I wanna rot in your arms

В висках стучит кровь. Пульсирует. Давит. Тошноту не унять. В ушах звенит. Этот звон не покидал его с тех пор как- Приходится открыть глаза. Радио тихо трещало эхом незнакомых голосов в полупустой кухне, облицованной той мелкой плиткой, которой выкладывают стены в операционных и моргах, которая вызывала лёгкое чувство тревоги, даже если никогда в этих помещениях бывать не доводилось. Под высокими потолками на проводе висела тусклая лампа – в воздухе витала недосказанность и тошнотворный запах дешёвого табака. Из окна почти не пробивалось лучей – небо затянуто тучами, а зимние предрассветные часы откатывались все дальше и дальше по циферблату, шагая вперёд по стрелкам. В этих краях в конце ноября на поля уже ложился снег пушистым, слепящим, сверкающим ковром, и редкие засохшие травинки пробивались сквозь него далёким напоминанием о жизни. Кладбище. А ведь он мог сейчас оказаться там. За кулисами закрытых век пишется картина: огромный зал, сотни человек наблюдают за работой трибунала, в их руках камеры, микрофоны, блокноты с карандашами. Глаза полны страха и ненависти. И каждая пара рук готова вцепиться в глотку врагу, разорвать его на куски. И каждый знал, в чем он виновен. Феликс слушал ход каждого заседания. Стоит закрыть глаза, и вот уже он сидит на скамье подсудимых, окружённый презрительными взглядами, и это его со слепящей вспышкой снимают журналисты, и ему выносят приговор. Феликс слушал ход каждого заседания. И стоит закрыть глаза, как он стоит перед залом, подворачивает штанины брюк, чтобы показать металлические балки, небрежно прикрученные к культям ног, и это для него так болезненно вздыхают люди в зале, жалеют его. Побеленные совсем недавно стены успели потрескаться от сухости в церкви, и трещины вобрали в себя пыль, запахи, плачь сотен прошедших здесь когда-то душ, потерянных и измученных, но не обретших покой. Сколько ещё это будет продолжаться? Быть может, так и выглядит ад. Белые стены, мутные окна и шипящее радио, заглушающее вместе с воем ветра нечеловеческий плач, что никогда не прекращался. Быть может, это в аду звучит приговор за приговором, и Феликс внимает каждому из них, будто молитве, зная, что он тоже окажется в том же месте, но только за то, что врал в детстве маме и некультурно ругался. По крайней мере, над ним не будет висеть лезвие гильотины в виде тоскливого и болезненного ожидания своей неминуемой участи. Он вздрагивает, слыша, как оглашают приговор однофамильцу. И пусть они все будут прокляты. Он делает радио слегка потише, чтобы не побеспокоить. Кого только – он и сам не знает. Может стая собственных мыслей испугавшись статики, будто выстрела, взлетит, и не уляжется до следующей ночи. Перебинтованным пальцем, еле сгибающейся рукой, он бездумно ковыряет ногтем лак деревянного стола. Можно ли его считать сильным за то, что он перенес, или слабым за то, что даже в нечеловеческих условиях жизни он не нашел в себе силы на самоубийство? Кусочек лака легко отходит и Феликс, подцепив его краем обгрызенного ногтя, отколол от края стола, выкидывая куда-то в сторону. С плеча скатился к запястью тщательно спрятанный в рукаве его изношенной рубашки розарий. Раньше одно его присутствие помогало справиться со всеми переживаниями. Взять в руки, отчитать молитвы, закончить цикл. Теперь он бесполезен. Феликс перебирает в руках бусины, но ни о чем не думает, крутит цепочку с крестом в надежде успокоиться. И это помогает. И никаких молитв не надо. Удобно, не правда ли? Над дверью в комнатку тикают часы. Он не знает, сколько времени. Это перестало быть хоть как-то полезным – знать время в месте, закованным в купол однообразности. Наверняка часы с верно выставленным временем где-то были, наверняка у Виктора, но календарей он не вел, что было удручающе. Впрочем и до них дела обычно не было. По полу, выложенном двухцветной плиткой в шашку, проскрипели металлические балки, когда Феликс подобрал ноги поближе. Он давно не чувствовал холода, жары или других неудобств, но привычка осталась. Все по той же привычке он иногда закидывал ногу на ногу, только неровные куски металла тянули вниз слишком сильно, и он обычно одергивал себя прежде, чем что-либо сделать. Заседание окончено, надо возвращаться к работе. Однообразные тоннели коридоров стали ему знакомы словно очень и очень давно. Как солдату становятся родными окопы. Только солдатом он не был, может, лишь на бумагах, и на тех же бумагах теперь числился дезертиром. Не худший вариант. Выйти в громадную залу, где когда-то стояли ряды скамеек для прихожан, а теперь почти всё пространство занимает генератор. Он смотрелся чужеродно, неестественно, оказывая отрезвляющее воздействие на всякого входящего. Победа хаоса над ордо. Обойти балки у подножья конструкции, ковыляя по полу, где бетон изрешетили пули и пыль витала в воздухе, светилась, если сквозь редкие оставшиеся целыми витражи пробивалось солнце. Битые окна старались заменить, впрочем, не везде и не всегда. Медные трубы органа горели огнем на фоне заштукатуренных стен. Попытка вести прежнюю жизнь, которую было очевидно невозможно вернуть или даже попытаться к ней приблизиться. Орган оказался инструментом капризным, требовал много ухода и времени, но до сих пор, спустя почти шесть лет, проведенных в этом месте, Феликс так ни разу и не слышал от него ни единого звука. С кухни он забрал с собой рюмку коньяка. Ещё одна неудачная попытка. За ней потянутся и другие – он знал. Но пока это лишь несбыточное будущее, о котором задуматься не приходилось, и пока это будущее не перетечет из бутылки в стакан настоящего – его не существует. Пока не о чем жалеть и нечего желать. Виктор вернулся сюда спустя неопределенное время. Раз в несколько месяцев он куда-то пропадал, а когда возвращался, то жизнь продолжалась в штатном режиме. В особенности в холода. Когда ресурсов стало не хватать на качественные эксперименты, с наступлением морозов хирург отключал самых недееспособных и разбирал на запчасти. На следующий год временное отключение коснулось практически всех. Ещё год спустя- Феликс об этом старался не думать. ← — Герр доктор, я признателен Вам за теплый прием, и, тем не менее, позвольте узнать, что Вы планируете делать ближайшей зимой? Может, есть какой-то план работы или Вы, как художники, трудитесь только под вдохновением? — Виктор смеётся в ответ, осматривает мужчину напротив недобрым взглядом, но очки не позволяют разглядеть его точных эмоций. — Я уже говорил, что нахожусь в зависимости от партии физически, но не собираюсь позволить этим людям лезть в мое дело. И вам, Герр Эйке, в том числе. — Ну-ну, я же без назиданий, право! — Феликс в примирительном жесте поднимает руки, на которых видно два небольших кольца. Обручальное и свадебное, — Я ведь только наблюдатель, мне можно даже не рассказывать подробности, только говорить о достижениях. Никаких отчетов с Вашей стороны, я обещаю! В комнате после неловкой паузы появился тихий смех, не лишенный той же неловкости. — Дело ведь не в отчетах, вы разве не понимаете? — Хирург только улыбнулся снисходительно, — Понимаете прекрасно. Вы такой же, как и я. Тогда Феликс смущённо улыбнулся вновь, однако из чистой вежливости – он поймет. Но не скоро. Впрочем, что-то общее у них было. Что-то неуловимое. → — И что там? — Феликс бы вздрогнул от неожиданности, но только медленно повернулся в сторону хирурга, сидевшего у органа, открыв крышку. — Как всегда. — Ты рад? — Вполне, — Он опрокидывает в себя всю рюмку сразу, довольно жмурясь от тепла, развивающегося по горлу. Когда они оставались одни во всей церкви, Виктор многое ему позволял. Особенное отношение грело душу – кому нет? – и заставляло через раз эго слегка задрожать от гордости, будто по тонкой пленке зеркала воды пробежал дуновением лёгкий, солоноватый бриз, так нежно касающийся лица своими мягкими, сухими руками. Будет ли он что-то значить, потеряй собственную форму? Будет ли иметь ценность это краткое воспоминание из столь далёкой юности, из иной жизни? — Обычно ты сидишь до позднего вечера. — Я не стал дослушивать. — Почему? — На этот вопрос Феликс предпочел не отвечать, подойдя к мужчине из-за спины и посмотрев с высоты своего роста через его покатое плечо на побитую жизнью и временем клавиатуру. Свободной искусственной рукой осторожно подлез под руку хирурга и нажал на клавишу. Махина закашлялась и захрипела, но вскоре, выдала чистый звук, когда труба выплюнула клок пыли, тут же рассеявшийся в воздухе. — Впервые вижу его так близко, — Виктор глянул наверх, но взглядами они не пересеклись, а Феликс решил добавить некоторые пояснения, — На службах я как-то боялся подойти и разглядеть его, а тут... Странный звук. Выдал он конец фразы, когда убрал палец с клавиши и та квакнула, отскачив от корпуса. — Ты и слышишь его словно впервые. — Может и так. Осудишь за это? — Но Виктор ненадолго задумался, а затем, произведя неясные манипуляции с органом, на пробу что-то сыграл. Феликс только завороженно таращился на то, как двигаются чужие пальцы. Нет, он не музыкант, и под ногтями хирурга скопилась грязь за долгую поездку, кожа потрескалась от химикатов и медикаментов, загрубела, и двигались руки тяжело, не согретые с мороза. Но мелодия, начавшаяся с пары нот, внезапно разлилась под высокими сводами веером аккордов и тесситур, гипнотизируя своими переливами. Каким-то образом Виктор помнил произведение наизусть, и потому Эйке мог только наблюдать за скользящими по клавишам из кости пальцами, смотреть, как желтеющий лак слегка блестит под светом ламп в помещении, и оставляет неровные тени от бороздок, выбитых ногтями за столько лет. Внезапно пение труб прекратилось, хирург отвернулся от клавиатуры и слегка размял кисти рук. Давно не играл. Времени не было, желания особо тоже после училища, в которое его отправили родители. Но его технический склад ума отлично сочетался с нотной грамотой и фортепиано. И скрипкой. К ней он вряд ли когда-нибудь прикоснется вновь, забыв о ней, как о страшном сне. — Что скажешь? — Прекрасно, как и всё, что создано твоими руками. — Нет, Феликс, скажи честно, — Тот редкий случай, когда он из декорации становится инструментом. Ещё реже – человеком. ← Хриплое дыхание у собственного уха ещё никогда не пугало так сильно. Человеческое дыхание. Которое человеку, впрочем, не могло принадлежать. Неисправимый, своевольный, несгибаемый – вот, что не нравилось партии. Вот, что сначала их привлекло, а затем заставило отказаться как от, как от- как- Вот, почему он лежит на холодном операционном столе, в окружении мертвых. Ему там самое место. Бунтарская его натура и кипящая кровь должны быть взяты под контроль, но что станет последней каплей для непокорного духа и сильного тела? Загнанный в угол чужих ожиданий Виктор знал по себе, чего стоит несогласие. И потому восхищался этим человеком. Они одинаковы в своих идеях, в самой их сути. Он так давно надеялся найти кого-то, кто его поймет. Действительно поймет, а не будет бездумно кивать головой, соглашаясь с любыми словами. О, это прекрасное чувство единения! Феликс лежит на операционном столе. Ему дурно, свинцовые веки закрываются сами собой, но если он уснет – умрет. Он знал эту слабость, обманчиво безобидную, которую легко спутать с простой усталостью. То – усталость в горах у самой вершины, то – развивающийся по телу жар при обморожении. Лоб покрыт испариной, словно при лихорадке, тело ломит, а сквозь бледную кожу легко разглядеть рисунок вен на его лице и шее. И ангел, спустившийся к нему с небес, озарённый светом хирургической лампы, медленно снимает перчатки, убирает с лица маску, наклоняется ближе. Теплой рукой касается разорванной кожи на щеке, погружает пальцы в кровавое месиво, поворачивает его голову к себе. Просит смотреть на него, но Феликс и не посмеет отвернуться, убрать в сторону свои голубые глаза. Его так нежно гладят по голове, пропуская волосы сквозь пятерню, разделяя на пряди, а губ дотрагиваются пальцы. Влажные, теплые, они медленно, осторожно обводят нижнюю губу, оставляя после влажный след, затем верхнюю, так, словно это была помада. Но у крови на его губах другой вкус, жёсткий, металлический. И когда его ангел смерти спускается к нему ближе, он, как и полагается хорошему верующему, принимает его дар, его поцелуй.