I wanna rot in your arms

С ним всегда было что-то не так. Что-то неуловимое, но в то же время очевидное, что люди чувствовали скорее на инстинктивном уровне, нежели могли опознать с первого взгляда. Что-то сродни непропорциональному лицу, или залысинам, или слегка хромающий походке, которые в глаза сразу не бросаются, но кричат о том, что в этом теле есть какое-то уродство. И все бы ничего, если бы на самокопание и самоанализ не нужно было тратить столько времени, сколько пришлось ему. Впрочем, это могла быть и банальная невнимательность. Или нежелание принимать правду. Или все вместе, приправленное сомнениями и установками, запечённое в печке строго родительского воспитания. В конце концов, стоило признать, что он был абсолютно слеп, когда добровольно отказывался видеть, как хотят оказаться в его компании и как сильно желают его внимания. Это был сороковой год. И он отлично помнил день, когда перед очередным отъездом разругался с женой, как никогда. Её давно начали постоянные командировки, секретные задания и прочая хрень, о которой Феликс никогда не рассказывал, кроме как в очень общих чертах. — Ну так и вали к своим любовницам, урод! — Да уж лучше с любовницами быть, чем с тобой! Но она остынет и простит, а Феликс вернётся домой через неделю или две, словно и не уезжал никуда. Они с Меттэ были вместе ещё в школьные годы. Как-то так повелось, что всю юность они провели рядом, потому ни у кого не возникало вопросов, стоило ли им заключать брак. И всё это время в воспоминаниях Феликса осталось каким-то скомканным и невнятным, как расплывшаяся от слез тушь в тетрадке, превратившая неправильно написанное слово в неразличимый артефакт. Их, конечно, никто не заставлял идти и клясться друг другу в верности до гроба, но спрашивать о дате свадьбы не стеснялись и подшучивать тоже. Теперь идиллия рушилась у всех на глазах, а скандалы по пустякам и ссоры превратились в нечто обычное. Они не хотели оказываться в таком положении, но и разойтись, как в море корабли, уже не были в состоянии. Меттэ обожала выводить его из себя, смотреть, как он краснеет от злости или обиды, и продолжать сыпать соль на не заживающие раны. Тогда Феликс решил, что стрелки его морального компаса можно выдернуть с корнем из механизма. Зачем играть в хорошего мужа, если в этом нет необходимости? Меттэ его ненавидела. В тот странный день, слегка волнительный, пасмурный, Феликс выходил из квартиры с мыслью о том, что сегодня все будет иначе. → — Так, что ты думаешь? — По поводу? — Твоя жена, — Виктор, сделав небольшую паузу и дав краткий миг на размышления, кивнул на кисет, Феликс разрешил взять, — Раз уж вы терпеть друг друга не можете. — Я не знаю, — Удивительно, как с этим человеком было легко и приятно говорить, даже когда разговор оказывался трудным, — Может разведусь, если придумаю, как это безболезненно сделать. Виктор вздохнул, собрав самокрутку с хорошим, дорогим табаком, закурил, передал человеку, лежавшему в его кровати посреди нигде и словно вне времени. Здесь не было дня или ночи, только редкие перерывы между работой. Но не для них. Феликс стряхнул пепел, оставляя тлеющий бычок в пепельнице, которую нашли специально для него. Больше никто из офицеров не курил. По крайней мере столько. — А ты хочешь? — Не знаю, — Было неловко смотреть на Виктора снизу вверх, пока тот сидел на кровати, повернувшись к нему через плечо. Феликс вытянулся, положив руки за голову, скрестив ноги. Он уставился в потолок. Побеленный, слегка потрескавшейся местами, неровный. Но долго его рассматривать не вышло. Взгляд то и дело возвращался к хирургу. — Не может же она тебя ненавидеть просто так, — Взгляды встречаются, но солдат вновь смотрит в потолок, — Если вообще ненавидит. — Не тебе судить. Ты не был женат. — Феликс, не переводи тему, — Хирург вздохнул вновь, — Тебя действительно ничего не смущает? — А что должно? — Ему хотелось возразить, но следующая фраза заставила Виктора застыть и уставиться на солдата, — Она изменяет мне с нашей соседкой! — Будь я твоей женой, я бы сделал то же самое. — Не смешно. — Никто и не смеялся, — Солдат теперь смотрел на Виктора неотрывно, впрочем, ничего сказать больше не мог. Правой рукой дотронуться к плечу хирурга, потянуть слегка на себя. И Виктор повернулся, упёрся по обе стороны от чужой груди сухими ладонями, покрытыми мелкими трещинками от спирта и медикаментов. Поцеловать его не удалось. Хирург отвернулся от чужого лица и слегка отдалился. — Ты обиделся что ли? — Нет, — Это было неправдой, притом плохо скрываемой, — Но, должен сказать, ты поступаешь сейчас очень глупо. Виктор поднимается с кровати, слегка потягивается, и солдат наблюдает за ним со спины, смотрит на редкие родинки, разбросанные будто городами на ещё не готовой карте. Брюки, сшитые когда-то на заказ, теперь на нем сидели слегка мешковато, и это было заметно даже несмотря на попытку их подшить. Надев первый попавшийся под руку свитер он вышел из комнаты, пропитанной запахами сухих трав и медицинских препаратов. → Когда пришло осознание, было уже поздно. Поздно метаться и пытаться исправить то, что, впрочем, в исправлении не нуждалось. Но подобраться ближе страшно. Горящим костром ощущался каждый всплеск воспоминаний, каждое фантомное касание языками пламени проходилось по его рукам, шее, лицу, и хотелось сорвать с себя столь легко воспламенившийся слой, который, если когда и догонит, то будет ещё долго тлеть, заполняя едким дымом – ненавистью – все его тело, превращая его нечто хрупкое, в уголь. В каждую последующую командировку, которых, впрочем, становилось все больше с каждым месяцем, здание, в котором он проводил так много времени, все больше опускало потолки над ним и сдвигало стены, будто желая раздавить. Такому, как он, здесь быть не позволено, такому, как он, здесь не место, и он, сколько бы ни пытался врать себе и торговаться с Богом, церкви не принадлежит. Дышать в этом месте было просто тяжело. Запахи душили, света было всегда недостаточно, даже днём, даже с включенными лампами во всех громадных залах. Не такой судьбы ждали себе старинные стены и фрески, статуи и витражи. С каждым новым появлением здесь Феликса, они становились всё угрюмее и печальнее, святые больше не были собой, но протягивали к нему руки, печально устремляя взгляд вверх, будто там было что-то помимо пыльных электрических ламп. Приятно думать, даже в час агонии, что от него – Феликса – это место зависело больше всех, и чем больше ему тошно от себя ли, от того, что происходило вокруг, тем больше церковь разрушалась, трансформируясь в нечто гротескное, еле походившее на само себя. Сегодня над шпилями долго кружили вороны. Гремя голосами вились над его беспокойной головой, провожая от остановившегося неподалеку черного автомобиля до небольшой покосившейся от старости дверки, ведущей внутрь. На пороге стоял Виктор. Как всегда в своей лучшей одежде, которую только было возможно найти в подобном вместе. Слегка беспокойный взгляд, чуть нахмуренные светлые брови. — Что-то ты зачастил с визитами, — Снимает с плеч мужчины чуть повыше пальто, оставляя висеть на одиноком крючке у двери, — Неужели начальство требует отчётов? — Нет, я... Я приехал по собственной инициативе. Это ведь не доставит проблем? — Виктор только пожал плечами, и Феликс расценил это как согласие. Вороны кричали так громко, что солдат еле подавил в себе желание закрыть голову руками и сжаться в клубок, как в детстве пряча лицо в колени, зажмуриваясь от страха. Ребенком он был ужасно боязлив, в особенности сильно он боялся грозы, а перед грозой птицы всегда нервничали, и это предзнаменование он нес с собой и по сей день, ругая себя за слабость. От грома болели уши. — Так, ты хотел о чем-то поговорить? — Хирург мог только предполагать, уводя за собой вслед слегка нервничающего Феликса, который сегодня выглядел в особенности помятым. Форма казалась ему великоватой, тяжёлой, сидела неправильно, словно с чужого плеча снятая. И вид его был потерянным, хотя не зная Феликса, определить его нервозность было бы проблематично. Вороны. Он и сам походил на птицу, готовую сорваться с места и упорхнуть в любой момент. — Ничего конкретного, просто- Не успевает он договорить, как во всем здании гаснет свет. Виктор вздыхает где-то неподалеку в темноте, просит дать спички. От них света было болезненно мало, но и так сойдёт, чтобы дойти до главной залы, где до сих пор стояли свечи. Хирург зажигает несколько в лампах, висевших вдоль стены, и от танцующего пламени в стороны расходится еле заметное, теплое свечение, а по углам с металлическим скрипом прыгают тени, зажигая искрами, выбиваемых из железа в их конструкциях, новые и новые огоньки. Замена огниву. И стоило комнате перестать утопать во мраке сумерек, как тяжелые тени отступили, удаляясь в глубь коридоров и катакомб – продолжать работать там, где можно обойтись и без электричества. Феликс впервые вздрогнул от звуков, издаваемых экспериментами, отчёты о которых он и составлял, причем довольно давно и пока успешно. Абоминация из плоти и крови. Издалека послышался шорох виниловой пластинки, готовой в любой момент настроиться и зазвучать тихой мелодией. Шипение с лёгким треском продлились всего несколько секунд, и вот неспешно переваливается с ноты на ноту тягучий вальс. Феликс смотрит на того, кто стоит в метре от него, так непохожий на человека, но гораздо больше – на призрака или вампира, в которых Феликс, конечно же, не верил. Но лёгкая аура дурного, кошмарного сна окутала это место еле заметной дымкой, и оставалось только вдохнуть этот туман, погрузившись в дрёму, позволяя показаться на поверхности воды сознания очертаниям страхов и желаний. Ему в последнее время мало что казалось реальным. Виктор убирает волосы с лица, протягивает к нему руку. — Может, потанцуем? — И, поддаваясь той странной, необъяснимой логике царства Морфея, Феликс сначала прислушивается к музыке, к эху в сводах, бегущему вдоль по колоннам, словно по рельсам, устремляясь вверх, чтобы разбиться фейерверком звуков о купол. Чужое лицо в подобном свете напоминало деликатно нарисованную картину, на полотне которой не видно ни единого движения кисти. Вряд ли сам солдат выглядел иначе. — Честно говоря, я довольно неуклюжий, — В голове вопросов не возникало. Все казалось правильным. Таким, каким оно должно было быть всегда. Было естественным протянуть руку в перчатке в ответ, чтобы пронаблюдать за тем, как её медленно стягивают с его аккуратной, будто форфоровой кисти. — Это не проблема, — Виктор оказывается ближе, всего в небольшом шаге, и теперь видна их разница в росте. Небольшая, всего в несколько сантиметров, но она уже позволяла смотреть на хирурга сверху вниз. — Только если ты настаиваешь, — Мурлычет слегка с запозданием тем особенным тоном, который нарочно не воссоздать. Рука в руке, но ненадолго, прежде чем пальцы одной ладони проскользят по второй, от запястья вверх, по проглядывающим венкам на бледной коже, по линии жизни, на мгновение останавливаясь у чужих пальцев, только чтобы осторожным, но настойчивым, плавным движением переплести их, сложив в замок. Шаги первые тянутся за музыкой, спотыкаются, но в конце концов начинают попадать в такт все чаще. Вторая рука в кожаной, черной перчатке лежит на чужом плече, слегка покатом, гордом. Шаг-два-три, раз-два-три... Он уже не считает про себя, и губы не подрагивают в попытках проговорить ритм. Носки лакированных туфель сияют от света огоньков свечей, расположившихся на ещё не убранных скамьях, крышке клавиатуры органа, в подсвечниках, вдоль стен, у колонн, и кое-где в люстрах под потолком. И если ангелы знали, как счастлив он был, стоило им остановиться, когда в последний раз проделала иголка граммофона по пластинке, коснуться губами чужих губ, то пусть сообщат ему об этом лично, низвергая в ад. → Зал при свечах остался прежним, таким же темным, слегка таинственным местом, и в трубах органа отражались медью маленькие огоньки свечей. — Не хочешь со мной потанцевать? — Виктор протягивает ему руку, и мужчина напротив легко, печально усмехается, — Как тогда? — А ведь я всё такой же неуклюжий, — И он смотрит вниз, с высоты своего роста туда, где должны были быть ноги. Начищенные металлические балки блестели от теплого света маленьких огоньков, танцующих от того, как воздух гуляет по коридорам. — Это не мешает мне тебя пригласить, — Но Феликс на него не смотрит, головы не поднимает, ведь чувствует, как по щекам и носу начинают медленно стекать вниз крупные соленые слезы. Их тут же утирают рукавом новой рубашки. Ах, как он был щедр и милосерден, саркастично подметил солдат, но ничего не сказал. — Значит, это все ещё не проблема? — Его голос слегка дрожит. Замёрзшие, перебинтованные после порезов и ссадин пальцы скрывают перчатки. Его перчатки на чужих руках. Уму не постижимо. Но болят как свои родные. — Нет, не проблема, — И Виктор протягивает руку, но Феликс одергивает, прижимая к себе. — За что ты так со мной? Я ведь любил тебя, — Вопрос риторический. Он прекрасно знал ответ. Ответ от Виктора. Возможно, даже искренний. "Когда тебя ударило током, ничего не оставалось, кроме как вернуть тебя через операцию". И да, Феликс прекрасно знал, что без металла в теле эксперимент не удастся вернуть к жизни, и он подходил по всем параметрам к одному из сложнейших и кропотливейших экспериментов, и ему пришлось играть роль послушной куклы, чтобы его не растерзали остальные. Но, сука, как же было больно, блять! Им обоим. Феликс этим пользовался. Почти злорадствовал, замечая в уголках чужих глаз подступающие слезы, когда он начинал давить на жалость. Может, так себя чувствовала Меттэ? Так ли ощущается рок госпожи случайности и суд фрау несправедливости? Так ли рвет на части сердечную мышцу бессилие? Что-то неуловимое заставляло его надеяться – нет, ни в коем случае не верить, а лишь надеяться – на то, что у Виктора тоже не было выбора. Что он мог только в кратчайшие сроки закончить проект, лишь бы успеть до точки невозврата, когда эксперимент полностью теряет разум и сознание, оставляя после себя лишь пустую, лишённую идей оболочку. Радовало одно – кажется, Виктор действительно жалел о том, на что обрёк самого близкого ему человека, но подарить ему покой во второй раз, думалось ему, окажется ещё большим мучением и издёвкой. Феликс хотел жить. Черт возьми, он обожал жизнь, и лишился всего, о чем мечтал и к чему тяготела его душа. И часто Виктору казалось, что будь он верующим, он бы благодарил бога каждый день за то, что послал ему личного палача. — И все ещё люблю, — Вот же он, тот источник, от которого всё его нутро покрылось слоем ржавчины. Стоит перед ним, наблюдает. — Что ж, раз уж ты настаиваешь... — Медленно и методично солдат избавляет себя от оков, без которых, однако, жить не мог. Скрипят в длинных, тонких балках механизмы, щёлкают затворы, когда он выпрямляется и критически осматривает собственную руку. Всё повторяется ещё раз. Пара ногтей черные – под ними скопилась застоявшаяся кровь, но пальцы почти не болят. Остальные пока в целости, впрочем, вдоль каждого можно найти пару светлых полосочек шрамов. Вторая рука выглядит немногим лучше. Они загрубели. Какая потеря. Но Виктор все с тем же лёгким трепетом берет его руку в свою, крепко сжимает, чтобы солдат не упал, потеряй он равновесие, которое искусно научился держать. Он всё надеялся, что сумеет выбраться, сбросив всё то, что его здесь держит, но так и не смог решиться, а после – уже не хотел. Клац-клац. Звенит металл по холодному полу, эхо оглушает. Он всё ещё слегка выше, так, что носом хирург мог бы коснуться его плеча. Те же осторожные шаги, только не было в них той плавности и мягкости, к которой они должны стремиться. Жаль. А не произнесенные в тот вечер слова почти выбрались на волю. Я хочу б̶ы̶т̶ь̶ гнить в твоих руках.