.  — Тебе не нравится? — тепло мурлычет он в ухо, перебирая запутавшиеся волосы пальцами.  — Слишком, — Сириус льнёт к руке. — Слишком сильно.  Ремус трётся щекой о его затылок и начинает двигаться вновь — резче и глубже. Немного, но достаточно, чтобы подтолкнуть.  — Блять!  Сириус пытается ухватиться за простыни, но тело не слушается. Ремус накрывает его руку своей и сцепляет их пальцы в замок.  — Кончи сейчас, fy nghariad. Он погружается глубоко и резко застывает. Вслед за ним застывает всё. И дыхание, и биение сердца, и реальность. Остаются только пульсации под кожей.  И Сириуса сшибает. Не волной, а оглушающим ударом. Тело скручивает, мышцы сжимаются, он чувствует, как пульсирует член, и сперма брызгает на подушку.  Ремус шумно хрипит, обхватывает его руками и вжимает в себя, как будто может проглотить. Не останавливается. Продолжает медленно толкаться в него, продлевая оргазм до тех пор, пока Сириус не начинает скулить. Только тогда выскальзывает из него, целует за ухом и гладит всюду, куда может дотянуться.  — Вот так, — шепчет он. — Теперь хорошо, м?  Сириус не в силах ответить. Не в силах даже разлепить глаза. Он лежит распластавшись, потный и липкий, и бормочет что-то нечленораздельное прямо в подушку.  Матрас под ним прогибается — Ремус встаёт на колени и открывает окно. Свежий ночной воздух облизывает разгоряченную влажную кожу и помогает вдохнуть. Он лениво сползает с несчастной, мокрой подушки и перекатывается на спину, подставляя голову и шею под животворящий ветерок.  Ремус нависает над ним и чмокает в подбородок. Взмокшие беспорядочные кудри щекочут лицо.  — Извини, если с пирсингом было слишком. — поцелуй в висок. — Если хочешь, я могу его снять.  Сириус резко распахивает глаза.  — Не смей! Просто… мне нужно привыкнуть и всё.  На самом деле не только к коварной серёжке в уздечке, но и к размеру, и к их счастливому обладателю.  Потому что все они немного слишком.  Сириус улыбается и бесстыдно опускает взгляд, чтобы полюбоваться этой штуковиной. И только сейчас понимает, что у Ремуса ещё не упал.  — Ты что, не закончил? — он подозрительно прищуривает глаза.  Его так выбил оргазм, что он даже не заметил, финишировал партнёр или нет.  — Ну… может быть, я подрочил пару раз, чтобы не спустить от одного вида твоей сладкой попки, ха!  Во-первых, почему Сириус не догадался так сделать сам?  Во-вторых, вот же хитрый мудак!  Это была совершенно нечестная игра.  — Ты! Наглый обманщик! — Сириус толкает его в грудь, и Ремус падает на лопатки, хохоча. — Ты обещал кончить в меня! — он запрыгивает на Ремуса сверху и хватает его веселящееся лицо, заставляя смотреть на себя.  Тот выворачивается из рук и нахально целует его, не придавая значения возмущениям. Утыкается носом в шею и даже не пытается скрыть, что обнюхивает его.  — Мне куда больше нравится, когда ты пахнешь вот так, — мечтательно протягивает он. — Чем гелем для душа или ещё какой-то мыльной хуйнёй.  Сириус отталкивает его.  — Фу, мерзость.  Вовсе нет.  Ему самому дико нравится их запах после секса. Но Сириус не признается.  Он хватает Ремуса за руки и пытается их заломать. Тот лишь притворяется, что предпринимает попытки сопротивляться.  — Ты так сильно хочешь, чтобы я кончил в тебя, котёнок, а?  И дарит ему наглую улыбку во все тридцать два.  Сириус вспыхивает. И от нахальства, и от нелепого прозвища. Хватает первую подвернувшуюся под руку подушку (жаль не ту, что в конче) и начинает его душить.  — Придурок. Ничего я не хочу!  Ремус, не сумев выбраться из плена подушки, резко хватает его обеими руками за зад. Сириус вздрагивает, и подлый приём помогает скинуть и его, и подушку вбок. Он сразу же переворачивается на спину, хохоча, и закидывает обе ноги на Ремуса.  — Ничего не хочешь, вот как? — тот прикусывает щёку, шлёпает Сириуса членом по бедру и многозначительно опускает взгляд на низ живота.  Сириус сам не заметил, как завёлся от этой гейско-римской борьбы нагишом, а Ремус уже ласкает ладонью его затвердевший, слишком чувствительный член.  Он не успевает взбрыкнуть, как чёртов Ремус Люпин переворачивается на бок, подхватывает под колени и неожиданно входит в него.  — Ох, блять! — выдыхает Сириус, почувствовав Ремуса под новым углом.   Они оказываются в странной позе, лёжа друг к другу поперёк. Может, она и выглядит сомнительно, но ощущается — идеально.  Ремус начинает вбиваться в него без особых прелюдий, но также плавно, неприкрыто смакуя каждую секунду происходящего.  — Какой ты… — Ремус не договаривает. Вместо этого его рука скользит по груди Сириуса, пальцы играют с колечком в соске, спускаются ниже, к рёбрам, пупку. Сириус выгибается под его ладонью, как верный пёс, охотно подставляя живот для поглаживаний хозяина и разводя ноги шире.  Должно быть, он должен почувствовать стыд.  Но его нет.  Есть только ощущение его рук, его толстого члена внутри, этого тягучего ритма, от которого сносит крышу. Ремус мягко надавливает ладонью в самом низу живота. Прямо там, где внутри чувствуется каждый толчок. — Господи! — Сириус вздрагивает и запрокидывает голову назад.  — Так приятно, котёнок? — Ремус нависает над ним и шепчет практически в губы.  Сириус уже не задаётся вопросом, откуда это глупое прозвище. Потому что Ремус не останавливается и не меняет темп, лишь надавливает сильнее на лобок — и потолок перед глазами расплывается цветными пятнами. Поистине пугающий звук срывается с губ. Ремус перехватывает его ногу, зажимает между своих. Вторая — оказывается у него на плече, а член Сириуса трётся о взмокший от пота живот.  Теперь угол другой. Глубже. Острее. Сириус чувствует себя так, будто его распяли. Но в самом хорошем смысле. Каждый нерв, каждая мышца натянута, и Ремус этим пользуется умело. Толкается внутрь, давит снаружи, и между этими двумя точками невозврата Сириус плавится, как жвачка в жару. Сначала сладко и освежает, но потом — её уже не отскрести.  Кажется, что член Ремуса пробивает его до самого сердца. Каждый раз, когда он входит до шлепка, а пирсинг прокатывает по чувствительной стенке, Сириус слышит собственный голос, но откуда-то издалека, будто стонет вовсе не он.  Пальцы впиваются в крепкое бедро Ремуса, оставляя отметины от ногтей, заставляют поддерживать ритм.  Ремус морщится и стонет в ответ. Сириус хватает его за волосы, притягивает к себе и ловит губами этот сладостный звук. Поцелуй выходит кривым и неловким. Таким, в котором задевают носами и стукаются зубами. Ремус отлипает от его рта, но не убегает — играет пальцами с его губами и языком. Любезно даёт их пососать. Вытягивает язык, облизывает его, спускает в рот тонкую нить слюны. Ебать…  Сириус сразу же повторяет с ним тот же трюк. Ремус с готовностью подставляет свой рот и довольно скулит. Что это за пиздец?  Даже животные себя так не ведут.  Он ловит взгляд Ремуса. И видит, как натягивается и по ниткам трещит поводок его самоконтроля. Как изламываются его брови, как он пытается сохранить эту напускную невозмутимость. И Сириус решает его подтолкнуть. Точнее — отвешивает хлопок по щеке.  Ремус морщится, вздрагивает и шипит. С силой хватает за бёдра, резко толкается внутрь, глубоко насаживая на себя.  Сириус вскрикивает, и Ремус сразу же застывает, открывает глаза и выглядит так, будто только что переехал кота.  — Мне нравится так, — шепчет Сириус. — покажи, как сильно ты меня хочешь.  Ремус выскальзывает из него, заставляя Сириуса жалобно всхлипнуть от опустошения. Он не успевает вздохнуть, как Ремус подминает его под себя, хватает лодыжки, складывая его пополам, и входит размашистым, грубым толчком.  И ещё один раз. И ещё.  Сириус захлёбывается ругательствами и мольбой. Не от боли. От того, как он глубоко, как его много, и насколько, блять, это правильно.  Ремус вбивается в него так, что грозит проломить кровать. Сириус прогибается под ним до хруста в спине. Царапает его кожу, хватает за бёдра так рьяно, что до отметин. Пытается удержать, ускорить, толкнуть ещё глубже в себя.  Воздух вокруг начинает звенеть. От шлепков, от скрипа, от сорванных стонов.  — Ещё, — хрипит Сириус. — Рем, ещё… Фрикции теряют всякую амплитуду, становятся небрежными и размашистыми. Ремус сжимает его за лодыжки так крепко, что ноги начинает сводить. Сириус мечется по кровати. Сердце колотится бешено. Только сейчас он чувствует, насколько внутри раскалён. Так, что готов вспыхнуть как лужа бензина в любую секунду. Сириус хватается за свой член, надрачивая в такт толчкам, чувствуя, как рывками его догоняет оргазм. Как сокращаются мышцы, жадно обхватывая Ремуса, не желая его выпускать из себя.  На пике, он распахивает глаза. Лунный свет, пробившийся сквозь окно, лижет Ремуса по лицу. И он — несдержанный, дикий — прекрасен до невозможности.  Падает первая кость домино. Сириус рушится внутрь себя. И дальше всё схлопывается по цепочке, слишком интенсивно и быстро, чтобы не снести его с ног.  Всё сжимается до неразборчивых слов: — Dw i’n meddwl ‘mod i’n mynd i farw.  И до последнего движения, которое, кажется, длится до бесконечности.  Ремус припадает к нему с протяжным стоном, отчаянно ловя его губы своими. Судорога пробивает всё тело, и Сириус цепляется пальцами за любимого, как за спасательный круг.  Внутри становится слишком влажно-тепло и Сириуса оглушает. Будто он смотрел на Солнце слишком долго, а теперь остался вдвоём с этой слепящей вспышкой под веками.  Их обоих потряхивает. Мелко, неконтролируемо, как в лихорадке. Сириус обхватывает его ногами, руками, не желая от себя отпускать. Ремус остаётся в нём, под кожей, внутри. Дышит тяжело в шею. И Сириус уже не в силах различить, чьи именно пульсации сейчас ощущает, как будто они накрепко связаны узлом.  Становится как-то легко и кристально чисто внутри, как будто кто-то отпустил все его грехи разом.  Так, что хочется разрыдаться. От облегчения, от того, что это случилось и не закончилось, а только началось. Но Сириус… он смеётся. Громко, истерично, уткнувшись подбородком во влажное плечо Ремуса. И Ремус смеётся ему в ответ.  — Я… Боже… — выдыхает Сириус. — Ты трах-машина, профессор Люпин.  Только сейчас Ремус выскальзывает из него, поднимается на локтях и щёлкает по носу.  — Для тебя — просто Ремус.  Они смотрят друг другу в глаза. И Сириус бы решил, что готов в них раствориться. Но он — уже.  — Тогда я для тебя — просто Сириус. — он ухмыляется и прикусывает щеку. — Или как ты назвал меня на эльфийском? Сладкая попка?  — На валлийском. — исправляет Ремус нарочито серьёзным тоном. — Fy nghariad. — и облизывает его мокрый живот, на котором смешались сперма и пот.  Сириус вздрагивает. Не от того, насколько это отвратительно, а потому что кожа всё ещё слишком чувствительная.  — Ты тоже — фи гариад, — довольно повторяет Сириус с неизменным британским акцентом.  Ремус поднимает на него взгляд и пытается скрыть улыбку. Сириус готов поклясться, что тот смущён, но быстро прячет это — свешивается с кровати и тянется к тумбочке. Выуживает из неё пачку влажных салфеток и принимается вытирать Сириуса.  От чего-то это даже приятно. Раньше Сириус никому такого не позволял.  Забота опаснее, чем секс. Она может и привязать.  — Это грозит вылиться в плохую привычку, — бросает Сириус, но голос звучит не колко, а благодарно-устало. В ответ Ремус многозначительно хмыкает.  Пальцы воруют одну салфетку из пачки и вытирают ею шею и лицо. В идеале — ему нужно нормально умыться и принять душ. Но у него нет сил, а это лучше, чем ничего.  Сириус накидывает на себя одеяло (он же приличный молодой человек), и бросает взгляд на часы. Если он выйдет в ближайшие полчаса, то окажется дома к полуночи. Есть ли желание оказаться там или нет — он пока не решил. Но Ремус не предлагал остаться, поэтому, видимо, вежливо будет уйти.   Ремус поднимается с кровати и лениво потягивается так, что щёлкают позвонки. Сириус даже не пытается скрыть, что следит за сладкой валлийской задницей в естественной среде обитания.  Тот открывает мини-холодильник у компьютерного стола.  — Лови. Бутылка минералки летит через всю комнату. Сириус чудом, но хватает её одной рукой. Ремус открывает вторую бутылку и жадно пьёт, запрокинув голову так, что видно, как двигается его кадык. Сириус пялится на него пару секунд, чувствуя, как же пересохло во рту. Наконец, он открывает свою.  Вода идеально холодная, пузырьки щекочут нёбо, и это так хорошо, что он издаёт неприличный звук удовольствия. — Боже, — он откидывает голову на подушку. — Мне чертовски хочется покурить. Ремус тянется к пачке сигарет на столе.  — На балкон?  Взглядом Сириус измеряет расстояние от себя до двери и мотает головой.  — Мне кажется, я сейчас не дойду. Я могу покурить электронку в спальне? — он жалобно смотрит на Ремуса. — Принесёшь мой рюкзак из ванной?  Ремус кивает. Выходит из комнаты, совершенно не смущаясь собственной наготы. Сириус провожает мечтательным взглядом тело, истерзанное собственноручно.  Сексуальный курьер возвращается с рюкзаком через пару минут. Руки сразу же тянутся к сумке и нашаривают внутри электронку. Сириус делает первую затяжку за день и от удовольствия закатывает глаза.  — О, да…  Ремус тихо смеётся над ним.  — Дашь мне? — интересуется он и падает рядом.  После ещё пары необходимых затяжек, Сириус протягивает Ремусу вейп. Тот принимает его прямо из рук и затягивается, глядя в глаза.  И, наверное, это было бы горячо, если бы Ремус не поперхнулся.  — Блять! — он откашливается и пытается отдышаться. — Как ты можешь это курить?  Сириус хохочет от всей души.  — А как ты можешь курить сигареты? — он фыркает и делает демонстративно долгую затяжку, глядя в глаза, выдыхает облако ему прямо в лицо.  Ремус цокает языком.  — Дай ещё раз, — лукаво протягивает он.  — Зачем? Ты только что сказал…  — Дай. Сириус молча протягивает электронку. Ремус берёт её и подносит к губам, на этот раз затягиваясь не так глубоко. Нависает над Сириусом. Смотрит на его растерянное лицо. И выдыхает сладкий пар ему прямо в рот. Ремус медленно накрывает его губы своими, втягивая остатки никотина обратно. После, в прямом смысле, сладкого поцелуя, они передают вейп туда-сюда, Сириус курит без фокусов, Ремус — выдыхает пар ему в волосы и кажется, что у Сириуса дымится голова.  Да, взрослому мужчине это кажется жутко смешным.  Сириус тянется к нему, чтобы поцеловать в улыбку, но взгляд падает на часы.  Блять!  Он резко подрывается.  — Мне, наверное, пора. И шарит руками по кровати в поисках полотенца, в котором зашёл.  Ремус не отвечает пару секунд. Молча пялится в потолок.  — Тебе нужно домой? — наконец, интересуется он.  Сириус открывает рот. — Да? — почему-то звучит вопросительно. — Мне завтра на пары. Кстати, как и тебе! — Сириус вскидывает руки и начинает загибать пальцы. — Нужно привести себя в порядок, взять конспекты, ноутбук… — Ты можешь принять душ и у меня. — Ремус, должно быть, обращается к потолку. — И взять мой ноутбук.  — Конспекты.  — Дам пустую тетрадь. Сириус вздыхает и сам в душе не ебёт, зачем он отнекивается, но всё равно продолжает:  — У меня нет сменной одежды. — а это уже правда: в его походном чемоданчике, также известном как рюкзак, есть всё, кроме этого. — Я не могу пойти в том, в чём пришёл. Ремус наконец оборачивается к нему. — Надень что-нибудь моё. На самом деле, заявиться в университет в одежде профессора Люпина — было бы ахуенно.  — Ремус, твои вещи на меня…  — Подойдут, — он не даёт договорить. — И если захочешь, встанем пораньше. Заедем к тебе, а потом — за кофе и в университет. — Ремус вещает бесцветным будничным тоном, как будто он уговаривает остаться только из вежливости, но его пальцы неугомонно теребят край одеяла.  Сириус молча обдумывает. В голове тикает метроном: остаться или нет.  — Пожалуйста, — добавляет Ремус вполголоса. — Останься со мной. У Сириуса что-то тихо надламывается в груди. Вот и всё.  — Ладно, — выдыхает он. — Ладно. Остаюсь. Но на завтра ты мой личный шофёр.  Ремус ему улыбается с облегчением, которое даже не пытается скрыть.  — Для тебя я могу быть хоть сантехником, хоть полицейским, но если ты предпочитаешь шофёров, так и быть…  Ремус не договаривает, тянет на себя и целует так, что Сириус не успевает сообразить, что происходит. Не так, как целовал до этого. Не игриво и не дразняще, а скорее отчаянно. Берёт в ладони лицо и держит, как что-то сворованное. Он отрывается, смотрит на него. И целует опять. В губы. Потом — в уголок рта. В скулу. В висок. Сириус ощущает его дыхание кожей — слишком неровное.  — Рем, — шепчет Сириус и снова целует его.  Шумный выдох. И Ремус прижимается всем телом к нему. Сириус чувствует, что тот снова твёрд, упирается ему членом в бедро.  — Что, опять? — Сириус язвит, не отрываясь от губ. — Тебе что, шестнадцать? — Главное, что не тебе.  Ремус ухмыляется и кусает в плечо. Его бёдра сами собой делают короткий толчок.  Впрочем, Сириус только за.  Ладони уже своевольно гладят этого ненасытного по груди, спускаясь ниже, обводят выступающие косые мышцы внизу живота, срывая с губ Ремуса очередной пошлый звук.  — Не хочешь побыть сверху? — мурлычет на ухо он.  — Просишь, чтобы я тебя оседлал, ковбой?  Сириус ухмыляется, глядя в глаза, пока ладонь пробирается ниже и берёт в плен его член. — Нет, — тихий стон прерывает Ремуса, когда он толкается в руку. Жмурится и прикусывает щеку. — Прошу, чтобы ты меня выебал. Пиздец.  Серьёзный, взрослый мужчина. Профессор. Отец. Просит его выебать. Прямым текстом. Тело откликается раньше головы. А Сириус… молчит, застряв где-то между «хочу» и «страшно».  Ремус не заполняет паузу ничем. Не добавляет «если хочешь, конечно» или «можем не». Просто продолжает ласкаться и ждёт. И Сириус понимает, что это не флирт. Не очередной ход в сложновыебанной игре. Это просто — дай мне.  Этого Ремуса — парадоксального и голодного — хочется под веками сохранить. А ещё — слишком хочется его отыметь.  — Я думал, мы тут занимаемся сексом, а не ебёмся, — Сириус передразнивает лишь потому, что нужно что-то сказать. Лёгкая усмешка срывается с губ. Ремус льнёт к нему, запуская руку под оделяло, и проводит пальцами по его бедру.  — Это я с тобой занимаюсь сексом. А ты можешь меня просто ебать. Что-то в груди необратимо переворачивается. И только потом накрывает всё остальное. Желание, нетерпение, что-то собственническое и острое. Ремус впускает его внутрь себя.  Ох… блять.  Сириус целует его жадно и глубоко, торопливо сбрасывает с себя одеяло ногой и, не отрываясь от губ, устраивается между ног.  Ладони изучают его тело, сжимают и гладят, пытаясь понять, как правильно быть с ним вот конкретно сейчас.  И, стоит Сириусу приподнять таз, он кожей чувствует, как из него вытекает сперма. Бежит по внутренней стороне бедра и прямо на простыню.  Блять.  Он застывает и тихо шипит, хватаясь пальцами Ремусу за бока.  — Кажется, мне нужно в душ.  Ремус медленно опускает взгляд на густые белёсые капли, стекающие по разукрашенному кровоподтёками бедру, и откровенно наслаждается видом.  — Может не стоит? — интересуется шёпотом он. — Мне хочется любоваться проделанной работой в процессе.  Сириус вспыхивает.  Но… Нужно признать, что он и сам не горит желанием избавляться от вещественного доказательства их пылкого акта любви.  — А ты грязный мальчишка, Ремус Люпин! — Сириус возмущается, пряча странный восторг, и сразу же тянется губами к губам.  — Я не пытаюсь это скрывать. — Ремус целует его, проводит ладонями по спине, спускается к ягодицам и сжимает. — Хочу тебя чувствовать. Закончишь в меня?  Кажется, Сириуса неплохо так приложили по голове, и всё, что сейчас происходит — странный эротический сон.  Слова вырываются раньше, чем Сириус оформляет их в связную речь:  — Пиздецки. Я пиздецки хочу этого. Тебя. Полностью.  И это, пожалуй, самый честный ответ.  Пока Ремус не успевает понять больше, чем следует, Сириус принимается обсыпать его кожу поцелуями, очерчивая пальцами татуировки и грубые рубцы шрамов. Ремус должен чувствовать, насколько он желанный.  Мысленно Сириус строит карту его тела, собственнически и жадно.  В этом есть что-то — открывать его заново.  Грудь, бёдра, низ живота. Ремус вздрагивает под ним, откликается. Тихо стонет в ответ, запуская пальцы в волосы, и подталкивает дальше.  Это хорошо. Даже правильно.  Сириус прячет улыбку за поцелуем чуть ниже пупка.  Наощупь, рукой он находит тюбик в скомканном одеяле. Щёлкает крышкой, выливает холодный лубрикант на ладонь, смазывает член, а затем — пальцы и располагает руку ему между ног.  Ремус сгибает колени, разводит чуть шире, приглашая коснуться себя.  Сириуса переёбывает от этой картины.  Невозможный-Ремус-мать-его-Люпин… Палец проскальзывает внутрь слишком легко.  Сириус замечает, что он не один усердно подготовлен к свиданию, и сразу же добавляет второй. Ремус вскидывает бёдра. Глушит стон кулаком, хватается за простыню и подаётся к нему.  Чувствовать, как податливо тянутся его кольцевые мышцы между фалангами пальцев — слишком.  Нет. До одури хорошо.  Где-то внутри, Сириус просто орёт от того, что дотрагивается до него изнутри, и тихо сходит с ума. Его мужчина сейчас — такой открытый, горячий, податливый, и что-то звериное внутри тянет скорей его взять. Присвоить себе.  Скольких мужчин Ремус в себя пускал?  А может и не мужчин. Жена-плюс-страпон.  Машинально, Сириус дёргает рукой слишком резко и сразу притормаживает себя.  Он морщится от собственной дурости.  Старается фантазировать, как Ремус стоял в душе, мастурбировал и готовил себя. Для него, а не для кого-то ещё. И уже не в фантазиях, а в реальности, с удовольствием начинает надрачивать его толстый, пирсингованный член.  Сейчас он — его.  — Пожалуйста, быстрее, Сириус, — от этого тона сводит в паху.  — Вообще-то, я тут пытаюсь быть нежным! — огрызается Сириус, и шлёпает по бедру.  В отместку, подушечкой пальца он находит чувствительный бугорок и нажимает на него, ловя, как бёдра Ремуса рефлекторно подбрасывает в его руках.   О, да!  Сириус входит во вкус: добавляет третий палец и чувствует, как внутри он пульсирует, как в нём мокро, туго и горячо. Ремус подаётся навстречу, вжимается в его руку и не молчит. Он двигает бёдрами и стонет — громко, сорванно и просит ещё.  Сириус вынимает мокрые пальцы с пошлым, хлюпающим звуком, и напоследок болтает ими у самого входа, наслаждаясь его растянутым видом. Затем, резко нависает над Ремусом так, что кончики длинных, чёрных волос щекочут ему лицо.  Смотреть на него сейчас — невозможно. Потому что он такой странно-хрупкий и блядски-красивый, что… Ремус обхватывает его ногами, притягивая ближе к себе, и Сириус чувствует, как его головка упирается в скользкое кольцо мышц. Поясницу тянет, ноги дрожат, а сперма Ремуса уже высохла корочкой на бедре.  Сириус запрокидывает голову и закрывает глаза. Наверное, может показаться, что напоследок он решил помолиться.  Но высшие силы тут уже не помогут.  Поэтому Сириус толкается — и входит в него. Кольцо сфинктера туго обхватывает головку, выбивая из лёгких весь воздух. Ремус выгибается под ним, откидывает голову, и из его горла вырывается до неприличия прекрасный звук.  — Блять, — стонет Сириус, чувствуя, как его сжимают в тиски. — Какой же ты… — Какой? — Невозможный, — Сириус наклоняется и целует его, вжимая в подушку, начинает медленно проталкиваться внутрь. Ремус отвечает на поцелуй, оттягивая губу, хватает за шею и спину. Он качает бёдрами, приподнимает таз и сам насаживается глубже.  Пространство заполняется шлепками кожи о кожу. Ремус даже снизу выглядит раскрепощенно и смело. Сириус подхватывает его под лопатки рукой и прижимает ближе. Пальцы Ремуса собирают длинные волосы на затылке. Свежий воздух щекочет лицо.  Ладони соскальзывают на твёрдые бёдра, стискивают их до белых отметин. Помогают ускориться, задают темп. Помогают вбиваться в него глубже и резче.  Его Ремус под ним.  И он запрокидывает голову от удовольствия, открывая шею, быстро отбрасывает волосы со лба, надрачивает себе и в голос стонет.  И ему хорошо.  Ремус теряет контроль, но не теряет достоинство. И со странной решительностью демонстрирует себя уязвимым и жаждущим. От чего-то, в этот самый момент, отдавая себя без остатка, он выглядит ещё более мужественно.  Сириус ловит звуки губами и подстраивается под его ритм. Ненасытно хватается за каждую реакцию его тела. Ремус мечется, вздрагивает и на мгновение замирает. Сириус чувствует, как ритмично мышцы сжимаются вокруг его члена.  Губы шепчут куда-то в шею: — Rydw i'n agos iawn.  Конечно, Сириус ни слова не понимает, но точно знает, что Ремус на пределе.  И сейчас, как моллюск, он — раскрытый и уязвимый — он не профессор и не клиент. Он — просто Ремус. А Сириус с ним — не Стар Шайн и не студент. Он — просто Сириус. И это самое лучшее, что когда-либо с ним происходило.  Он берёт горящее лицо Ремуса и разворачивает к себе за подбородок.  — Смотри на меня, — Сириус шепчет, глядя в глаза, не прекращая двигаться. — Я хочу видеть тебя. — толчок. — Видеть, как ты кончаешь. И ещё один глубже — финальный в голову.  Ремус вздрагивает, сжимает до боли, и Сириус притягивает к себе его дрожащее тело, впитывая каждый импульс его оргазма. И из головки его члена выплёскиваются густые, белёсые капли. Он заливает спермой собственную ладонь, и живот, и грудь. Сириуса накрывает следом. Как будто кто-то резко выдернул из него пробку и всё, что копилось внутри — напряжение, желание, страх — вырывается из него наружу. А он сам весь разливается Ремусу под кожу.  Обессиленно, с каким-то предсмертным стоном, он падает на Ремуса.  Горячего, разморённого, настоящего Ремуса.  Его. Из груди рвётся глупое, наивное желание — признаться в собственных чувствах. И оно так сильно накатывает, что пересохшие губы открываются сами.  Просто сказать ему: я люблю тебя.  После вечера с ужином при свечах и ненормального количества секса.  Как в дешёвом кино. А потом — в закат под руки.  Нет. Это слишком банально.  Поэтому Сириус выходит из него, наслаждаясь чавкающим, мокрым звуком, перекатывается набок и говорит:  — Если ты сейчас же не признаешься мне, что тебя так не пялили с начальной школы, то, поверь — я оскорблюсь не на шутку! Ремус хрипло смеётся и с усилием отрывает голову от подушки, чтобы взглянуть на него.  — Сириус, знал бы ты, как ты меня заебал со своим вонючим Чаком Палаником. Пожалуйста, прочитай хоть одного нормального автора.  Если бы кто-то сейчас сказал Сириусу, что это счастье продлится недолго, он бы постарался запомнить каждый момент: и как они пошли вдвоём в душ на ватных ногах; и пальцы Ремуса, пенящие шампунь в его волосах; как саднит в заднице, ноет член и щекотно в сердце; что Сириус внезапно уверовал в реинкарнацию и родственные души; перепалку из-за футболки Placebo; и что Ремус шептал ему перед сном на родном валлийском дословно. Тогда бы Сириус точно нашёл в себе силы взять и просто признаться в чувствах.  Но никто не сказал. Поэтому Сириус заснул — неведущий и очень счастливый.